Помоги проекту - поделись книгой:
«Встать не могу. Смотреть — низко. Где я? — пытался ориентироваться Дамба. — Сколько еще осталось до аиля?»
Он привстал на здоровое колено и, морщась от острой боли в сломанной ноге, осматривал степь. Внимание его привлекло большое темное пятно, шевелящееся-в траве.
— Каширик![13]) — радостно воскликнул Дамба. — Близко аиль!
Он двигался к лежащему животному, стараясь быть незамеченным, чтобы не вспугнуть его. Ему было важно увидать, в какую сторону он побежал бы. Дамба подобрался.
Это была лошадь. Она лежа щипала траву, вытягивая шею, как будто ей лень было встать, чтобы перейти на новое место, к непомятому корму. Вокруг лошади вся трава была выщипана и образовалась серая лысина.
Не понимая, Дамба приподнялся опять на колено, но неосторожным движением подвернул больную ногу, вскрикнул и упал.
Лошадь вздрогнула, повернула голову и, содрогнувшись всем телом, выбросила передние ноги; привстав на них и волоча зад, она рванулась в сторону. Ковыляя и встряхивая головой, лошадь уползла от Дамбы, она перебирала передними ногами, падала на бок, хрипела и опять ползла.
Надежда на близкий улус лопнула: эту лошадь оставил дикий табун. Она была искалечена во время скачки.
«У нее сломаны задние ноги или ушиблен круп, — подумал Дамба. — Нет аиля!»
И сейчас же голод напомнил о себе. Перед Дамбой было мясо. Лошадь не могла уйти от него — ее связывали разбитые задние ноги. Она могла только ползти — так же, как и Дамба.
Пастух вынул нож и пополз к коню. Потревоженная нога заныла с удвоенной силой, и двигаться стало трудно. Дамба подкрадывался к лошади, а она, шарахаясь от него, по-лягушечьи отпрыгивала все дальше в степь. Пытаясь обмануть животное и двигаться незаметно, Дамба распластался по земле и полз, прячась в траве, но лошадь зорко следила за монголом, и каждое движение человека вызывало новый прыжок.
Временами Дамба останавливался, чтобы отдохнуть, — тогда отдыхала и лошадь. Но через несколько минут погоня начиналась снова. Движимый голодом, Дамба не оставлял преследования. Они двигались по кругу. Монгол заметил, что он уже несколько раз проползает мимо выщипанной лошадью лысины. Борьба была нема и упорна. Оба, и человек и животное, одинаково цеплялись за уходящую жизнь.
Солнце прошло свой дневной круг, а Дамба все гнался за «мясом». Однако расстояние между ним и лошадью почти не уменьшалось. Инстинкт охотника заставлял пастуха сокращать минуты отдыха. Пот застилал ему глаза, во рту пересохло, но бросить преследования было нельзя, потому что и эта единственная пища могла ускользнуть.
Лошадь вздрагивала все чаще и все с большим трудом поднималась на передние ноги. По временам она протяжно кричала, напуганная приближением человека, и долго металась, раскачивая корпус, перед тем как сделать прыжок. Взмыленные бока лошади сделались черными, а пена, накипающая у ее губ, снежными комьями падала на траву.
Дамба уже не надеялся увидеть в степи всадника. Теперь спасение заключалось в том, чтобы оказаться выносливее лошади, и монгол, преодолевая усталость и боль в ноге, полз и полз, не сводя глаз с вытянутой шеи коня.
— Не уйдешь! — шипел Дамба. — Нет!..
Ненависть к лошади выросла неожиданно и непонятно. Дамба сжимал рукоять ножа, готовясь нанести удар, но лошадь была все еще далеко. Пастух с дышал, как хрипит измученное животное, захлебываясь слюной, знал, что погоня подходит к концу, но и сам двигался медленнее. Перед глазами маячило лошадиное тело, в мозгу стояло, как написанное красными буквами: «Догонишь— жизнь, не догонишь — смерть!..»
Дамба изнемогал, но и лошадь больше не делала прыжков. Она мотала головой, вывалив на сторону черный язык, и стонала.
«Впереди пища! — подгонял себя Дамба. — Надо есть. Много есть, чтобы потом ждать, долго ждать пастухов».
