Помоги проекту - поделись книгой:
— Да, да, — зашептал русский. — Вот деньги — задаток, а когда сделаешь — все. Завтра выезжай в степь. Как встретишь гурт, помни, сворачивай сразу на Новый летник. Люди русского князя будут там. Возьмут гурт ночью. Никто не узнает; ты уйдешь в степь. Нужно скот не подпустить к русской границе — веди стороной.
— Знаю, — ответил Шагдур. — А как Дамба помешает? Он любит русских, он— их товарищ. Ох, любит он хозяина совхоза.
— Лама задержит, — сказал русский. — Утром захромает его конь. Дамба останется здесь, а если уйдет…
Голос русского снизился, и Дамба не расслышал последних слов.
Опять зашуршала трава у входа, на момент юрта наполнилась лунным светом, и в нее вполз Шагдур. Он посмотрел на притворившегося спящим Дамбу и лег на свое место.
Мысли Дамбы были спутаны:
«Шагдур хочет гнать скот опять в степь… Шагдур обманет Прыжака… Они сговорились с богатым князем и ламой… Охромят моего коня… отобьют гурт… угонят от совхоза… будут кочевать в степи. Ай, что делать?…»
Дамба лежал с широко открытыми глазами, прислушиваясь к тишине спящего улуса. С каждой проходящей минутой росла тревога и поднималось озлобление против князя, ламы и подкупленного Шагдура.
«Они хотят заставить бедного пастуха работать на них, пасти их стада. Надо предупредить Кондаурова о готовящемся нападении и спасти гурт…»
Решение пришло как-то сразу.
«Ехать сейчас, пока здоров конь, пока спит Шагдур. Утром будет поздно».
Дамба нащупал свой нож. Он был на месте, у пояса, около туго набитого табаком кисета. Осторожно, чтобы не разбудить лежащего рядом Шагдура, Дамба прокрался к выходу и выскочил из юрты.
Шагдур не шевельнулся. Похрапывая, опьяненный аракой, он спал крепко. Дамба побежал к своей лошади. Она стояла, привязанная к изгороди загона, недалеко от юрты. В загоне толпились бараны. Они скрипели зубами, пережевывая траву, встряхивались и вздыхали.
Увидав хозяина, конь заржал, разбудив тишину. В улусе залаяла собака. Бараны кинулись в дальний угол загона. Дамба схватил уздечку и взнуздал коня; нагнулся, отыскивая в разбросанном сене седло. Лунный свет уродовал очертания предметов, и седла не было видно.
V. Захлеснутые стапидом
— Стой! — услышал он крик, поднял голову и увидел бегущего к нему Шагдура. — Стой! Куда ты…
Шагдур бежал, подобрав полы халата, и делал громадные прыжки. Дамба мигом вскочил на коня и рванул удила. Конь кинулся в сторону и поскакал от спящего улуса в степь.
— Стой! — ревел сзади разъяренный Шагдур. — Стой!
Дамба нагнулся над разметанной гривой лошади и сжал коленями ее скользкие бока. Трава, доходящая до брюха животного, захлестывала вокруг ног. Конь оступался в тарбаганьи норы, шарахался от уродливых ночных теней и нес Дамбу, все ускоряя бег.
Дамба уже хотел перевести лошадь в рысь, когда услышал позади окрики и конский топот. Его догонял Шагдур. Дамба опять погнал коня, но лошадь Шагдура была резвее, и окрики с каждым шагом становились все ближе. Дамба отдал коню поводья, пустил в дело нагайку, но преследующая лошадь нагоняла, и ее храп слышался совсем близко.
Дамба выхватил нож.
«Я буду защищаться, — мелькнула мысль. — Он убьет меня, если догонит…»
Запаленные лошади хрипели. Шагдур настигал. Он кричал совсем над ухом Дамбы:
— Стой!.. Худо будет… Стой!
Перевалили в скачке невысокую сопку, спустились в долину.
Дамба потерял надежду ускакать от Шагдура. Лошадь его бежала все медленнее, тяжело дышала, и ее мокрое от пота тело вздрагивало. Шагдур скакал уже рядом. Он угрожал Дамбе ножом и требовал, чтобы тот остановил коня.
Дамба, увертываясь от удара, круто повернул в сторону и… остолбенел: прямо на пастухов черной массой несся табун полудиких лошадей.
— Рагу[9]) табун гонит! — закричал испуганный Дамба.
Живой лавиной скатились лошади с холма. Табуном овладел стапид[10]). Животные неслись, ослепленные ужасом. Они сшибали друг друга, топтали и калечили тела обессилевших.
Дамба забыл о преследовании, он увидел, как Шагдур повернул лошадь и погнал ее, думая уйти от табуна. Но Шагдур не успел. Табун обрушился на пастухов и увлек их с собой…
Топот лошадиных копыт разбудил степь. Земля стонала и пылила под ударами десятков ног. Шум бегущего табуна заглушал хрип и стоны раненых лошадей.
Дамба схватил свою лошадь за гриву, лег грудью на ее шею и старался удержаться на ее липкой от пота спине. Кругом скакали обезумевшие кони. Они налетали на лошадь Дамбы, сжимали ее со всех сторон, почти сваливали с ног.
Резкий удар в голову заставил Дамбу выпустить поводья, и тотчас же лошадь выскользнула из-под него. Он упал. Острая боль пронзила ногу, ударили в спину копыта. Дамба потерял сознание.
Табун промчался, оставляя за собой примятую, перемешанную с землей темную полосу травы…
Когда Дамба очнулся, восточный угол неба уже окрасился пурпуровыми цветами восхода, а розовые отблески лучей еще спрятанного за горизонт солнца румянили курчавые края облаков. Тянул утреник. Трава, мокрая от росы, стояла, опустив стебли. Дамба попытался, встать, но не смог. Жгучая боль в голени мешала каждому движению. Стараясь не опираться на поврежденную ногу, он нарвал жесткой травы и укутал голень поверх унта. Широкий монгольский пояс заменил ему бинт.
«Где теперь Шагдур?» — подумал Дамба.
Утро приходило радостно и величаво. Солнце встало над степью, разорвав в клочья прячущийся в низинах туман. Дамба лег на спину, смотрел в небо, следя за полетом птиц, парящих в утренней синеве, за причудливо меняющимися очертаниями облаков. Вглядывался в степь, ожидая путника или пастухов с гуртами скота, — только от них он мог ждать помощи.
Время шло медленно. Солнце поднялось в зенит и палило отвесными лучами. Трава, осушенная зноем, стала жесткой и серой. Проснувшиеся кузнечики трещали, свистели суслики, перекликались птицы. Но степь была чиста. На горизонте не показывалось ни всадника ни животного.
«Солнце идет к закату, — думал Дамба. — Никто не едет. Нужно есть — есть нечего. Однако, надо ползти…»
Дамба перевернулся на живот, подобрал валяющийся на земле, оброненный во время падения нож, сунул его за голенище и пополз. Нога вспухла, стала тяжелой и нестерпимо ныла. Бережно волоча ее, Дамба прополз несколько метров и остановился. Выступившие на лице крупные капли пота раздражали кожу, волосы взмокли и прядями спадали на лоб. Мучила жажда. Дамба спрятал голову в траву, защищаясь от солнца.
«Жара, трудно, — подумал он. — Буду ждать ночи — ночью легче».
Но тревога сверлила мозг, гнала вперед, и он полз без дороги, без определенного направления.
Примятая пронесшимся по степи табуном трава не встала, она темной полосой вела на север. «Кто-нибудь поедет по ней за табуном, — решил Дамба. — Нужно так и ползти. Скорей встречу…»
День умирал медленно, и медленно полз монгол. Горло пересохлой, казалось, распухший язык едва помещался во рту.
«Нет реки, нет воды, — дразнила мысль. — Однако, помру. Где доползти до улуса, солнце убьет…»
Липнущий красный жаркий туман насел и душил. Воспаленными глазами Дамба искал воду. Воды не было. Небо, обыкновенно ясное, с огромным рыжим диском солнца, обещало засуху. Ни одного облака. Жара завладела степью, и даже птицы спрятались от зноя. Одни кузнечики продолжали настойчиво стрекотать, поднимая к солнцу зеленые лупоглазые головы.
Темная полоса свернула круто в сторону. Дамба передохнул, набрался сил и пополз дальше, спускаясь с холма в долину. Впереди, на смятой траве лежало что-то, похожее на человека. Пастух приподнялся на руках и различил очертания плеча, откинутую ногу…
Дамба подполз ближе.
— Мертвый, — сказал он почему-то вслух.
Труп лежал, разбросав ноги и спрятав голову в черную от крови траву. Правая рука его была вывернута из плеча и торчала, как воткнутая в землю палка.
«Однако, Шагдур, — подумал Дамба, рассматривая измятый и окровавленный халат. — Однако, табун кончал… Ай, ай, пропал Шагдур!».
Шагдур лежал ничком, голова его была разбита, и высохшая кровь ржавыми пятнами запачкала лицо.
«Ай! Бедный нахор[11])» — пожалел Дамба, забывая о низком предательстве Шагдура.
Сладкий запах разлагающегося мяса ударил в голову. Дамба ощутил невероятную слабость. Локти дрожали и расползались. Он хотел отползти в сторону— и не смог. Нога стала непреодолимо тяжелой. Дамба рванулся вперед, но локти разъехались, отказываясь держать отяжелевшее тело, и он упал на грудь, прижавшись горячей щекой к раскаленной земле. Розовый туман застлал глаза непроницаемой тугой тканью, в ушах стоял невыносимый гул, как будто кузнечики выросли до гигантских размеров и оглушали степь громовым стрекотанием…
VI. Гурт в пути
Гурт Кондаурова перерезал степь, направляясь от центральных улусов Монголии к границе Советского Союза, Проводники искали кратчайшую дорогу, пытаясь провести скот не в семь, а в шесть дней, но взяли слишком сильно на восток и уклонились в сторону..
Гурт миновал Новый летник, где его напрасно прождали люди русского князя, и благополучно подходил к границе.
Погода все дни стояла засушливая. Скот худел. Отъевшиеся на летнем подножном корму быки брели, опустив к земле тупые морды с красными от жары и злости выпуклыми глазами; овцы протяжно блеяли и, сбиваясь отдельными стайками, трусили, подбирая куцый зад; суетливые бестолковые коровы, неуклюже подпрыгивая, бежали за беспокойными и уверенными быками.
Несколько длинношерстых верблюдов, купленных Кондауровым для работ в совхозе, возвышались над стадом, мерно раскачивая свисшие набок горбы.
Пастухи в запыленных выцветших палатах, с неизменными трубками и бичами объезжали гурт, подгоняли отставших животных и наводили в стадах порядок, разбивая их на отдельные косяки.
Кондауров распорядился гнать гурт только рано утром и ночью; в течение всего дня и вечера до восхода луны скот кормился на лугах.
Уже шесть дней гурт был в пути. Кондауров сердился. Он не мог понять, почему Прыжак не высылает ему навстречу проводника, и послал вперед монгола для розысков дороги, но монгол еще не возвращался.
С восходом солнца останавливались на привал. Скот бродил лениво, ел неохотно. Тень легких брезентовых палаток не защищала людей от мучительной жары и духоты. Бронзовые лица пастухов солнце окрасило в ярко красный цвет. Только ночью, когда спадал зной, был возможен отдых, но тогда шли гурты, и думать о сне было некогда.
Кондауров едва держался в седле. Привыкшие к степным трудностям монголы — и те начали сдавать. Погонщик Седебек, высокий стройный юноша с огромными немонгольскими глазами, заболел.
— Солнце ушиб, — говорили пастухи. Солнце ударил…
Седебек лежал с обвязанной мокрыми тряпками головой на телеге, в которой за гуртом везли продукты. За всю дорогу, он не произнес ни слова жалобы. Запекшиеся губы были плотно сжаты, а кожа на лбу стянута в страдальческие складки.
Ночью гурт пережил тревогу.
Мимо пронесся, охваченный стапидом, табун лошадей. Пастухам с трудом удалось удержать взволнованный скот. Быки протяжно ныли, оборачивая разинутую пасть в сторону Удаляющегося табуна, похожего на тень гонимой ветром тучи. Бараны, сбились в кучу, тесно прижимаясь один к другому.
Несколько пастухов погнались за табуном, думая остановить его, но скоро отстали, взмылив своих лошадей. Табун промчался в направлении к русской границе.
Монголы говорили:
— Солнце печет шибко. Беда! Много скота сгинет.
Они считали засуху причиной стапида.
Кондауров нервничал. Он боялся, что начнется падеж животных от солнечного удара, и приказал использовывать для переходов каждую минуту прохлады. С заката и до тех пор, пока не высыхала роса, хлопали длинные бичи, и пылил скот, переходя от воды к воде необозримыми пространствами степи.
VII. Два инвалида
Ночная прохлада привела Дамбу в сознание. Несколько минут он лежал неподвижно — оцепенение слабости сковывало тело. Тяжелый запах трупа мутил. Сухие губы, покрытые корой запекшейся крови, казались чужими — деревянными. Нога опухла сильней и лежала на траве, как привязанный к телу обрубок бревна, но болеть стала меньше.
Мысли ворочались вяло. Дамба приподнял голову и осмотрелся.
«Как я долго проспал, — подумал он и вспомнил о том, что уже давно ничего не ел. Испугался. «Однако пропаду — никто не идет».
Страх смерти с новой силой овладел им и заставил ползти вперед.
Дамба спускался под гору. Трава становились гуще и мягче. Прохлада низины дохнула приятной сыростью. Дамба клал голову на холодную сочную траву, и она освежала обожженную солнцем кожу. Темная полоса, спрятанная ночью, потерялась, и Дамба полз, стараясь лишь сохранить ее направление.
С каждым движением ощущал облегчение— земля становилась все более влажной. «Скоро вода», — догадался Дамба.
Он прислушался. Чуть слышно бурлила вода. Забыв о больной ноге, напряг все силы. Плеск воды слышался отчетливее. В колеблющемся тихом свете красной тусклой луны Дамба различил острые тени кустов. Несколько усилий — и он подполз к небольшой степной печке.
Упершись руками в берег, Дамба жадно пил. Он отрывал губы, чтобы перевести дыхание, и опять пил, погружая лицо в тинистую мутную воду. Она казалась ему сладчайшим кумысом.
Монгол засмеялся и присел на берег. Он окунул руки в воду, смочил себе голову и, совсем счастливый, лег на траву и уснул.
Дамбу разбудило утреннее солнце. Он посмотрел на реку.
— Вода — хорошо!
Было жаль уходить от реки, вода манила прохладой, прибрежный кустарник давал тень. Страх одиночества, испытанный Дамбой в степи, был развеян плеском реки и гомоном птиц. Он наблюдал, как маленькие пушистые тела перелетают с ветки на ветку низкорослых кустов, и испытывал полное умиротворение.
Негорячее солнце и речной ветер баюкали, вливали бодрость. Но это состояние покоя продолжалось недолго.
На смену жажде полновластным хозяином выступил голод.
«Надо есть, — вспомнил Дамба. — Тогда и ждать можно… солнца два, три… Пастух пойдет — вода… Гурт пойдет, скот пойдет… А, однако, рядом пойдет не увижу — кусты. Надо ползти — степь видать, монгола видать…»
Дамба пополз, и та легкость, которую он ощутил у реки, разом пропала. Голод наседал.
Дамба вырывал траву, жевал ее длинные червеобразные корни. Некоторые из них были безвкусны, некоторые горьки, но и те и другие не утоляли голода. Все мысли сосредоточились на пище. Запахи травы раздражали. Слегка кружилась голова.
Дамба выполз из кустарника. Впереди опять гладкая как стол степь, и чем дальше отползал от берега, тем колючей становилась трава.
«Еще поползу, а потом еще, а дальше аиль[12])!»
Дамба двигался опять но дороге, протоптанной табуном.
Поделиться книгой: