На солнце или в тени (сборник)

– Не знаю, приятель, – сказал мертвый Король. – Думай сам.

Стивен Кинг

Я вовсе не удивился, когда узнал, что у Стивена Кинга нет времени написать что-то для антологии, и все же он не отказался с ходу – из уважения к большому художнику, которому посвящен этот сборник. «Я люблю Хоппера, – написал он, – и попробую найти время, но ничего не обещаю». Позже он выбрал картину, о которой хотел написать, – существовал очень малый шанс, что время все же найдется. «Я возьму «Комнату в Нью-Йорке». У меня дома даже есть репродукция. Чем-то эта картина меня привлекает». Очевидно, влечение оказалось неодолимым, и «Музыкальная комната» тому подтверждение.[24]

Музыкальная комната[25]

Супруги Эндерби сидели в музыкальной комнате – так они ее называли, хотя это была просто лишняя спальня. Когда-то они полагали, что здесь будет детская для крошки Джеймса или Джил Эндерби, но после десяти лет безуспешных стараний стало вполне очевидно, что долгожданный ребенок не появится из ниоткуда. Они смирились с бездетностью. Зато у них была работа: прямо подарок судьбы в эти непростые времена, когда людям приходится отстаивать очереди за бесплатным супом. На их долю тоже выпадали тяжелые периоды, это правда, но когда находилась работа, они могли позволить себе не думать ни о чем другом, и это устраивало их обоих.

Мистер Эндерби читал «Нью-Йорк джорнал американ», новую ежедневную газету, которая начала выходить с полгода назад. Вроде как бульварная газетенка, а вроде и нет. Обычно он начинал с комиксов, но когда у них была работа, он первым делом просматривал городские новости, особенно полицейские сводки.

Миссис Эндерби сидела за пианино, которое им подарили на свадьбу ее родители. Иногда она трогала пальцем клавиши, но не нажимала. Сегодня в музыкальной комнате звучала лишь симфония ночного города, лившаяся в открытое окно: шум уличного движения на Третьей авеню. Третья авеню, третий этаж. Хорошая квартира в добротном кирпичном доме. Они редко слышат своих соседей сверху и снизу, а соседи редко слышат их. И это только к лучшему.

Из стенного шкафа донесся глухой удар. Потом еще один удар. Миссис Эндерби поставила руки на клавиши, словно собравшись играть, но удары прекратились, и она снова сложила руки на коленях.

– По-прежнему ни единого слова о нашем добром приятеле Джордже Тиммонсе, – сказал мистер Эндерби, шурша газетой.

– Может, стоит проверить олбанийский «Геральд», – предложила она. – Кажется, он есть в киоске на углу Лексингтон-авеню и Шестидесятой.

– Зачем? – спросил он, наконец открывая раздел комиксов. – Мне хватает «Джорнал американ». Если мистера Тиммонса объявили пропавшим без вести в Олбани, пусть там его и ищут те, кому это надо.

– Хорошо, дорогой, – сказала миссис Эндерби. – Я тебе доверяю.

У нее не было причин ему не доверять – до сих пор все шло как по маслу. Мистер Тиммонс был у них уже шестым гостем в специально укрепленном стенном шкафу.

Мистер Эндерби хохотнул:

– Братишки Катценьяммер опять учудили. На этот раз поймали Капитана на незаконной рыбалке. Собственно говоря, он палил сетью из пушки. Кстати, довольно забавно. Хочешь, я тебе почитаю?

Прежде чем миссис Эндерби успела ответить, из шкафа донесся еще один удар и какие-то слабые звуки, видимо, крики. Сложно сказать, пока не прижмешься ухом к деревянной двери, а миссис Эндерби уж точно не собиралась этого делать. Она не намерена подходить к мистеру Тиммонсу ближе, чем на то расстояние, на котором стояла ее скамья у пианино – пока не придет время от него избавляться.

– Когда он уже успокоится?

– Скоро, милая. Совсем скоро.

Еще удар – как бы в опровержение сказанного.

– То же самое ты говорил и вчера.