Кожа на руках Дамбы кровоточила, израненная острой травой. Утомленные солнцем глаза слезились. Красный туман вновь стоял перед ним, густея и слепя. Моментами лошадь терялась в этом тумане и опять всплывала, громадная, закрывая собой всю степь.
«Мясо! Какой будет пир! Сколько силы!..»
Над степью повисла луна. Трава становилась влажной, а Дамба все полз к шатающейся тени. Лошадь была уже близко. Она билась в нескольких шагах от монгола.
«Только один прыжок!» — Нога мешала. Он торопился — пища была рядом.
Монгол поднял руку, нож сверкнул и остановился, синей рыбой всплыв на темном фоне неба. Рассчитывая удар, Дамба оперся на левую руку и откинулся назад. Взмахнул ножом. Лошадь захрипела и упала набок…
Нож Дамбы, вошел по рукоять в землю, а сам он растянулся, ударившись лицом о колючую траву. Струйка крови пробежала по губам монгола и расцветила зеленые стебли растений крупными переспелыми ягодами…
VIII. Спасенный ковбой
Кондауров в сопровождении проводника-монгола выехал вперед стада. Дорога была найдена, и к вечеру пастухи рассчитывали добраться до совхоза. Кондауров был доволен гуртом — скот выдержал трудности пути хорошо, и за всю дорогу заболело всего лишь несколько овец.
Подъезжали к реке.
— Попоим лошадей, — сказал Кондауров. — Сейчас дорога отвернет от реки и воды долго не будет.
Лошади пили жадно, нехотя отрывая от воды морду и фыркая. Конь проводника, задрав вверх голову, заржал, приглашая к водопою оставшихся с гуртом лошадей.
Совсем близко ему ответила лошадь. Она ржала тихо и жалобно, как будто просила о помощи.
«Чья это может быть лошадь?» — удивился Кондауров, отрывая от воды своего коня.
Они выехали из кустарника. Огромная луна освещала степь, и в нескольких десятках метров всадники заметили лежащее животное.
— Видно больная, — сказал пастух.
Подъехав, Кондауров и проводник увидели бьющуюся в агонии лошадь, а рядом с ней лежащего ничком человека в монгольском халате; около торчал воткнутый в землю нож.
— Странно! Ничего не понимаю, — удивился Кондауров.
Он спрыгнул с седла и нагнулся над монголом.
— Еще жив, нужно взять с собой. Поезжай к гурту — приведи сюда телегу, — обратился он к проводнику.
Монгол уехал.
Кондауров осмотрел лошадь: ноги ее были искалечены и круп опух.
«Эта лошадь наверное из того табуна, — вспомнил он встречу с дикими лошадями. — Она уже не оправится. Надо прекратить ее мученья».
Кондауров вынул браунинг и поднес холодную сталь дула к уху лошади…
Стучали топоры, визжали пилы…
Глинобитные постройки тянулись, образовывая небольшую улицу с правильно распланированными четырехугольниками отдельных усадеб. Это были помещения для служащих совхоза и под мастерские. Дальше стояли теплые скотные дворы. Совхоз напоминал маленький городок, закинутый в степь. По его улицам бродили в пестрых халатах и цветных малахаях монголы, рассматривая невиданные строения — «дома для кашириков».
Недалеко от скотников выкапывались громадные силосные ямы. Огромные, блестящие как зеркала чаны и сепараторы горели на солнце тысячами отблесков. Мальчики-монголы с расширенными от удивления глазами разглядывали отражения своих шоколадных лиц на полированных поверхностях машин.
Шум стройки будил степь…
Прыжак в белой рубахе с расстегнутым воротом разговаривал с привезенным на телеге Дамбой. Пастуха переодели, умыли, нога его была перевязана. Два монгола приготовляли повозку, устилая ее травой, для того, чтобы отвезти пастуха в больницу.
Дамба рассказывал Прыжаку о встрече с табуном и о смерти Шагдура.
— Бедный Шагдур, — говорил печально Дамба. — Зря. пропал…
Он лежал и улыбался отраженным от сверкающего металла машин лучам заходящего солнца.
— Встречай скот! — закричали в городке.
Проскакали несколько верховых пастухов и скрылись за постройками совхоза.
Из-за холма выползали запыленные гурты Кондаурова.
