Помоги проекту - поделись книгой:
В ответ – легкий намек на улыбку.
– А Поля Маргерита?
Этот Пьеро, сидящий напротив, поднимает указательный палец и качает им из стороны в сторону, как бы говоря:
– Я понимаю, – говорю я.
Он перестает качать пальцем и протягивает в мою сторону ладонь, мол, продолжай. Рука на миг опускается, а потом он поднимает уже обе руки, ладонями вверх, загребая воздух к себе: он хочет услышать все.
И я начинаю рассказывать о потрясающем представлении Поля Маргерита, может быть, самому Полю Маргериту, но так, словно это не он, а кто-то другой. Я почти не слышу себя. Мысленно я перенесся в тот душный, крошечный театрик в парижском предместье, в тот летний вечер тридцать лет назад, и Пьеро в белом костюме и белом головном платке совершает преступление, ужасное, но вместе с тем идеальное, ведь его так и не раскрыли. Строгие задники сцены, обозначающие похоронное бюро, – густого черного цвета. На одном из них – огромный плакат с некрологом почившей в бозе Коломбине, супруге безутешного Пьеро; на другом – портрет несчастной усопшей. Рассказывая об убийстве, Пьеро играет и себя, и свою жену. Нет. Там было нечто большее. Даже ребенком я был заворожен этими образами внутри образов. Автор Поль Маргерит пишет сценарий для пантомимы, в которой актер Поль Маргерит играет Пьеро, который играет себя самого и свою жену, воссоздавая событие, в котором клоун становится убийцей, а его жена – жертвой.
Сначала, еще в одиночестве, Пьеро мучительно размышляет о том, почему он должен убить жену. Она его унижала. Она им пренебрегала. Хуже того: она завела любовника. Она предала Пьеро, превратила его в рогоносца, в посмешище. Потом он обдумывает варианты, как ему ее убить. Может, взять веревку и задушить? Но он представляет ее лицо, посиневшее, с выпученными глазами и вывалившимся языком… Нет, это невыносимо. Зарезать ножом? Слишком много крови. Реки крови. Отравить? Будут судороги и рвота. Застрелить? Слишком шумно. Соседи услышат и вызовут полицию. Перебирая в уме варианты, Пьеро мечется, как в лихорадке, спотыкается и ушибает ногу. Видно, что ему больно. Он снимает башмак, растирает стопу и начинает смеяться, невзирая на боль, которую пытается унять. Он щекочет себя и смеется – истерично, отчаянно. И вдруг умолкает. Теперь он знает, что делать.
– А дальше – гениально, – говорю я клоуну, сидящему напротив. –
Хотя смех и слезы передаются средствами пантомимы – совершенно беззвучно, – вся сцена убийства отдается оглушительным, страшным звоном в моей голове двенадцатилетнего мальчика. А когда Коломбина умирает, в голове, в мозгу нынешнего взрослого человека, уже мелькает мысль…
Я боялся ее. Прятался от нее. И теперь она меня настигает.
Я не слышал себя, пока говорил, обращаясь к Пьеро на открытой веранде в Ницце, но когда вдруг умолк, то услышал свое молчание. И в том маленьком театрике в Вальвене, когда Коломбина уже мертва, я внезапно вижу другую пантомиму, и она разыгрывается рядом со мной.
Повернув голову, я смотрю на отца.
На его мускулистую тушу. На его красный раздутый нос заядлого выпивохи. Рыхлый, рябой красный нос. Но при всем том мой отец был человеком неглупым. Торговал биржевыми акциями. В чем-то даже был тонкой натурой. Отец пугал меня и завораживал. Вот и сейчас, я смотрю на него с обожанием и страхом. В тот день он надел черный шерстяной костюм и рубашку с большим отложным воротничком из черного атласа. Он полностью сосредоточен на происходящем на сцене. Весь поглощен действием. Отец часто водил меня в театр.
Он чувствует, что я на него смотрю.