– Похоже, я поторопился, – сказал мистер Эндерби и добавил: – Ого! Дик Трейси снова охотится за Кислым.

– У меня прям мурашки от этого Кислого, – отозвалась она, не повернув головы. – Вот бы детектив Трейси упрятал его в тюрьму навсегда.

– Этого никогда не произойдет, милая. Все поддерживают героев, но помнят злодеев.

Миссис Эндерби ничего не сказала. Она ждала очередного удара. Когда он раздастся – если раздастся, – она будет ждать следующего. Ждать – это самое худшее. Бедняга, конечно же, мучается от голода и жажды; они перестали кормить его и давать воду три дня назад, когда он подписал последний чек, полностью обнуливший его банковский счет. Его бумажник они выпотрошили сразу, там было почти двести долларов. Во времена столь глубокой депрессии двести долларов – хороший куш, а если получится удачно продать его часы, то можно выручить еще двадцатку (хотя она понимала, что это был чересчур оптимистичный прогноз).

Счет мистера Тиммонса в Национальном банке Олбани оказался прямо-таки золотой жилой: восемьсот долларов. Когда пленник достаточно проголодался, он с радостью подписал несколько чеков для обналичивания с пометкой «Командировочные расходы». Возможно, жена и детишки отчаянно нуждались в этих деньгах, ведь отец семейства не вернулся домой из поездки в Нью-Йорк, но миссис Эндерби запрещала себе даже думать об этом. Ей больше нравилось представлять, что у миссис Тиммонс есть богатые родители, имеющие собственный особняк в Олбани, щедрые маменька с папенькой прямиком со страниц романов Диккенса. Они не бросят в беде дочь и внуков, скажем, двух милых мальчишек – очаровательных сорванцов вроде Ганса и Фрица, братишек Катценьяммер.

– Слагго разбил у соседа окно и свалил все на Нэнси, – сказал мистер Эндерби, посмеиваясь. – Клянусь, по сравнению с ним Катценьяммеры – сущие ангелы!

– А какая у него ужасная кепка! – добавила миссис Эндерби.

Из шкафа донесся очередной удар, на удивление сильный для человека, который должен вот-вот умереть от голода. Но мистер Тиммонс был крупным мужчиной. Даже после изрядной дозы хлоралгидрата в бокале с вином он едва не поборол мистера Эндерби. Миссис Эндерби пришлось помочь мужу. Она уселась на грудь мистеру Тиммонсу и сидела, пока он не затих. Приличной женщине такое не подобает, но выбора у нее не было. В тот вечер окно, выходящее на Третью авеню, было плотно закрыто, как всегда, когда мистер Эндерби приводит гостя на ужин. Он знакомится с ними в барах. Он очень общительный, мистер Эндерби, и у него хорошо получается распознавать бизнесменов, изнывающих от одиночества в городе, – мужчин, столь же общительных и всегда готовых завести новых друзей. Особенно таких друзей, которые могут стать выгодными клиентами. Мистер Эндерби оценивал их по костюмам и всегда замечал золотую цепочку для часов.

– Плохие новости, – сказал он, нахмурившись.

Она вся напряглась и повернулась к нему:

– Что случилось?

– Мин Безжалостный взял в плен Флэша Гордона и Дейл Арден. Держит их в шахтах по добыче радия в Монго. А там эти твари, похожие на крокодилов…

До них донесся приглушенный, еле слышный вопль. В тесном, обитом звукопоглощающим материалом шкафу бедняга, наверное, так надрывался, что чуть не сорвал голос. Как у мистера Тиммонса хватало сил так кричать? Он уже продержался на сутки дольше, чем каждый из предыдущих пяти гостей, и его возмутительная, прямо-таки неприличная жизнеспособность уже начала действовать ей на нервы. Она надеялась, что сегодня все благополучно закончится.

Ковер, в который его завернут, уже лежит в спальне, автофургон с надписью «ЭНДЕРБИ ЭНТЕРПРАЙЗЕС» на боку припаркован прямо за углом, с полным баком, готовый к очередной поездке в Пайн-Барренс в Нью-Джерси. Когда они только поженились, фирма «ЭНДЕРБИ ЭНТЕРПРАЙЗЕС» действительно существовала. Депрессия – которую «Джорнал американ» теперь называет Великой депрессией – положила конец этому предприятию два года назад. Но теперь у них есть эта новая работа.

– Дейл боится, – продолжил мистер Эндерби, – и Флэш пытается ее подбодрить. Он говорит, что доктор Жарков…

Теперь раздалась целая очередь ударов: десять, может, двенадцать подряд – в сопровождении таких же воплей, приглушенных, но все равно жутких. Миссис Эндерби представляла бисеринки крови на губах мистера Тиммонса, кровь на его разбитых костяшках. Она представляла, какой тощей сделалась его шея, как исхудало и вытянулось его прежде упитанное лицо, когда тело сожрало собственный жир и мышцы, чтобы выжить.

Но нет. Тело не может поедать само себя, чтобы оставаться живым, верно? Эта идея так же ненаучна, как френология. И как же ему сейчас хочется пить!

– Это так раздражает! – не выдержала миссис Эндерби. – Почему он никак не успокоится? Зачем ты привел такого сильного мужчину, дорогой?

– Затем, что он был еще и состоятельным мужчиной, – мягко проговорил мистер Эндерби. – Я это понял, как только он открыл бумажник, когда мы решили повторить и он сказал, что угощает. Его вклада нам хватит месяца на три. На пять, если будем поэкономнее.

Удар, еще удар и еще. Миссис Эндерби поднесла пальцы к вискам и принялась легонько массировать нежную кожу.

Мистер Эндерби посмотрел на нее с сочувствием:

– Я могу сделать так, чтобы все закончилось прямо сейчас, если хочешь. Вряд ли он будет особенно сопротивляться в его состоянии; особенно после того, как он израсходовал столько сил. Один быстрый удар твоим самым острым кухонным ножом. Разумеется, если я это сделаю, убирать придется тебе. Так будет по-честному.

Миссис Эндерби с потрясенным видом уставилась на него:

– Может, мы и воры, но мы не убийцы.

– У всех будет иное мнение на этот счет, если нас поймают, – проговорил он, как бы извиняясь, но твердо.

Держа руки на коленях, обтянутых подолом красного платья, она сплела пальцы в замок с такой силой, что у нее побелели костяшки, и посмотрела прямо ему в глаза:

– Если нас посадят на скамью подсудимых, я приду в суд с высоко поднятой головой и скажу судье и присяжным, что мы стали жертвами обстоятельств.

– Я уверен, ты будешь весьма убедительна, дорогая.

Еще один удар в дверцу шкафа, еще один крик. Это и вправду уже неприлично. Да, вот самое верное слово для подобной жизнеспособности. Неприлично.

– Но ведь мы не убийцы. Нашим гостям просто недостает самого необходимого, как и многим другим в эти тяжкие времена. Мы их не убиваем: они угасают сами.

И снова вопль человека, которого мистер Эндерби привел домой из «Максорлиса» больше недели назад. Может, это были слова. Может, это была фраза ради всего святого.

– Осталось недолго, – пообещал мистер Эндерби. – Если не сегодня, то завтра уж точно. И мы сможем несколько месяцев вообще не работать. И все же…

Она все так же сжимала пальцы и все так же смотрела на него в упор.

– И все же?

– В каком-то смысле тебе это нравится, я думаю. Не этот этап, а момент, когда мы их берем. Так охотник берет зверя в лесу.

Она обдумала его слова.

– Да, наверное. Мне, конечно же, нравится то, что у них в бумажниках. Мне это напоминает, как папа устраивал поиски кладов нам с братом, когда мы были маленькими. Но то, что после… – Она тяжко вздохнула. – Я никогда не умела ждать.

Снова удары из шкафа. Мистер Эндерби перешел к разделу деловых новостей.

– Он из Олбани и, стало быть, получил по заслугам. Сыграй что-нибудь, дорогая. Это поднимет тебе настроение.

Она открыла банкетку у пианино, достала ноты и сыграла «Я никогда не буду прежним». Потом сыграла «Я хочу танцевать» и «То, как ты выглядишь сегодня». Мистер Эндерби поаплодировал ей и попросил повторить на бис эту третью, и когда отзвучали последние ноты, удары и крики в специально укрепленном стенном шкафу с шумоизоляцией тоже затихли.

– Музыка! – провозгласил мистер Эндерби. – В ее волшебной власти дарить покой встревоженной душе!

Это их рассмешило. Они засмеялись вдвоем, как принято у супругов, которые много лет прожили вместе и давно понимают друг друга без слов.

Джо Р. Лансдейл

Джо Р. Лансдейл – автор более сорока пяти романов и четырехсот коротких прозаических произведений, включая рассказы, новеллы, статьи, рецензии и предисловия к сборникам. Он был редактором дюжины антологий. Некоторые его произведения экранизированы, включая «Бабба Хо-Теп», «Холод в июле», «Рождество с мертвецами» и цикл романов о Хэпе и Леонарде, по которому был снят телевизионный сериал. Лансдейл – обладатель множества литературных премий, в том числе премии Эдгара По, премии Спар, девяти премий Брэма Стокера за свои книги и еще одной – за заслуги в развитии жанра. Лансдейл живет в Накогдочесе, штат Техас, вместе с женой Карен и двумя питомцами – питбулем и котом.[26]

Киномеханик[27]

Многие думают, что работа у меня легче легкого: включаешь проектор и сиди, плюй в потолок. Мало кто знает, что за проектором надо следить в оба – вовремя менять катушки с пленкой, причем менять так, чтобы фильм шел непрерывно, чтобы все было ровненько и без заминок. Если где накосячишь, лента может порваться и будет шлепать хвостом по линзе или, наоборот, застрянет, и ее прожжет лампой. Зрители тут же начнут возмущаться, что отнюдь не на пользу бизнесу и отнюдь не на пользу тебе, шеф все узнает, можно не сомневаться, в зале стоит такой ор, что его только глухой не услышит.

Со мной подобное случается редко, раза два-три я прошляпил конец части, один раз сжег пленку, но мы ее получили уже испорченную. Ее неправильно упаковали, она перекрутилась в катушке, и я никак не мог этого знать. То была не моя вина. Даже шеф понял.

И все-таки смотреть надо в оба.

Я согласен, работа уж всяко приятнее, чем рыть канавы, а я в свое время их вырыл немало, потому как недоучился в школе. Мне оставалось чуть больше года, но пришлось бросить школу в силу некоторых обстоятельств. У человека, не имеющего аттестата о среднем образовании, не так-то много возможностей в жизни.

Я думал, что обязательно доучусь, что когда-нибудь вернусь в школу, сдам экзамены, получу аттестат, но это «когда-нибудь» так и не наступило. Зато с самого раннего детства я проводил много времени в кинотеатре, в кабине киномеханика, старика Берта, который знал моего отца, хотя это было лишь шапочное знакомство. Берт впускал меня через служебный вход, и я бесплатно смотрел кино из проекционной кабины. Берт – замечательный дядька. Он мне очень помог. Я считаю его своим ангелом-хранителем. Он определил мой путь.

Пока я часами сидел у него в кабине, он объяснял мне, как работает кинопроектор. И когда Берт решил выйти на пенсию, его место досталось мне. Тогда мне было двадцать пять. И с тех пор я работаю киномехаником, уже пять лет.

Что еще хорошо: можно бесплатно смотреть кино, хотя есть фильмы, которые я и вовсе не стал бы смотреть, будь моя воля. Если еще раз увижу «Семь невест для семи братьев», со мной, наверное, случится истерика. Я вообще не люблю музыкальные фильмы.

Даже если не смотришь на экран, ты все равно слышишь реплики персонажей, сеанс за сеансом, и если фильм идет в кинотеатре целую неделю, ты волей-неволей запоминаешь все диалоги и можешь их повторить, словно ходячий проигрыватель. Я пытался вставлять в разговор остроумные фразы о парне из фильмов, подкатывая к девчонкам, но мне это ничуть не помогало.

Я не красавец, но и не урод. Просто не умею общаться с женщинами. И никогда не умел. Мой отец нравился женщинам. Он был высоким и статным, с черными кудрявыми волосами, резкими чертами лица и яркими голубыми глазами. Крепкий и мускулистый от физического труда. Женщины от него млели и сами вешались ему на шею. Как только он получал ту, которую хотел, она ему быстро надоедала, как это произошло и с моей матерью, а он уже был готов к новым подвигам и свершениям. Да, отец умел затащить женщину в койку и вытянуть у нее пару-тройку долларов на свои личные нужды. В нем было все, что так нравилось женщинам. До тех пор, пока он их не бросал.

Он всегда говорил:

– К женщинам нужен подход. Все бабы падки на лесть. Поэтому им надо льстить. Они от этого прямо балдеют. Бери любую, какую захочешь. А потом иди дальше. Впереди еще столько непокоренных вершин.

Такой он был, мой отец.

А Берт говорил по-другому:

– Мужик, который гордится, что может любую уговорить лечь с ним в койку, считает, будто только это и важно. Будто это и есть любовь. Но все должно быть иначе. Мы с Мисси женаты уже полвека, и хотя нам давно неинтересно стаскивать друг с друга исподнее, нам по-прежнему приятно видеть друг друга за завтраком. Это, сынок, дорогого стоит.

Так, если вкратце, Берту виделись отношения с женщиной.

И было еще кое-что. Он всегда говорил:

– Даже не пытайся понять, о чем она думает. Все равно не поймешь. Уж если на то пошло, и она никогда не поймет, о чем думаешь ты. Просто будьте с ней вместе. Ты – для нее, а она – для тебя.

Проблема в том, что рядом со мной никогда не было человека, с кем можно было оставаться вместе. Наверное, это из-за того, что я сильно сутулюсь. Берт всегда говорил:

– Выпрямись, Картрайт. Не сутулься. Ты же не горбун, а ходишь весь скрюченный. Смотри людям в глаза, бога ради.

Даже не знаю, почему так происходит. В смысле, почему я сутулюсь. Может, потому, что я очень высокий – шесть футов шесть дюймов – и тощий, как глист. Я пытаюсь следить за осанкой, но иногда у меня возникает чувство, что мне на плечи давит груз воспоминаний и не дает распрямиться.

На днях мистер Ловенстейн нанял новую капельдинершу. Это, скажу я вам, что-то с чем-то. Он требует, чтобы на работе она носила красное. Всегда только красное. В кинотеатре вообще много красного. Сиденья обтянуты красной тканью. Местами материя залоснилась на спинках, где зрители-мужчины прикасаются к ним набриолиненными затылками. Занавес, закрывающий сцену перед экраном, тоже красный. Я люблю, когда занавес раздвигается и можно запускать проектор. Люблю наблюдать, как два красных полотнища расходятся в стороны, открывая экран. Мне от этого радостно, и я даже немного волнуюсь. Однажды я рассказал об этом Берту, думал, он надо мной посмеется, но он лишь кивнул:

– Мне тоже, сынок.

По субботам, перед утренним сеансом мультфильмов, на сцене выступают клоуны, жонглеры, дрессированные собачки и убогие. Детям вроде бы нравится, они бесятся, и кричат, и швыряют в актеров попкорн и конфеты.

Бывает, дрессированные песики гадят прямо на сцене, или клоун падает с велосипеда, или жонглер не успевает поймать подброшенный мячик, и он бьет его по голове. Детишки в зале хохочут, им смешно. Странно все же устроены люди, если подумать: обычно нас смешит что-то, связанное с чужим унижением, болью или конфузом, вы замечали?

Но эта новая капельдинерша… Ее зовут Салли. По сравнению с ней девушки из кинофильмов кажутся не привлекательнее зачерствевшего бутерброда с сыром и ветчиной. Она настоящая красавица. Младше меня лет на шесть или семь. У нее длинные светлые волосы и лицо гладкое, как у фарфоровой куклы. На работе она ходит в красном – заведение предоставляет ей «форменную» одежду, – а в нерабочее время предпочитает наряды спокойных, неярких цветов. Она переодевается в кинотеатре, тут же и красится. Когда Салли выходит из раздевалки в красном платье и в туфлях на шпильках, она буквально сияет, как нос оленя Рудольфа. Платья ей выдают мистер и миссис Ловенстейн, причем миссис Ловенстейн ушивает их по фигуре, и они сидят как влитые. Не хочу показаться грубым, но если бы Салли была загорелой, то загар прорывался бы сквозь материю, вот как плотно они, эти платья, облегают ее фигуру.

Мистеру Ловенстейну лет шестьдесят пять, не меньше. Однажды мы с ним стояли у буфета, где я взял хот-дог и бутылку воды, чтобы унести к себе в кабину. Я каждый день обедаю и ужинаю хот-догами, потому что они положены мне бесплатно. В тот день, как раз перед первым сеансом в полдень, мы с мистером Ловенстейном стояли у буфета, и тут Салли вышла из раздевалки, из той же самой раздевалки, которой пользуются клоуны, жонглеры и дрессировщики собак. Она вышла в своем облегающем красном платье и туфлях на шпильках. Ее светлые волосы рассыпались по плечам. Она увидела нас и улыбнулась.

У меня подкосились ноги. Когда она прошла в зрительный зал, чтобы приступить к работе, мистер Ловенстейн произнес:

– Думаю, Мод следовало бы немного расставить это платье.

Я ничего не сказал, но подумал: «Надеюсь, она этого не сделает».

Каждый день я смотрю из кабины на Салли. Она стоит сбоку от занавеса, под красными лампами. Они неяркие, но света хватает, чтобы зритель, который захочет выйти в туалет или буфет, сумел выбраться из темного зала, не переломав ноги.

Салли провожает зрителей на места, что вообще-то без надобности. Билеты у нас только входные, и каждый садится, куда захочет. Ее зарплата – дополнительные затраты для кинотеатра, но мистер и миссис Ловенстейны считают, что она привлекает мальчишек-подростков. Мне кажется, кое-кто из солидных женатых мужчин тоже не прочь на нее поглазеть. Как я уже говорил, она настоящая красавица. Я смотрю на нее и не могу наглядеться. Просто сижу и смотрю. Раньше, если мне было скучно, я разглядывал юные парочки в задних рядах, как они там целовались и обжимались, хотя мне всегда представлялось, что так неправильно: я не должен за ними подглядывать, а они не должны это делать в общественном месте. Возможно, я просто завидовал.

А теперь я смотрю только на Салли. Из моей кабины отлично просматривается место, где она стоит каждый вечер под красной лампочкой, от света которой ее светлые волосы кажутся чуть красноватыми, а яркое платье – еще ярче. Однажды я так на нее загляделся, что забыл поменять катушку – впервые за долгое время, – и фильм оборвался на середине. Конечно, я быстренько все поправил, но мистер Ловенстейн не мог не услышать возмущенных криков и топота из зала.

Разумеется, он рассердился и устроил мне выговор после сеанса. Я знал, что он полностью прав, и я знал, что его возмущение никак на мне не отразится. Он понимал: от ошибок не застрахован никто. Он видел, что я хорошо выполняю свою работу. Но он был прав: следовало быть внимательнее. И все-таки я не жалел, что засмотрелся на Салли. Оно того стоило.

Буквально на следующий день после того разговора все стало тухло. Миссис Ловенстейн закрыла билетную кассу и уехала домой пораньше. У нее есть своя машина, и ей не надо дожидаться, пока мистер Ловенстейн закончит дела. Мы с ним стояли за стойкой буфета, я пил бесплатный напиток, положенный мне как сотруднику, и тут из раздевалки вышла Салли. Она уже переоделась в свое платье, явно не новое, свободное, в мелкий цветочек. Она увидела нас и улыбнулась. Мне хочется думать, что улыбалась она только мне. Я всегда расправлял плечи, когда Салли смотрела в мою сторону.