ТАЙГА ШУМИТ
VIII. Подозрительная щедрость
Как и думал молодой охотник, на стройке вполне одобрили его намерения. Пусть Тумоуль немедленно прекращает работу на старого коршуна и требует от него то, что заработано за две зимы, а если Мукдыкан откажется платить, так его заставят это сделать через родовый суд. Что же касается Гольдырек, то Тумоулю ничего не остается, как взять ее против воли отца, но при одном условии, что она сама этого захочет.
— У русских теперь такой закон: мужчина не может брать девушку в жены без ее согласия, — сказали ему на стройке.
— Это хороший закон, — простодушно согласился Тумоуль, — но у нас не так делают. Девушка не знает, кто завтра поведет ее в свой чум.
Тумоуль не успел посвятить Гольдырек в свои планы, но, уходя из становища, видел, что девушка плакала, а это было красноречивее всяких слов. Он не сомневался, что она согласится уйти в его чум, и теперь ему надо было выбрать место для становища. Нельзя иметь жену, не имея в то же время собственного чума.
При других обстоятельствах вопрос о становище был бы чрезвычайно прост — для становища годится любая лесная поляна, где есть поблизости вода. Но в данном случае нельзя было рассчитывать, что Мукдыкан спокойно отнесется к потере той сотни оленей, которую он выторговал у Кульбая. Старик несомненно будет взбешен и сделает все, чтобы вернуть дочь. Поэтому становище надо было выбирать так, чтобы его нельзя было обнаружить по крайней мере в течение ближайших дней; в то же время оно не должно было находиться слишком далеко от стройки, потому что Тумоуль не хотел терять с ней связи: в его книге оставалось еще много крючков, которые ему надо было разобрать.
Поразмыслив, Тумоуль нашел, что самым лучшим местом для его стойбища будет долина в верховьях Кочечумо, в расстоянии нескольких часов ходьбы от стройки. Если он поставит там свой чум, то едва ли увидит нежеланных гостей. Это место пользовалось у лесных людей дурной славой. Там в одном из озер жил «страшный водяной дух», который иногда выбрасывал со дна озера целые столбы воды и грязи. Страшась этого духа, охотники никогда не заглядывали туда, да и сам Тумоуль несколько месяцев назад обошел бы это место стороной. Но теперь он только улыбнулся при этой мысли: совсем недавно он был там на охоте с Сусловым, и тот объяснил ему истинную природу водяного страшилища. На дне озера имелся родник, по временам засаривавшийся грязью и илом. Когда давление воды в роднике становилось особенно сильным, вода разрывала запруду и, устремившись вверх, поднималась столбом над поверхностью озера.
Взвалив на плечи мешок с покупками, сделанными на фактории под будущую добычу, Тумоуль отправился вверх по Кочечумо. Солнце уже коснулось леса, когда перед охотникам мелькнула гладь маленького лесного озерка; дальше озерки потянулись одно за другим, соединенные между собой узкими протоками. На некоторых из них плавали стаи серых гусей. Тумоуль добыл двух жирных гусенят, поймав их прямо руками, так как они еще не умели летать, а затем направился к тому озерку, на дне которого обитал водяной дух. Тут местность повышалась, почва была суше, а лес перемежался небольшими полянками. На одной из них Тумоуль остановился и приступил к постройке чума. Лучшего места для стойбища нельзя было и желать.
Дело было несложное. Два десятка тонких жердей, поставленных конусом, на них пласты древесной коры с отверстием наверху для выхода дыма — и лесной дом был готов. Чтобы ветер не срывал кору, Тумоуль положил сверху несколько толстых бревен. Кору следовало бы заварить в горячей воде, тогда она лежала бы ровней, но для этого у Тумоуля не было времени. Не было у него также оленьих шкур и цветной материи, чтобы украсить свое жилище, как это делают в в богатых стойбищах. Об этом Тумоуль впрочем и не думал, как не подумал и о том, чтобы водрузить около чума лекоптын — необходимую принадлежность каждого становища. Он никогда особенно не верил в лоскутки белой материи, которые его сородичи развешивали на шестах в жертву добрым духам, а после того, как в его руках очутилась книжка, прямо смеялся над лекоптыном.