Зрители в зале ахают и смеются. Пантомима на сцене идет своим чередом, но отец поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются. Я не понимаю, что отражается в его глазах, но они горят тем же лютым огнем, каким горели секунду назад, когда он смотрел на Пьеро.
Я отвожу взгляд.
Тот вечер в театре. Это мой последний вечер с отцом. Больше я никогда в жизни его не увижу.
На следующий день моя мама мертва – у нее свернута шея.
Отец бесследно исчез.
Я борюсь с этими воспоминаниями. Широко открываю глаза, пытаясь вернуться к реальности. Веранда отеля «Сплендид» в Ницце. Китайские фонарики. Сумерки цвета берлинской лазури, только что растворившиеся в темноте. Клоун. Хмурый, суровый клоун. Я чувствую, как мои губы растягиваются в фальшивой улыбке, будто я тоже клоун, который пытается как-то отвлечь испуганного ребенка.
И тут Пьеро открывает рот.
– Иди к ней, – говорит он. У него хриплый, надтреснутый голос. Голос, подточенный болезнью, или травмой, или, может быть, севший от длительной нагрузки. Я думаю:
Он передергивает плечами. Его раздражает, что я медлю.
– Будь осторожнее, – говорит он. – Тебе надо к ней.
Его рот, обагренный алой киноварью, застывает в хмурой усмешке.
Я понимаю. Внутри все сжимается. Каким же я был дураком!
Я уже на ногах. Пробираюсь к выходу с веранды, лавируя между другими посетителями ресторана, мужчинами в вечерних костюмах, женщинами с оголенными плечами, захожу в холл гостиницы, иду к лифту, скользя по мраморному полу, стараюсь не бежать, изо всех сил сдерживаю себя. Мое лицо. Оно застыло маской мима. Кажется, кожа натянута до предела. Я думаю:
Я прибавляю шаг. Огибаю конторку портье, заворачиваю в коридор, ведущий к решетчатой металлической двери лифта. Кабинки нет. Я решаю не ждать, а подняться по лестнице. Мчусь наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Я быстр и силен, я стремителен, как огонь, что пылает в моей груди. И вот я уже в коридоре, уже иду к нашему номеру.
Но, подходя ближе к двери, я резко замедляю шаг. Если она мне неверна, не надо, чтобы она слышала, как я подхожу. Я застану ее врасплох, разоблачу. Я замираю на месте. До двери всего два шага. Но я жду. Пытаюсь отдышаться. У меня дрожат руки. Мне надо успокоиться.
И я спокоен. Достаю из кармана ключ. Еще мгновение назад я горел, как в огне, но теперь я спокоен, холоден и собран.
Я подхожу к двери.
Прижимаюсь к ней ухом и слушаю.
Ни звука.
Я подношу ключ к замку под дверной ручкой. Моя рука тверда, словно я держу кисть: только что набрал краску и готов нанести на чистый холст первый мазок.
И вот ключ вставлен в замок, плавно, беззвучно. Свободной рукой я берусь за дверную ручку. Делаю глубокий вдох и поворачиваю одновременно ключ и ручку. Открываю дверь. Тихо-тихо.
В гостиной пусто. Мой мольберт стоит у окна. Дверь в нашу спальню слегка приоткрыта, из щели сочится желтый, как моча, электрический свет. Из спальни доносится тихий смех Соланж, потом шорох одежды и мужское кряхтение.
Я подхожу к двери в спальню и исполняюсь бесконечным, печальным спокойствием. Толкаю дверь и вхожу.
Да, это правда.
Они стоят у изножья кровати, Леклер держит Соланж в объятиях, прижимается к ней всем телом, а она выгибает спину, отклоняясь назад, словно сейчас упадет на постель, ее руки, обхватившие его синюю спину, кажутся ослепительно белыми. Он целует ее в губы, но она видит меня краем глаза, а потом уже смотрит на меня в упор и замирает. Он это чувствует и приостанавливается. На мгновение они застывают передо мной, словно позируют для картины.
Потом она резко сжимает кулаки и делает вид, что колотит его по спине. Они отрываются друг от друга. Леклер оборачивается ко мне и выпрямляется, демонстрируя военную выправку.
У меня мелькает безумная мысль, что мне придется с ним драться.
Но он вдруг моргает и ежится, словно его обдуло студеным ветром, и говорит:
– Все не так, как вы думаете. Она меня соблазнила.
Он щелкает каблуками, идет прямо на меня, мимо меня и исчезает из спальни.
Соланж снова врет, снова актерствует. Я даже и не надеюсь запечатлеть на холсте – при всех моих художественных талантах – непередаваемо сложное выражение ее лица, когда она лихорадочно соображает, как ей отвертеться, вырабатывает план спасения, и боится за свою жизнь, и раскаивается в изменах: не только в той, что сорвалась сейчас, но и в дюжине других, осуществившихся раньше, – и она видит, она понимает, что у меня открылись глаза на ее вероломство, пусть и задним числом.
В комнате жарко, Соланж такая красивая, она – моя Муза, и я медлю в сомнениях. Но потом на меня словно обрушивается столб ледяного, до боли студеного воздуха, и вся моя страсть к этой женщине – томление плоти в единстве с творческим духом – вмиг замерзает и разбивается вдребезги, я стремительно прохожу через комнату, так стремительно, что Соланж даже не успевает измениться в лице, и вот мои руки уже смыкаются на ее горле, и я смотрю, как они давят, сжимаются все сильнее и сильнее, и, отнимая у нее жизнь, я разглядываю свои пальцы – над ними синева, – а потом вижу ее алый рот, разверстый в беззвучном крике.
Наконец она мертва.
Я отпускаю ее, и она падает на кровать.
Мне в ноздри бьет запах.
Грим и «Житан».
Я оборачиваюсь.
Пьеро стоит у меня за спиной на расстоянии вытянутой руки. Стоит с мрачным, торжественным видом.
Он кивает, кладет правую руку себе на горло, что-то хватает под подбородком, его рука поднимается вверх, и белизна поднимается вместе с ней. Белизна – его кожа. И плоть под кожей. Он снимает ее, точно маску, и обнажаются кости шеи, потом – нижняя челюсть, рука поднимается, вот уже показались зубы, скулы и красный, мясистый нос. Рука поднимается еще выше. Последнее усилие – и Пьеро срывает с себя клоунское лицо. Остаются лишь серые кости и пустые глазницы. Только нос не истлел, почему-то остался нетронутым. Красный раздутый нос заядлого выпивохи. Рыхлый, рябой красный нос.
Как и положено черепу, он скалит зубы в улыбке.
Я не в силах заставить себя улыбнуться в ответ.
– Папа, – говорю я. – Что мы наделали?
Ли Чайлд
Правда о том, что случилось[12]
Я остался вполне доволен тем, как давал показания. Ответы были краткими и точными. Я превосходно держал себя в руках. Не сказал ничего такого, чего не должен был говорить. Воспользовался уловкой, которой меня давным-давно научили, – прежде чем отвечать на вопрос, сосчитать до трех. Фамилия? Раз, два, три – Альберт Энтони Джексон. Уловка снижает риск поспешных и неразумных ответов, поскольку дает время подумать. Те, кто задает вопросы, начинают выходить из себя, но ничего не могут поделать. Клятва не требует говорить правду, только правду и ничего кроме правды ровно через три секунды после того, как адвокат противоположной стороны закроет рот. Попробуйте сами. Не исключено, что настанет миг, когда эта уловка поможет вам прикрыть задницу. Но иногда человека так и тянет ляпнуть что-нибудь неразумное. Как в моем случае в то утро. Намерения председательствующего были очевидны: его первый вопрос не по процедуре, а по существу прозвучал так: «Почему вы не на военной службе?» Словно я трус или какой-нибудь извращенец. Как я полагаю, целью было подорвать ко мне доверие, на случай если мои показания станут когда-нибудь известны.
– У меня деревянная нога, – ответил я.
Это сущая правда. Не после Пёрл-Харбора или в результате ранения в бою. Если честно, в штате Миссисипи на меня наехал «форд» модели «Т». Узкий деревянный обод, ненадувная шина, раздробленная голень и только один сельский врач на многие мили вокруг. Он выбрал самый легкий способ лечения из всех – отхватил мне ногу сразу под коленом. Всего и дел. Но армии я оказался не нужен. И флоту тоже. Им требовались все остальные. Я же понадобился другим. Летом 1942 года ФБР подыскивало рекрутов. Моя нога их нисколько не волновала. Кленовая, как бейсбольная бита. Меня и спрашивать о ней не стали. Малость подучили, выдали значок и пистолет и выпроводили в мир.
Поэтому год спустя я был при оружии, хотя и не в регулярной армии. Но адвоката это нисколько не смутило.
– Печально слышать о вашем несчастье. – Фраза была произнесена с таким неодобрением и даже осуждением, словно все произошло из-за моей халатности или я даже спланировал аварию, чтобы увильнуть от армии. Но потом мы недурно поладили. Он главным образом задавал вопросы по процедуре расследования, а я, сосчитав до трех, на них отвечал и к четверти двенадцатого покинул кабинет. Шел, как уже сказал, в хорошем настроении, пока в коридоре меня не сцапал Вандербилт и не заявил, что мне придется дать еще одно.
– Еще одно что?
– Показание, – ответил он. – Но не по-настоящему. Никакой присяги. Никакой ерунды. Без протокола, только для наших архивов.
– А что, необходимо, чтобы в наших и их архивах хранилась разная информация? – спросил я.
– Решение принято, – отрезал Вандербилт. – Нужно, чтобы хоть где-то была зафиксирована правда.
Он отвел меня в другой кабинет, и там мы прождали двадцать минут, после чего появилась готовая делать записи стенографистка – полная, крепко сбитая женщина лет тридцати, волосы светлые с медным отливом. Я решил, что она неплохо бы смотрелась в купальнике. Разговаривать она не захотела. Затем пришел начальник Вандербилта – Слотер. Он утверждал, что родственник Эноса Слотера из бейсбольного клуба «Сент-Луис кардиналс», но ему никто не верил.
Мы сели. Слотер дождался, когда пышка заточит карандаш, и начал:
– Приступим. Выкладывай.
– Все? – спросил я.
– Для наших внутренних целей.
– Это была идея мистера Хоппера, – сказал я.
С обвинениями лучше никогда не мешкать.
– У нас не охота на ведьм, – заявил Слотер. – Начинай сначала. Для последующих поколений.
Раз, два, три.
– Альберт Энтони Джексон.
– Должность?
– Временный специальный агент ФБР, прикомандированный до окончания войны.
– К чему?
– К тому, где мы сейчас.
– И что это такое?
– Проект, – ответил я.
– Его название?
– Группа по разработке материалов.
– Новое название?
– Нам позволено его произносить?
– Да расслабься ты Джексон, – взорвался Слотер. – Ты среди друзей. Не под присягой. Тебе ничего не придется подписывать. Все, что от тебя требуется, – устный рассказ.
– Зачем?
– Мы не навсегда останемся эдакой модной штучкой. Рано или поздно на нас наедут.
– С какой стати?
– С той, что мы за них стараемся. Но они не хотят делиться с нами успехом. – Слотер стал раздражаться.
– Ясно, – буркнул я.
– Так что нам лучше держать нашу версию наготове. Итак, название проекта?
– Манхэттенский.
– Твои обязанности?
– Обеспечение безопасности.
– Успешно выполняются?
Поделиться книгой: