Кузина Филлис. Парижская мода в Крэнфорде

Как я уже писал, после переезда в Хорнби наши визиты на Хоуп-Фарм участились. В оживлённых беседах, ставших почти ежедневными, менее других принимали участие миссис Хольман и я. Выздоровев, мистер Холдсворт слишком часто заводил речь о материях, недоступных пониманию пасторши, а его лёгкий шутливый тон слишком часто заставлял её чувствовать себя, как говорят, не в своей тарелке. Полагаю, он намеренно избрал эту манеру, поскольку просто не знал, о чём можно серьёзно толковать с добрейшей, по-матерински участливой хозяйкой, чей ум настолько мало развит, что не приемлет ничего, кроме забот о муже, дочери, хозяйстве, да ещё, пожалуй, о прихожанах мужа, поскольку паства в её глазах неразрывно связана с пастырем. Мне и прежде доводилось видеть тень ревности, мелькавшую на лице миссис Хольман даже тогда, когда её супруг увлечённо беседовал с Филлис, а она, жена и мать, не могла разделить их увлечения. Я заметил это вскоре после своего знакомства с обитателями Хоуп-Фарм и восхищён был тем тактом, с каким священник переводил разговор на доступные супруге повседневные предметы. Что же до Филлис, то она привычно следовала за отцом и в силу своей дочерней почтительности к обоим родителям не видела причины, побуждавшей мистера Хольмана направлять беседу в другое русло.

Но вернусь к мистеру Холдсворту. Говоря со мной, священник не раз отзывался о нём с лёгким недоверием. Причиной тому были необдуманные слова моего друга, которые, как подозревал пастор, зачастую противоречили истине и здравому смыслу. Однако я не мог не ощущать, что мистер Хольман, вероятно, не стал бы порицать несерьёзность мистера Холдсворта, если бы не испытывал на себе его чар и не боялся им поддаться. Холдсворт, в свою очередь, преклонялся перед благонравием и прямотой мистера Хольмана, восхищался им как человеком ясного ума и необычайной жажды знаний. Я никогда не встречал людей, которые находили бы большую радость в беседах друг с другом, нежели эти двое.

Кузине Филлис мой начальник по-прежнему был старшим братом: давал новые направления её занятиям, разрешал её затруднения, терпеливо способствовал оформлению и выражению многих её мыслей. Теперь, разговаривая с нею, он почти всегда оставался серьёзен и не прибегал к легкомысленному тону, который она понимала с таким трудом.

Однажды, в пору сбора урожая, мистер Холдсворт нашёл где-то листок бумаги и принялся набрасывать на нём колосья пшеницы и быков, тянущих гружённые виноградом повозки. Между делом он непрерывно беседовал с Филлис и мной. Миссис Хольман время от времени дополняла наш разговор своими не вполне уместными замечаниями. Нежданно мой друг произнёс:

– Не шевелите головою! Я хочу сделать набросок. Признаться, я уже пробовал рисовать вас по памяти, но тогда у меня ничего не вышло. Теперь же, я думаю, выйдет. Если портрет удастся, я подарю его вашей матушке. Ведь вам бы хотелось, чтобы я изобразил Филлис в образе Цереры, не так ли, миссис Хольман?

– О да, конечно, благодарю вас, мистер Холдсворт. Но если вы воткнёте ей в волосы эту соломинку, – он держал над покорно склонённой головой своей натурщицы несколько пшеничных колосьев, окидывая её оценивающим взглядом художника, – то растреплете волосы. Филлис, дорогая, тебя будут рисовать: сходи наверх и гладко причешись.

– Ни в коем случае! Прошу прощения, мэм, но мне бы хотелось, чтобы локоны Цереры струились свободно.

Итак, он приступил. Я видел, что его пристальные взгляды смущают Филлис: она то краснела, то бледнела, дыхание её участилось. Наконец мистер Холдсворт сказал:

– Прошу вас минуту или две смотреть на меня. Попробую схватить ваши глаза.

Взглянув на него, она затрепетала и, внезапно поднявшись с места, покинула комнату. Загорелое лицо моего друга слегка побледнело, но он, не сказав ни слова, продолжил свою работу. Неестественную тишину нарушила миссис Хольман: оторвавшись от рукоделья, она посмотрела на нас поверх очков и спросила:

– В чём дело? Куда ушла Филлис?

Холдсворт не ответил. Я же счёл необходимым что-нибудь сказать и сказал глупость, однако даже глупость в тот момент была лучше молчания. Когда я, обещав позвать кузину, вышел в холл, она быстро сбежала по лестнице мне навстречу и, надевая шляпку, проговорила:

– Я иду к отцу на пятиакровое поле.

Филлис вышла в открытую дверь, именуемую ректором, прошагала прямо перед окнами столовой и исчезла за маленькими белыми боковыми воротцами. Мистер Холдсворт и пасторша её видели, поэтому мне не пришлось передавать им, куда она пошла. Миссис Хольман завела со мной долгую беседу о том, стало ли моей кузине холодно или жарко и почему она удалилась столь внезапно.

Весь оставшийся день Холдсворт был очень молчалив. К рисованию портрета он вернулся лишь во время следующего нашего визита, да и то по просьбе миссис Хольман. Берясь за карандаш, он сказал, что позировать ему больше не нужно, поскольку грубый эскиз, на какой он только и способен, того не стоит. Филлис, когда я вновь увидел её после нашей случайной встречи у лестницы, была такой же, как обычно. Причины своего внезапного бегства из столовой она мне не объяснила.

Итак, насколько я мог судить тогда и насколько помню теперь, всё успокоилось. Больше ничто как будто бы не нарушало привычного нам уклада, пока не пришла пора большого сбора яблок. По ночам уже случались заморозки, а утром и вечером землю окутывал туман, однако днем солнце светило по-прежнему ярко. Как-то раз мистер Холдсворт и я оказались близ Хитбриджа и решили употребить отведённое рабочим обеденное время для визита на ферму, обитатели которой, как было нам известно, собирали в тот день яблочный урожай. К нашему приходу у дверей пасторского дома уже громоздились огромные бельевые корзины, полные спелых плодов, чей аромат наполнял собою комнаты. Чувствовалась всеобщая радость по случаю сбора последних даров лета. Листья пожелтели, готовые слететь на землю от легчайшего дуновения; кусты астр, разросшиеся в огородике, хвастали последними цветками. Мистеру Холдсворту и мне незамедлительно велено было испробовать плодов с разных деревьев и высказать своё суждение. Исполнив этот приказ и позволив набить наши карманы теми яблоками, которые пришлись нам особенно по вкусу, мы приготовились отправиться восвояси.

Немногим ранее, во фруктовом саду, внимание моего друга привлёк какой-то цветок, бывший в моде в годы его детства и с тех пор нигде ему не встречавшийся. Не знаю, скоро ли он сам позабыл о тех восхищённых словах, которые тогда проронил. Я же вновь о них вспомнил, лишь когда Филлис, куда-то отлучившаяся в последнюю минуту нашего торопливого визита, вдруг появилась перед нами с маленьким пучком тех самых цветов. Перевязав стебли травинкой, она преподнесла букетик моему другу, который тем временем стал уже прощаться с её отцом. В ту секунду я посмотрел Холдсворту в лицо и впервые увидел в его чёрных глазах несомненное выражение любви. Они не просто благодарили дочь хозяина за скромное подношение. Их взор был полон нежной мольбы. Полон страсти. Филлис смущённо отпрянула. Взгляд её встретился с моим. Отчасти чтобы скрыть овладевшее ею смятение, отчасти чтобы не обидеть меня, своего старого друга, невниманием, она побежала рвать мне в подарок запоздалые чайные розы. Никогда прежде я не получал от неё подобных знаков внимания.

Чтобы поспеть на линию прежде, чем возвратятся рабочие, мы вынуждены были шагать быстро и дорогою почти не разговаривали. Оставшийся день прошёл в трудах, также не располагавших к беседе. Когда же вечером мы пришли на нашу совместную квартиру, на столе лежало письмо для Холдсворта, пересланное в Хорнби из Элтема. Наш чай уже подоспел, и потому я, с утра ничего не евший, не обратил большого внимания на то, как мой друг распечатал и прочёл послание. Несколько минут он молчал, а затем наконец произнёс:

– Старина! Я должен буду вскорости вас покинуть.

– Как? Вы уезжаете? Куда?

– Это письмо пришло ко мне с запозданием. Оно от Грейтхеда. – Грейтхед был знаменитым в ту пору инженером. Теперь он умер и его имя почти забыто. – Он хочет видеть меня по делу. Скажу вам прямо, Пол: я получил весьма выгодное предложение отправиться в Канаду для управления строительством железной дороги.

Слова Холдсворта повергли меня в растерянность:

– Но что скажет на это наша компания?

– Грейтхед надзирает за строительством этой линии и будет руководить строительством линии в Канаде. Глядя на него, многие наши пайщики наверно также приобретут акции канадской железной дороги. Полагаю, трудностей не возникнет. Грейтхед говорит, что подыскал молодого человека мне на замену.

– Я уже его ненавижу, – проговорил я.

– Спасибо, дружище, – рассмеялся Холдсворт. – Но, право, не стоит. Если на нынешнюю мою должность никого не найдут, я, конечно, вынужден буду остаться, однако место, которое мне предлагают, очень выгодное. Жаль только, я не получил этого письма днём раньше: Грейтхед пишет, что конкуренты наши того и гляди начнут строить свою линию. А знаете, Пол? Пожалуй, я отправлюсь сегодня же. Доеду до Элтема паровозом, а там сяду на ночной поезд. Не хотел бы я, чтобы Грейтхед счёл меня нерешительным.

– Но вы ещё вернётесь? – спросил я, огорчённый необходимостью внезапной разлуки с другом.

– О да! Во всяком случае, надеюсь. Вероятно, потребуется, чтобы я отплыл ближайшим же пароходом, то есть в субботу. – Холдсворт принялся стоя пить и есть. По видимости, он делал это механически, совершенно не думая ни о пище, ни о питье. – Решено. Еду сегодня же. Готовность действовать быстро очень важна в нашем ремесле. Запомните это, дружище! Я рассчитываю ещё вернуться, но, ежели выйдет иначе, помните все заветы, какие слетели с моих мудрых уст! Где моя дорожная сумка? Хорошо, если удастся улучить лишних полчаса и собрать вещи, которые я оставил в Элтеме. Долгов у меня нет. Мою долю квартирной платы вы сможете внести за меня из моего жалованья. Его выдадут четвёртого ноября.

– Так значит, вы не вернётесь, – пробормотал я уныло.

– Когда-нибудь непременно вернусь, уж будьте покойны, – весело ответил Холдсворт. – Может, через несколько дней, если Грейтхед решит, что я не гожусь для работы в Канаде. А может, дело окажется не столь срочным, как я предполагал. Так или иначе, вас, Пол, я вряд ли забуду. Полагаю, строительство новой ветви продлится не более двух лет, а там, кто знает, вероятно, нам доведётся ещё поработать вместе.

Я мало на это надеялся. Пережитые дни счастья не возвращаются. Как бы то ни было, я всеми силами старался помочь другу: собирал его одежду, бумаги, книги, инструменты и впихивал всё это в чемодан, который нам с трудом удалось закрыть. Со сборами было покончено много быстрее, чем мы рассчитывали, и я побежал в депо сказать, чтоб дали паровоз. Решили, что я поведу его сам. Пока мы, сидя на нашей квартире, ожидали, когда приготовят машину, Холдсворт взял с каминной полки цветы, принесённые с Хоуп-Фарм, и вдохнул их аромат, тронув букетик губами.

– Только одно меня огорчает. Знай я раньше, я мог бы попрощаться с… с ними.

Слова эти были сказаны с печальной серьёзностью. Лицо моего патрона и друга омрачилось наконец тенью предстоящей разлуки.

– Я им скажу, – ответил я. – Уверен, они будут очень расстроены.

Мы помолчали.

– Ни одно другое семейство меня так к себе не располагало.

– Я знал, что они вам понравятся.

– Как внезапно могут меняться наши помыслы! Ещё утром я был полон надежд… – он осёкся. – Пол, вы хорошо уложили тот набросок?

– Рисунок головы? – спросил я, хотя и сам знал, что мой товарищ говорит о незаконченном портрете Филлис, которому так и не посчастливилось быть дополненным тенями или цветом.

– Да. До чего у неё милое невинное лицо! И притом… Боже мой! – Вздохнув, Холдсворт поднялся, вложил руки в карманы и, явно взволнованный, принялся ходить взад и вперёд по комнате. Внезапно он остановился супротив меня. – Непременно расскажите им обо всём. Передайте пастору, как я огорчён был тем, что не смог проститься с ним. Я благодарен ему и его жене за их доброту. А Филлис… Дай-то Бог, через два года я возвращусь и сам открою ей своё сердце.

– Так вы любите её?

– Люблю ли? Да, люблю! Разве возможно увидеть эту девушку такой, какой видел её я, и не полюбить? Удивительное, редкое создание – что красотою, что нравом. Благослови её Бог! Пусть ничто не нарушит спокойствия и невинности этого чистого существа. Два года – срок немалый, но ведь она живёт так замкнуто, Пол… будто спящая красавица. – Теперь Холдсворт улыбался, хотя минутою раньше мне казалось, что слёзы вот-вот выступят у него на глазах. – Но я приеду из Канады, как принц, и разбужу её для любви. Надеюсь, мне это будет не так уж и трудно, а, Пол?

Самодовольная нота, прозвучавшая в последних его словах, неприятно задела меня, и я промолчал.

– Видите ли, – продолжил Холдсворт, словно бы оправдываясь, – мне предлагают большое жалованье, а сверх того я смогу сделать себе имя, которое в будущем откроет передо мною ещё лучшие перспективы.

– Филлис к этому безразлична.

– Да, но я выиграю в глазах её родителей. – Снова не дождавшись от меня ответа, Холдсворт сказал: – Пожелайте мне удачи, Пол. Вы ведь хотите, чтобы я стал вашим кузеном?

Раздался пронзительный гудок: паровоз, готовый отправиться, ждал нас в депо.

– О, конечно! – проговорил я. Напоминание о скорой разлуке заставило меня вновь почувствовать теплоту к моему другу. – Я хотел бы, чтоб вы поженились сегодня же, а я был бы у вас шафером.

– Спасибо, старина! Эх, ну и тяжеленный этот чёртов чемодан! (Хорошо, что мистер Хольман меня не слышит!)

Мы вышли в темноту и торопливо зашагали к депо. Холдсворт как раз поспел на ночной элтемский поезд, а я, с грустью проводив друга, отправился спать на прежнюю свою квартиру над лавкой мисс Доусон. Как и следовало ожидать, на протяжении следующих нескольких дней мне приходилось работать за двоих: за себя самого и за бывшего своего патрона. Вскоре от него пришло письмо, короткое, но сердечное. Его предположения сбылись, и в ближайшую же субботу ему надлежало покинуть Англию, а на освобождённое им место уже назначили другого инженера, который должен был приехать в Элтем в понедельник. Письмо завершалось постскриптумом: «Букетик отправляется со мною в Канаду, но и без него я непрестанно вспоминал бы Хоуп-Фарм».

Настала суббота. Отправиться на ферму я смог лишь поздним вечером. Уже ударили заморозки, в чистом небе ярко горели звёзды, а под ногами у меня похрустывал иней. Вероятно, прежде чем я вошёл в дом, его обитатели услыхали мои шаги. В столовой все были заняты своими привычными делами. Когда я появился на пороге, Филлис устремила приветливый взгляд туда, где мог бы стоять мой спутник, но уже через миг возвратилась к своей работе, молча потупив разочарованный взгляд.

– А где же мистер Холдсворт? – спросила миссис Хольман спустя минуту или две. – В прошлый раз я заметила, что он кашлял. Надеюсь, его лихорадка к нему не вернулась?

Чувствуя себя гонцом, принесшим дурную весть, и решив обойтись без предисловий, я неловко усмехнулся:

– О нет! Его здоровье совершенно поправилось. Настолько, что он отбыл в Канаду.

Произнося эти слова, я нарочно не глядел на свою кузину.

– В Канаду?! – воскликнул пастор.

– Уехал?! – воскликнула его жена.

Филлис не проронила ни звука.

– Да, – ответил я. – В тот день, когда мы у вас были, нам на квартиру доставили запоздалое письмо. Холдсворту пришлось срочно выехать в Лондон, где с ним желали обсудить план строительства железной дороги в Канаде. Сегодня он отплыл. Он очень сожалеет, что не смог с вами проститься. После получения того письма он принужден был покинуть город в течение двух часов и просил меня от его имени выразить вам глубочайшую признательность за вашу доброту. Он хотел прийти и поблагодарить вас сам, но, увы, не смог.

Филлис поднялась и бесшумно покинула комнату.

– Очень жаль, – сказал мистер Хольман.

– Ах, и мне! – вздохнула пасторша. – Я привязалась к этому молодому человеку с тех самых пор, как в июне месяце ухаживала за ним после болезни.

Пастор принялся расспрашивать меня о дальнейших планах моего друга и даже достал большой старинный атлас, чтоб отыскать те города, между которыми должна была протянуться дорога. Вскоре часы на лестнице пробили восемь: пришло время ужина, который на Хоуп-Фарм всегда подавали без опоздания. Филлис возвратилась в столовую. Лицо моей кузины было бескровно и неподвижно, а сухие глаза избегали на меня смотреть, поскольку в то мгновение, когда она вошла, я позволил себе бросить на неё любопытно-сочувственный взгляд, тем самым, очевидно, оскорбив девичью честь. За ужином Филлис понуждала себя говорить, но ни слова не сказала о моём друге и ни разу о нём не спросила.

Весь следующий день она была неизменно бледна, как после тяжёлого потрясения, и уклонялась от разговоров со мною, хоть в остальном тщилась держать себя по-прежнему. Несколько раз я повторил в её присутствии дружеские слова, сказанные Холдсвортом о Хоуп-Фарм, но она их словно бы не слышала. В таком расположении духа я и покинул свою кузину воскресным вечером.

Мой новый патрон оказался куда строже прежнего и бдительно следил за тем, чтобы я не отлучался со службы раньше положенного срока. Поэтому прошло немало времени, прежде чем я снова смог навестить своих друзей.

Стоял холодный туманный ноябрь. Воздух в столовой пасторского дома казался тяжёлым и влажным, и даже потрескивание огромного полена в камине не сообщало комнате прежнего уюта. Миссис Хольман и Филлис молча сидели у огня со своею работой. Пастор разложил на буфете книги и сосредоточенно читал при одинокой свече. Общая боязнь помешать его занятиям, очевидно, объясняла воцарившуюся в доме необычайную тишину. Так или иначе, моё появление не было встречено равнодушно: всё семейство приветствовало меня тепло, хотя и без аффектации, в своей обыкновенной спокойной манере. Мой промокший плащ унесли сушиться, Бетти поторопили с ужином, а мне самому было предложено кресло у камина, откуда я прекрасно мог видеть всё, что делалось в комнате. Взгляд мой незамедлительно упал на Филлис, бледную и изнурённую. В голосе её слышалась боль, и, привычно хлопоча по хозяйству, она как будто уже не была прежней. Мне трудно объяснить, в чём заключалась произошедшая с ней перемена: двигалась она, пожалуй, всё так же проворно, однако без обычной своей живости и лёгкости. Миссис Хольман принялась осыпать меня вопросами, и даже пастор, отложив книги, стал у камина, чтобы послушать, какие вести я принёс из города. Прежде всего мне пришлось объяснить, почему я так долго (более пяти недель) не появлялся на Хоуп-Фарм. Ответ был прост: я усердно трудился, неукоснительно выполняя распоряжения нового своего начальника, который оказался не склонен давать подчинённым свободу.

– Верно, Пол, – сказал мистер Хольман, одобрительно кивнув. – «Рабы, во всём повинуйтесь господам вашим по плоти…»[16] Признаться, я боялся, что при Эдварде Холдсворте вам жилось излишне вольно.

– Ах! – откликнулась пасторша. – Бедный мистер Холдсворт! Должно быть, он плывёт сейчас по солёному морю.

– Нет, – возразил я, – он уже высадился на берег и прислал мне письмо из Галифакса.

Едва я это сказал, на меня посыпался новый дождь вопросов. Когда судно причалило? Каким было плаванье? Хорошо ли Холдсворт его перенёс? Что он теперь делает? И далее в таком духе.

– Мы часто думали о нём, Пол, когда дул сильный ветер. В понедельник, на прошлой неделе, ураган сломал наше старое айвовое дерево (то, что стояло справа от большой груши). И когда оно упало, я попросила мистера Хольмана особо помянуть в молитве всех, кто путешествует на кораблях по глубокой воде. Он сказал, что мистер Холдсворт, вероятно, уже на берегу, но я сказала, что даже если это и так, то пусть наша молитва поможет кому-нибудь другому, кому грозит опасность. Мы с Филлис обе полагали, что мистер Холдсворт пробудет в море не менее месяца.

В эту минуту моя кузина заговорила. Голос её не сразу ей подчинился и показался мне выше обыкновенного:

– Мы думали, плаванье продлится месяц или больше, если корабль будет парусным. Но мистер Холдсворт, по-видимому, сел на пароход?

– Старый Обадайя Гримшоу плыл в Америку целых шесть недель, – заметила миссис Хольман.

– Мистер Холдсворт, полагаю, ещё не составил мнения о новой своей работе? – спросил пастор.

– Нет, он ведь едва успел сойти на берег. Письмо, которое он прислал, довольно коротко. Если позволите, я прочту его вслух: «Дорогой Пол! После не самого приятного путешествия я наконец-то вновь ступил на твёрдую землю. Пишу вам, поскольку знаю, что весть эта вас обрадует. Скоро поведаю обо всём пространнее, но теперь вынужден поторопиться, чтобы успеть отправить письмо с обратным рейсом. Кажется, будто я не был в Хорнби уже сто лет, а на Хоуп-Фарм и того долее. Букетик при мне. Кланяйтесь от меня Хольманам. Ваш Э. X.».

– Письмо и вправду недлинное, – молвил пастор. – И всё же утешительно знать, что бури последних дней не застали мистера Холдсворта в открытом море.

Филлис ничего больше не сказала и не подняла головы от своей работы, однако сомневаюсь, чтобы она сделала хоть один стежок, пока я читал послание своего друга. Мне захотелось узнать, угадала ли она, о каком букетике он говорил, но определить это с точностью было нельзя. Когда Филлис наконец подняла лицо, я увидел на её щеках, ещё недавно совершенно бледных, два алых пятнышка.

Пробыв на ферме час или два, я заспешил в Хорнби, сказав хозяевам, что не знаю, когда смогу прийти снова, так как мы (под этим «мы» я подразумевал компанию) подрядились строить линию в Хенслидейле – том самом месте, где бедного Холдсворта застигла лихорадка.

– Но вас ведь отпустят на Рождество? – проговорила миссис Хольман. – Если ваши руководители не безбожники, они, конечно, не могут приказать вам работать в такой праздник!

– Но, возможно, молодому человеку захочется поехать домой? – спросил пастор, умеряя пыл своей супруги, но притом, полагаю, не менее её желая, чтобы я встретил Рождество на ферме.

Филлис устремила на меня долгий грустный взгляд, которому трудно было бы противиться, да я и не думал о сопротивлении: при новом моём патроне не приходилось даже надеяться на отпуск, какой позволил бы мне доехать до Бирмингема и провести в родительском доме хотя бы недолгое время. Потому ничто не могло быть для меня приятнее, чем прогостить сутки или двое на Хоуп-Фарм. Мы условились, что встретимся на рождественском богослужении в Хорнби, после чего придём вместе на ферму и я, ежели будет возможно, заночую в пасторском доме.

В назначенный день я смог прийти на службу лишь с опозданием и, весьма этим смущённый (хоть задержался не по своей вине), занял место у двери. Когда богослужение завершилось, я вышел из часовни и стал ждать Хольманов на крыльце. Неподалёку от меня собрались в кружок почтенные прихожане. Из-за начавшегося снегопада они не спешили расходиться и, обменявшись праздничными пожеланиями, продолжали беседу. Я старался не слушать того, что не предназначалось для моих ушей, но вдруг нечаянно уловил имя Филлис Хольман. Упоминание о кузине рассеяло мою щепетильность. Внезапно мне подумалось, что, если я и уделю чужой беседе некоторое внимание, это едва ли причинит кому-то вред.

– Её с трудом можно узнать, – произнесла одна из прихожанок.

Другая отозвалась:

– Я спросила у пасторши: «Здорова ли ваша Филлис?» А та говорит, что да. Просто, дескать, немного ослабла из-за простуды. Словом, миссис Хольман как будто не слишком встревожена.

– Напрасно, – отозвалась некая пожилая матрона. – В их семье многие умирали молодыми. Взять хотя бы Лидию Грин, родную сестру нашей пасторши: бедняжка захворала и умерла, когда ей было не больше лет, чем Филлис теперь.

Эта беседа, отнюдь не внушавшая мне бодрости, была прервана появлением пасторского семейства. Я ощущал такую тревогу и тяжесть на сердце, что едва ли смог как подобает ответить добрым своим родственникам на их приветствия и поздравления. Искоса взглянув на Филлис, я заметил, что она подросла, став при этом легче и тоньше. Румянец, горевший на её щеках, на краткое время меня обманул, позволив мне думать, будто кузина имеет такой же здоровый вид, как и прежде. Однако дома, лишь только мы пришли, она погрузилась в молчание и кровь отхлынула от её лица, ставшего мертвенно-белым, а запавшие серые глаза преисполнились тоски. Невзирая на произошедшие с ней перемены, Филлис держала себя так же, как раньше, – вернее, как в день моего последнего визита на Хоуп-Фарм. Казалось, никакое недомогание её не беспокоило, и я подумал, что сердобольные сплетницы прихожанки, вероятно, напрасно тревожились, а пасторша была права, отнеся бледность дочери на счёт недавней тяжёлой простуды.

Следующий день я, согласно первоначальному своему намерению, провёл у Хольманов. Снегопад не прекращался, и толстая белая перина успела накрыть собою всё вокруг, но к ночи крестьяне ждали ещё более сильной метели. Пастор встревоженно хлопотал, проверяя, вся ли скотина загнана в хлева и всё ли приготовлено на случай, если в ближайшее время погода не переменится. Работники кололи дрова и свозили зерно на мельницу, стараясь успеть до той поры, когда дорога станет совсем непроезжей. Миссис Хольман и Филлис взошли на чердак, где хранились яблоки, и принялись укрывать плоды, чтобы защитить их от мороза. Я же большую часть утра отсутствовал и вернулся в дом лишь за час до обеда.

Зная, что моя кузина намеревалась помогать матери по хозяйству, я удивился, увидав её неподвижно сидящей у буфета. Подперев голову обеими руками, она читала – так, по крайней мере, могло показаться. Когда я вошёл, Филлис не подняла головы, однако пробормотала, что матушка отослала её вниз, подальше от холода. Заметив на лице своей юной родственницы следы слёз, я подумал, будто причиной их послужил какой-то маленький каприз. (Бедная Филлис! И как я только мог заподозрить эту тихую кроткую девушку в своенравии и гневливости!) Я нагнулся поправить огонь в камине, о котором, по-видимому, позабыли из-за всеобщей суматохи, и, вороша угли, внезапно уловил звук, заставивший меня замереть и прислушаться. Да, это был плач. Филлис всхлипнула, не сумев сдержать нового приступа рыданий.

– Филлис! – вскричал я и протянул к ней руки, искренно сочувствуя её горю, каким бы оно ни было.

Моя кузина оказалась проворней меня и, прежде чем я успел приблизиться, отпрянула, будто боялась, что я стану её удерживать. Не прекращая плакать, она быстро устремилась к дверям и с возгласом: «Не нужно, Пол! Я этого не вынесу!» – выбежала навстречу колкому морозному воздуху.

Несколько минут я стоял в недоумении. Что приключилось с Филлис? До сей поры в пасторской семье, казалось, царила полнейшая гармония. Моя кузина была созданием удивительно добрым и нежным. Родители души в ней не чаяли, и, разболись у неё хотя бы мизинец, все в доме, пожалуй, были бы глубоко огорчены. Может ли быть, чтобы Филлис обидел я? Нет, она расплакалась прежде, чем я вошёл. Подойдя к буфету, я заглянул в оставленный ею том. Книга оказалась итальянской, и я не разобрал ни слова, однако заметил на полях карандашные пометки, сделанные рукою Холдсворта.

Возможно ли такое? Неужели он причина этой бледности, этой худобы, этих тоскующих взглядов и этих тщетно подавляемых рыданий? Догадка мелькнула в моём мозгу подобно молнии, которая озаряет ночное небо, заставляя нас помнить то, что мы увидели в её свете, даже когда всё вокруг вновь погрузится во тьму. Продолжая стоять с книгою в руке, я услыхал шаги миссис Хольман, сходящей по ступеням. В ту минуту я не расположен был с нею беседовать и потому, следуя примеру Филлис, поспешил выйти из дому.

На земле лежал снег, и по оставленным на нём отпечаткам я без труда определил, куда направилась моя кузина и где к ней присоединился верный Пират. Их следы привели меня во фруктовый сад, к большой поленнице, прилаженной к стене одной из надворных построек, и я вдруг вспомнил, что во время первой нашей прогулки Филлис рассказывала мне, как девочкой любила прятаться за этой кладью дров. Здесь было её тайное убежище, куда она забиралась с книжкою или рукодельем, когда не была нужна в доме. Очевидно, и теперь моя кузина нашла приют в любимом уголке своих детских лет, позабыв о том, что следы на свежевыпавшем снеге непременно её предадут.

Сквозь просветы между поленьями я сразу же увидел Филлис, хоть и не сразу сообразил, как к ней пробраться. Она устроилась на толстом бревне, Пират сидел рядом. Щека её опиралась на голову пса, а руки обвивали его шею. Он служил хозяйке и подушкой, и грелкою, давая ей тепло, столь необходимое в тот холодный горький день. Филлис тихо стонала, как стонет раненое животное или, скорее, как плачет ветер. Пират, польщённый оказанной ему честью, а также, вероятно, проникнутый состраданием, махал по земле тяжёлым хвостом, но кроме того не шевелил ни единым мускулом, пока не заслышал мои шаги. Едва я приблизился, он, ещё меня не видя, навострил чуткие уши и вскочил на ноги, издав отрывистый недоверчивый лай. С секунду мы оба были неподвижны. Я колебался, не зная, разумны ли будут слова, готовые сорваться с моего языка. Но и бездействовать, видя страдания дорогой кузины, было для меня невыносимо, ведь я думал, что могу вернуть ей утраченный покой. Даже затаив дыхание, я не сумел обмануть слух Пирата. Почуяв моё присутствие, он выскочил из-под сдерживавшей его хозяйской руки.

– Ах, Пират, не оставляй меня хоть ты, – проговорила Филлис, словно жалуясь.

Я окликнул её. Пёс выбежал из-за поленницы, невольно указав мне вход в убежище своей госпожи.

– Вылезайте, Филлис! Вы ведь уже простужались недавно, и вам нельзя сидеть здесь в такой непогожий день. Подумайте, как все огорчатся, если вы снова заболеете!

Она вздохнула, но подчинилась: вышла, нагнувшись, из своего укрытия и стала против меня посреди пустынного оголившегося сада. Лицо её было так печально и так кротко, что я почувствовал желание извиниться перед нею за вынужденную властность своего тона.