Покончив с чумом, Тумоуль разложил в нем костер и вынул из мешка его содержимое; котел для варки пищи, деревянную миску, две ложки, большой нож, кусок цветной материи на рубахи себе и будущей жене, потом для нее же моток разноцветных лент и наконец книжку, обернутую в бересту. Пересмотрев вещи, он занялся гусями, а пока они варились, взялся за книжку. За последние дни у него было много тревог, и ему не удалось вырезать на дереве ни одной новой буквы. Теперь он спешил наверстать упущенное время.
Перед сном Тумоуль вышел из чума, чтобы принести для костра дров. Вверху, как рой бесчисленных светящихся мотыльков, искрились звезды, а над темным хребтом, серебря верхушки деревьев, поднималась полная луна. Тумоуль долго стоял, прислушиваясь к лесным звукам и угадывая по ним таинственную ночную жизнь, потом вернулся в чум, постелил старенький сокуй и лег у огня, положив под голову мешок. Сон пришел скоро, глубокий и без сновидений. Однако Тумоуль привык просыпаться тогда, когда это было нужно. Первый солнечный луч застал его уже далеко от чума.
Тумоуль шел в становище Мукдыкана. Прежде всего необходимо было договориться с Гольдырек. Ему посчастливилось встретиться с девушкой у реки, и она без лишних слов подтвердила то, о чем говорили ее покрасневшие глаза: согласилась в ту же ночь покинуть отцовский чум.
Затем Тумоуль пошел за своим мешком в чум старика. Чтобы не осложнять положения, он решил не поднимать пока разговора о плате за работу, но Мукдыкан, как видно, не хотел оставаться в долгу у своего работника.
— Почему же ты не говоришь об оленях? — спросил Мукдыкан, когда Тумоуль, взвалив на плечи свой мешок, собирался покинуть становище.
— Я думаю, что об этом прежде всего должен сказать ты, — пожал плечами молодой охотник.
Старик отвел в сторону глаза и медленно процедил:
— Ты говоришь так, как будто бы стал богачом… Я могу дать тебе двадцать оленей.
— Может быть, ты хотел сказать — десять или пятнадцать? — переспроси? Тумоуль.
— Если они тебе не нужны, можешь совсем не брать, но я сказал правильно… — Старик закашлялся. — Бери их сейчас, и мы будем в расчете.
Такая щедрость не удивила Тумоуля. Ну что ж, старик понял, что поступил несправедливо по отношению к нему, и теперь хочет это загладить. Захватив мешок, Тумоуль направился в сторону хребтов, где паслись олени.
IX. Шкурка католи[14])
Безлесные склоны хребта были покрыты движущимися коричневыми телами, над которыми, словно ветви деревьев в ветер, колыхались сотни рогов. Разбившись на кучки, олени держались открытых мест, где их меньше жалили мошкара и комары. Одни пощипывали ягель, другие лежали у дымокуров, третьи толпились у ручья, утоляя жажду. Стадо паслось под наблюдением двух пастухов, чум которых стоял на берегу ручья в центре кочевья.
Тумоуль ловил оленей арканом. Привязывая к дереву очередного оленя, он увидел около чума пастухов своего бывшего хозяина и его друга Хатрапчо.
Мукдыкан вероятно пришел к стаду узнать, нет ли больных оленей, а может быть хотел посмотреть, каких возьмет себе Тумоуль. «Пусть смотрит», — подумал охотник и решил назло ему поймать рослого красивого самца, который до этого упорно не хотел даваться ему в руки. Два раза закидывал Тумоуль аркан, но олень срывался с места раньше, чем кольцо долетало до него.
Чтобы поймать его, Тумоуль решил прибегнуть к маленькой хитрости. Животное, напуганное настойчивым преследованием человека, уже не подпускало к себе на такое расстояние, с которого можно было бы забросить аркан. Когда олень замешался в стадо, Тумоуль тихонько подобрался к нему, прячась за других животных. Зажав в левой руке конец аркана, в правую он переложил сложенный кольцами ремень и нацелился в оленя. В последний момент тот, заметил угрожавшую ему опасность, но было уже поздно: металлическое кольцо, описав в воздухе дугу, с быстротой молнии упало ему на рога. Это был крупный экземпляр, каких было немного даже в тысячном стаде Мукдыкана. Тумоуль ожидал, что Мукдыкан выразит неудовольствие по поводу его выбора. Но тот не обмолвился ни словом и продолжал сидеть у костра, разговаривая о чем-то с пастухами.
Поделиться книгой: