Глаз времени

— Чего еще можно ожидать от деревенщины-христианина?

— А ты — моджахед, у которого вместо носа — клюв, — прорычал в ответ Кейси.

Видимо, Абдикадир заметил в глазах Байсезы беспокойство, поэтому поспешил успокоить пассажирку: «Не волнуйтесь. Я действительно моджахед, или был им, а он — действительно деревенщина. На самом деле мы — друзья не разлей вода, правда. Оба — сторонники экуменизма. Но лучше об этом никому не говорить…»

Тут машина влетела в зону турбулентности, что для всех стало неожиданностью. Казалось, что в воздухе образовалась яма глубиной в несколько метров, в которую и угодила их вертушка. Пилоты вмиг прекратили разговоры и сосредоточились на приборах.

Формально афганец Абдикадир, представитель народа пуштунов, издавна населявших эти места, был того же звания, что и Кейси. Байсеза немного о нем узнала во время своего непродолжительного пребывания на базе. Его лицо, окаймленное бородой, можно было назвать волевым и открытым, а нос с горбинкой вполне можно было назвать римским. Поразительно, но глаза у этого пуштуна были голубыми, а волосы — рыжеватыми. Сам Абдикадир говорил, что цветом глаз и волос он обязан солдатам армии Александра Великого, которые когда-то давно проходили через эти места. Будучи человеком спокойным, воспитанным и покладистым, он вскоре смирился со своим местом в неформальной иерархии, сложившейся на базе. Хотя все и уважали его за решение перейти на сторону ООН (на это пошли немногие пуштуны), как афганец, он должен был подчиняться американцам, поэтому в большинстве своих вылетов Абдикадир чаще садился на место второго пилота. Британские солдаты порой называли его Рыжиком.

Полет продолжался, но приятным его было трудно назвать. «Птичка-невеличка» был вертолетом почтенного возраста: стенки кабины источали запах моторного масла и гидравлической жидкости, от многолетней службы на ее металлической поверхности появились царапины и потертости, а тощая набивка скамьи, на которой сидела Байсеза, не перла наружу исключительно благодаря клейкой ленте, удерживающей трещины на обшивке сиденья от дальнейшего расползания. Шлем, плотно сидящий у женщины на голове, не спасал ее уши от тяжелого гула винтов, вращавшихся в паре метров над ней. И неудивительно, думала Байсеза, во все времена правительство никогда не спешило раскошелиться на мир.

Когда Моаллим услышал, что к селению приближается вертолет, он твердо знал, что должен делать.

Большинство взрослых кинулись к своим тайникам с оружием и наркотой, чтобы убедиться, что все надежно укрыто от глаз врага. Но у Моаллима была иная цель. Он схватил свое оружие и помчался к собственноручно вырытому окопу, который закончил несколько недель назад, готовясь к такому дню, как этот.

Через пару мгновений Моаллим уже облокотился на стену окопа, приставив к плечу РПГ. Потребовалось много часов работы, прежде чем глубина укрытия стала достаточной, чтобы при выстреле реактивная струя его не зацепила, а необходимый для РПГ угол возвышения был получен. Уже будучи в окопе, Моаллим испачкал себя землей и нацепил на одежду травинки и ветки, теперь он был надежно замаскирован. Его гранатомет давно устарел и вполне годился для музейной экспозиции, напоминающей о вторжении советских войск в Афганистан в восьмидесятых годах двадцатого столетия, но благодаря правильному уходу и регулярной чистке он все еще исправно работал и нес смерть. Моаллим не сомневался, что ему удастся сбить вертушку, как только она окажется достаточно близко от его позиции.

Сейчас Моаллиму пятнадцать лет.

В четыре года он впервые увидел вертолеты западных захватчиков. Они прилетели ночью, прилетели стаей. Подобно злым черным воронам, машины, казалось, проносились над самой его головой, тень за тенью. От их шума у него звенело в ушах, а порывы ветра, создаваемые их лопастями, хлестали его по лицу и рвали одежду. Палатки на рынке смело в одно мгновение, перепуганные коровы и козы разбежались в разные стороны, а с домов сорвало жестяные крыши. Сам Моаллим не видел, но в деревне рассказывали, что у одной женщины ветер вырвал младенца прямо из рук, закружил и унес высоко в небо, так что тот там навсегда и остался.

Затем начали стрелять.

Позже появились еще вертолеты и стали разбрасывать листовки, в которых говорилось о «цели» того нападения. Поступила информация, что в их районе активизировалась контрабанда оружия, возникли подозрения, что через его селение переправляют уран, и тому подобные вещи. Удар по деревне был «необходимой мерой», к тому же «произведен с хирургической точностью» и «малыми силами». Листовки рвали и использовали как туалетную бумагу. Все в селении ненавидели вертушки за их недосягаемость и высокомерие. В четыре года Моаллим не мог объяснить, что тогда чувствовал.

А вертолеты продолжали прилетать. Сверхсовременные аппараты ООН должны были поддерживать здесь мир, но всем было ясно, что этот «мир» был не для местных, а на воздушных судах «наблюдателей» оружия — под завязку.

У проблемы имелось только одно решение, учили Моаллима взрослые.

Старшие показывали, как обращаться с ручным гранатометом, стреляющим реактивными снарядами. Попасть в движущуюся мишень всегда было непростой задачей. Поэтому детонаторы заменили часовым механизмом, чтобы снаряд взрывался в воздухе. Если выстрел был произведен достаточно близко, то не нужно попадать точно, чтобы поразить цель, особенно если цель — вертолет, и особенно если целиться ему в самое уязвимое место — в хвостовой винт.

РПГ были большими, громоздкими и заметными. С ними было тяжело обращаться, неудобно переносить и целиться — если обнаружат, считай себя покойником. Поэтому спрячься и жди, пока вертолет сам к тебе не прилетит. Пилоты, которых учили держаться подальше от домов, чтобы не попасть в ловушку, наверняка увидят лишь обломок трубы, торчащий из земли. Возможно, они решат, что это всего лишь разбитая канализация, результат одного из многих провалившихся «гуманитарных» проектов, с помощью которых ООН десятки лет пытается принести в эти места элементы цивилизации. Пролетая над открытой местностью, они будут чувствовать себя в безопасности. Моаллим улыбнулся.

Небо впереди показалось Байсезе странным. Густые и черные тучи возникали из ниоткуда и собирались в плотный ковер, устилающий горизонт и скрывающий горы. Все выглядело каким-то бесцветным.

Осторожно она вынула из кармана летного костюма телефон. Удерживая его в обеих руках, она прошептала: «Не припоминаю, чтобы в прогнозах говорили о формировании грозовых облаков».

— И я не припоминаю, — ответил телефон.

Он был настроен на прием из сети гражданского радиовещания, и теперь его маленький экран в поиске обновленных метеосводок стал ловить одну за другой волны сотни радиостанций, невидимой паутиной опутавшие этот уголок Земли.

Было 8 июня 2037 года. По крайней мере так думала Байсеза. Полет продолжался.

3. Глаз Зла

Первой подсказкой, что с миром что-то неладное, была малосимпатичная картина, которую Джош Уайт увидел, открыв глаза: шершавая ладонь на его плече, взволнованные возгласы и широкое лицо, нависающее над ним.

— Ну же, дружище Джош, просыпайся! Ты не поверишь. Это — нечто. Если это не дело рук русских, я съем твои портянки.

Естественно, это был Редди. Рубашка на молодом журналисте была расстегнута, а жилет и вовсе отсутствовал. Вид у него был такой, как будто он сам только что вылез из кровати. Его широкое лицо с выделяющимся высоким лбом было покрыто испариной, а глаза, казавшиеся маленькими за толстыми стеклами очков, бегали и сверкали.

Джош сел на кровати и заморгал. Через открытое окно в комнату вливался солнечный свет. Стрелки часов перешли за двенадцать. Он проспал час.

— Дьявол! Что, к черту, могло произойти такого важного, что мне уже и вздремнуть нельзя? Особенно после вчерашнего… Дай хоть умыться!

Редди посторонился.

— Ладно. У тебя десять минут, Джош. Ты себе никогда не простишь, если пропустишь такое. Десять минут! — повторил он и пулей вылетел из комнаты.

Окончательно примирившись со своей участью, Джош вяло зашаркал по комнате.

Как и Редди, он был журналистом, специальным корреспондентом «Бостон глоуб», направленным подробно освещать события в Северо-Западной пограничной провинции на этом далеком рубеже Британской империи. Далеком — да, но, возможно, сейчас здесь решается судьба всей Европы, поэтому провинцией заинтересовались даже в Массачусетсе. Комната, которую Джош вынужден был делить с Редди, представляла собой тесную маленькую угловую конуру в крепости, к тому же, благодаря стараниям его молодого коллеги, заваленную одеждой, полупустыми чемоданами, книгами и бумагой. Посреди всего этого хлама стоял небольшой складной письменный стол, на котором Редди строчил свои депеши для лахорской «Сивил энд милитари гэзет», на которую он работал. И все же, несмотря на это, Джош понимал, что ему очень повезло вообще получить комнату: большинству солдат, размещенных здесь, в Джамруде, как британцам, так и индийцам, приходилось ночевать в палатках.

В отличие от солдат, Джош имел исключительное право на послеобеденный сон. Сейчас до его ушей доносились громогласные команды и топот солдатских сапог, это убедило журналиста в том, что на самом деле произошло что-то странное. Это не могло быть сражение или нападение мятежных пуштунов, иначе он бы слышал выстрелы. Но тогда что?

Джош наткнулся на тазик с теплой чистой водой, рядом с которым находились его бритвенные принадлежности. Он умылся и плеснул воды себе на шею, после чего стал изучать свое довольно изможденное лицо в прикрепленном к стене осколке зеркала. У него были мелкие черты лица и, как ему казалось, толстый курносый нос, а мешки под глазами никак не украшали. Вообще-то этим утром голова Джоша не была такой тяжелой, как обычно после долгих ночных застолий в офицерской столовой. Обычно, чтобы не умереть от последствий попоек, Джош привык искать исцеления в пиве. У Редди же были другие предпочтения. Он не сопротивлялся своей страсти время от времени побаловаться опиумом. А те часы, которые он проводил в кальянном дыму, казалось, никак не сказывались на его девятнадцатилетнем организме. Джош ему завидовал, в свои двадцать три чувствуя себя ветераном войны.

Воду для бритья журналисту ненавязчиво приготовил Ноор Али, слуга Редди, таскающий за ним чемоданы. Джоша, уроженца Бостона, смущал подобный уровень обслуживания, ведь даже когда Редди отсыпался после донельзя веселой пирушки, обязанностью Ноор Али неизменно оставалось бритье хозяина, и не важно, что тот спит! И уж совсем Джошу не по душе было наблюдать, как слуга подвергается телесным наказаниям, время от времени необходимым, по мнению Редди, для поддержания дисциплины. Но Редди — сын английских колонистов, он родился в Бомбее. Парень в своей стране, не переставал напоминать себе американец, а Джоша прислали сюда, чтобы писать статьи, а не быть судьей поступков других. Как бы там ни было, но Джош, к своему стыду, и сам бы не отказался каждый день, продрав глаза, получать теплую воду и стакан горячего чая или даже два.

Журналист вытер лицо и быстро оделся. Напоследок еще раз глянул в зеркало, руками поправил копну непослушных волос, в последний момент сунул себе за пояс револьвер и направился к выходу.

Был солнечный день 24 марта 1885 года. По крайней мере Джош так думал.

Внутри крепости царило нешуточное оживление. Через утопающую в густой тени площадь отовсюду к крепостным воротам бежали солдаты. Джош присоединился к ликующей толпе.

Многие из британцев, которые служили в Джамруде, были из 72-го шотландского полка. Некоторые из них носили свободные, достигающие колен шаровары, деталь повседневной одежды местного населения, но в большинстве своем на солдатах были мундиры защитного цвета и красные узкие тартановые штаны. Но европейцев здесь было немного: гуркхи и сикхи перевешивали британцев по численности три к одному. Как бы то ни было, в этот день и европейцы, и сипаи толпились и толкались у ворот, чтобы скорее покинуть крепость. Все эти люди, находясь в этаком унылом месте вот уже много месяцев вдали от своих семей, отдали бы все, что угодно, за диковинку, которая разбавила бы однообразные дни службы. Продвигаясь вперед, Джош заметил командующего крепостью капитана Гроува, который с очень обеспокоенным видом тоже направлялся к воротам.

Когда журналист наконец оказался за пределами крепостных стен, он ненадолго был ослеплен ярким светом высоко стоящего солнца. В воздухе ощущалась прохлада, и Джош почувствовал, что дрожит. На бледно-голубом небе не было ни облачка, но на западе у горизонта виднелась темная лента туч, похожих на штормовые облака. Шторм в это время года был для этих мест явлением весьма необычным.

Это — Северо-Западная пограничная провинция, место, где Индия встречается с Азией. Для солдат Ее Величества этот огромный коридор, который протянулся с северо-запада на юго-восток, извиваясь между горными хребтами на севере и рекой Инд на юге, был естественной границей британских владений, их передовой, от стабильности которой зависело благополучие важнейшей и самой ценной провинции Британской империи. А посреди всего находился город Джамруд.

Их крепость была размашистым строением, с массивными каменными стенами и широкими сторожевыми башнями по углам. За стенами располагались выставленные с военной точностью ряды конусообразных палаток. Джамруд основали сикхи, которые долгое время правили этими землями и ходили на Афганистан войной. Сейчас полновластными хозяевами города были британцы.

Но в этот момент не судьба империй будоражила умы населения крепости. Солдаты высыпали из ворот и ринулись через вытоптанное поле, служившее учебным плацем, к месту, находящемуся метрах этак в ста от крепости. Там, насколько Джош мог видеть, в воздухе висел предмет, напоминающий те шары, которые ростовщики вешают над своими лавками. От серебристой поверхности предмета отражались солнечные лучи. Человек пятьдесят солдат, а также санитаров и прочих нестроевых в повседневной одежде толпилось под загадочной сферой.

Редди, естественно, уже находился в гуще происходящего. Даже теперь он старался контролировать ситуацию, поэтому ходил туда-сюда под висящим шаром, всматриваясь в него сквозь толстые стекла своих очков, и почесывал подбородок с таким задумчивым видом, словно он был настолько же умен, как и Ньютон. Редди был невысок, не больше пяти футов шести дюймов, немного приземистый, даже слегка полноватый. У него было широкое лицо, на котором щетинились дерзкие усы, а брови на фоне высокого лба подчеркивали уже обозначившиеся залысины. «Ощетинившийся» — да, подумал Джош с раздражением, именно «ощетинившийся» было подходящим словом для Редди. Благодаря его уверенной, если не решительной, манере вести себя, уроженец Бомбея выглядел на тридцать девять, а не на девятнадцать. На щеке у журналиста было уродливое красное пятно, называемое им «лахорской язвой», которая, по его словам, была вызвана укусом муравья и не подлежала лечению.

Иногда солдаты подшучивали над Редди за его чванство и напыщенность — они делали бы это чаще, да времени у них не было на некомбатантов. В то же время им нравился этот паренек, который в своих рассказах о солдатской жизни и в депешах для «Сивил и милитари гэзет» писал о них, истосковавшихся по дому людях, с таким красноречием, которого у этих томми[4] и в помине не было.

Джош пробрался сквозь толпу к Редди.

— И что такого странного в этой висячей штуковине? Фокус?

— Скорее русский царь решил над нами посмеяться, — улыбнулся Редди. — Наверное, новый гелиограф[5].

К их разговору присоединился Сесиль де Морган, комиссионер.

— Если это чудо, то мне бы хотелось узнать секрет этой магии. Эй, вы, — он подошел к одному из сипаев. — Твоя бита… Могу я ее одолжить?

Он ухватил биту и пару раз махнул, затем принялся водить ею вокруг застывшего в воздухе шара.

— Видите? Невозможно, чтобы его держала какая-то невидимая проволока или стеклянный пруток, пусть и очень искривленный.

Сипаи были не в восторге от странной находки:

— Асли нахин! Фареиб! — повторяли они.

— Некоторые считают, что это Глаз, Глаз Зла, — пробормотал Редди. — Возможно, что нам понадобится нуззоо-ватто, чтобы отвести от себя его пагубный взгляд.

Джош положил компаньону руку на плечо:

— Друг мой, сдается мне, что жизнь в Индии повлияла на тебя куда больше, чем кажется на первый взгляд. Возможно, что эта штуковина — лишь шар, наполненный горячим воздухом, и ничего более.

Но Редди не слышал слов друга, так как в тот момент его внимание привлек младший офицер, который с озабоченным видом пробирался сквозь толпу, отталкивая каждого, кто зазевался и не успел вовремя уступить ему дорогу. Он явно кого-то искал. Редди поспешил к нему, чтобы о чем-то спросить.

— Надувной шарик, говорите? — переспросил де Морган у Джоша. — Почему же тогда он не улетает от дуновения ветерка? А как вам такое?

Комиссионер замахнулся битой, словно топором, и изо всех сил ударил ею по загадочному предмету. Раздался громкий звук, и, к удивлению Джоша, бита отскочила от сферы, которая осталась на своем месте, будто вмурованная в стену. Де Морган поднес к глазам биту, и Джош увидел, что та дала трещину.

— Только пальчики себе зашиб! — пожаловался он журналисту. — Теперь ответьте мне, сэр, приходилось ли вам видеть нечто подобное?

— Нет, никогда, — признался Джош. — Но не сомневаюсь, что если на этой штуковине можно заработать, то вам это непременно удастся, Морган.

— Де Морган, Джошуа.

Этот комиссионер солидно наживался на поставках продовольствия в Джамруд и другие крепости в Северо-Западной пограничной области. Ему было около тридцати, он был высокого роста и относился к тому типу людей, которые всегда говорят слащавым голосом и чрезмерно обходительны. Даже в этой глуши, в десятке миль от ближайшего города, на нем был новый костюм нежного оливково-зеленого цвета, бледно-голубой галстук, а на голове красовался белоснежный тропический шлем. Со временем Джош окончательно убедился, что де Морган был из тех, кто готов ехать в самые дальние уголки мира, если это сулит огромные деньги, пусть и в обход закона. Офицеры крепости презирали комиссионера и ему подобных, но все же де Морган сумел завоевать расположение в гарнизоне, обеспечивая солдат пивом и табаком (а порой и женщинами, если удастся) и, время от времени, подвозя гашиш для офицерского состава, а значит, и для Редди тоже.

Несмотря на смелый поступок де Моргана, публика начала терять интерес к сфере. Так как предмет не отлетел в сторону, не закружился, не раскрылся и не начал стрелять, то постепенно опостылел зрителям. К тому же в воздухе стояла прохлада, не характерная для этого времени года, и у некоторых начали стучать зубы, да и северный ветер дул не переставая. По одному или парами любопытствующие потянулись обратно в крепость, и веселье незаметно заканчивалось.

С другого края толпы прозвучали громкие возгласы — очевидно, опять произошло что-то странное. Де Морган, вероятно учуявший очередную возможность поживиться, бросился туда.

Неожиданно Редди подергал Джоша за плечо.

— Хватит с нас на сегодня фокусов, — сказал он. — Нужно возвращаться. Боюсь, что скоро у нас работы будет невпроворот!

— Это ты о чем?

— Я только что говорил с Брауном, который говорил с Тауншендом, который подслушал, как Харли говорил…

В крепости политическими вопросами ведал капитан Харли, который был связан с Подразделением по политическим вопросам в Хибере, подотчетным властям провинции. В обязанности капитана входило вести дипломатические дела с вождями и ханами пуштунских и афганских племен. Джош в очередной раз позавидовал связям Редди в младшем офицерском составе Джамруда.

— Мы остались без связи, — закончил Редди, запыхавшись.

Джош нахмурился.

— Опять телеграфный провод перерезали?

Когда у них пропадала связь с Пешаваром, то справляться с работой Джошу становилось весьма непросто: его редактора мало волновало, что материал не пришел вовремя по причине того, что доставлять написанные от руки копии в город приходилось верхом на лошади.

Но Редди ответил: «Не только это. Гелиографы тоже не работают. Последние вспышки от постов на севере и западе мы получили на рассвете. Браун говорит, что капитан Гроув высылает разведывательные патрули. Ясно лишь одно: все происходящее, должно быть, организовано на большой территории и хорошо координируется».

Гелиографы были простыми переносными сигнальными устройствами в виде зеркал на треногах. На всех возвышенностях между Джамрудом и Хайберским перевалом и до самого Пешавара протянулась цепь постов связи, оснащенных гелиографами. Так вот почему капитан Гроув выглядел сегодня столь обеспокоенным.

— Возможно, что прошлой ночью были перерезаны около ста британских глоток. Это могли сделать пуштунские дикари или ассасины эмира или — что еще хуже — сами русские кукловоды.

Но даже когда Редди говорил о столь жутких вещах, его глаза за толстыми стеклами очков не переставали светиться от восторга.

— Только гражданский может говорить о войне с таким восхищением, как это делаешь ты, — сказал Джош.

— Если понадобится, то и я возьму в руки винтовку, — оправдывался Редди. — А пока что слова — мое оружие. И твое тоже, Джошуа, поэтому и не думай читать мне нотации. — Тут, видимо, к нему вновь вернулось хорошее настроение. — Разве это не замечательно? Наконец-то здесь что-то произошло! Пошли, пора приниматься за работу!

Он развернулся и зашагал по направлению к крепости.

Джош последовал за ним. На какое-то мгновение ему показалось, что он слышит звук, подобный хлопанью крыльев большой птицы, когда та взлетает ввысь. Американец оглянулся, но ничего не увидел. Ветер немного поменялся, и странный звук сразу смолк.

Возле Глаза все еще оставалось несколько солдат, которые решили немного позабавиться. Один из них залез на плечи другому, ухватился за парящую сферу обеими руками и повис на ней всем весом. Поболтавшись немного в таком положении, он со смехом спрыгнул на землю.

Возвратившись в комнату, Редди сразу же уселся за свой письменный стол, положил перед собой стопку чистой бумаги, снял крышку с чернильницы, макнул в нее перо и начал писать.

Джош глянул на него и спросил:

— И о чем же ты собираешься писать?

— Сейчас узнаем.

Работник Редди был неаккуратный: изо рта у него торчала турецкая сигарета, которую он всегда закуривал, когда начинал трудиться, а из-под его пера разлетались во все стороны чернильные брызги. К счастью, Джош хранил свои вещи подальше от рабочего места Редди. Тем не менее журналист восхищался тем, с какой легкостью у его молодого коллеги появляются на бумаге нужные слова.

Безучастно Джош улегся на кровать и заложил руки за голову. В отличие от Редди, он должен был сначала привести мысли в порядок, прежде чем написать даже одно слово.

С точки зрения стратегии, Северо-Западная пограничная провинция была жизненно важна для британцев, как и для всех предшествующих им завоевателей. К северу и западу от нее на хребтах Гиндукуша находился Афганистан. По его горным перевалам когда-то маршировали войска Александра Македонского и текли орды Чингисхана и Тамерлана. Всех их влекли на юг тайны и богатства Индии. Расположенный в Хайберском проходе между Кабулом и Пешаваром Джамруд занимал ключевую позицию в этом районе.

Но провинция не была лишь коридором, по которому иностранные солдаты попадали в Индию. Здесь жили люди, которые считали эти земли своими: гордые пуштуны — воинственный народ, известный своей свирепостью и коварством. Пуштуны, которых Редди называл патанами, были ярыми мусульманами, имевшими свой собственный кодекс чести, называемый пахтунвали. Они были раздроблены на племена и кланы, но именно эта раздробленность делала борьбу с ними невероятно сложной и утомительной. Не важно, какие ужасные потери несло то или иное племя, в горах соберется еще больше воинов, у каждого из которых в руках будет йезаил, давно устаревшее длинноствольное ружье. Джош встречался с пуштунами, взятыми в плен британцами, и они показались ему самым странным народом, с которым ему когда-либо приходилось иметь дело. Тем не менее британские солдаты относились к ним с определенной долей уважения. Некоторые из шотландского полка даже говорили, что пуштунский пахтунвали не очень-то отличается от их собственного кланового кодекса чести, которого придерживаются горцы Ее Величества.

Веками армии многих захватчиков приходили в земли Северо-Западной пограничной провинции, чтобы разбиться об эту «колючую одичавшую живую изгородь», как когда-то назвал ее один имперский чиновник. Даже теперь успехи Британской империи на этой территории ограничились строительством дорог, по обе стороны от которых заправляли вожди и их штыки.

Северо-Западная пограничная провинция вновь стала ареной международных интриг. Очередная завистливая империя обратила свои голодные глаза на Индию: на этот раз на нее позарилась царская Россия. Намерения Британии были очевидны. Ни при каких обстоятельствах не позволить России или ее марионетке Персии закрепиться в Афганистане. Уже несколько десятилетий британцы делали все возможное, чтобы Афганистаном правил эмир, лояльный к Британии, в противном случае решено было начать войну с этой непокорной страной. В конце концов многолетнее противостояние дипломатов начало перерастать в военный конфликт. В марте этого года русские медленно, но неуклонно продвигались через Туркестан и уже подбирались к Пендже, последнему оазису на границе с Афганистаном. Кто мог знать, что в один прекрасный день глаза всего мира окажутся прикованы к этому караван-сараю, о существовании которого раньше мало кому было известно.

Джош находил эту международную шахматную партию довольно пугающей. Одного лишь случайно брошенного на карту взгляда было достаточно, чтобы понять: в этом месте сталкиваются лбами две могущественные империи и, несмотря на яростное сопротивление со стороны пуштунов, жертвами этого чудовищного столкновения становились люди, которым просто не повезло здесь родиться. Иногда Джош задавался вопросом, будут ли в дальнейшем происходить подобные конфликты, суждено ли этому забытому Богом месту всегда служить полем битвы и что за несказанные сокровища таит в себе эта земля, ради которых льется кровь.

— Возможно, когда-нибудь, — сказал он однажды компаньону, — человечество забудет о войне, как повзрослевший ребенок забывает о своих детских игрушках.