Создать Веру - убить Веру

— Ты думаешь, они с этим справятся?

— Несомненно. Я специально их подбирал, исходя именно из этого условия. Уверовав, они не отступят. Особенно Петр. Это действительно будет тот камень, что ляжет в основание новой постройки.

— Мне кажется, он слишком мягок.

— Да, он мягок, но именно в той мере, что нужна для утверждения провозглашенных истин. Именно его мягкость и кротость станут залогом незыблемости.

— Допустим. А братья Зеведеи? Один постоянно любуется собой, другой ленив и завистлив.

— Да, ты прав. Но, во-первых, именно эти качества и не позволят им отступиться от веры, быстро и уверенно завоевывающей сердца людей. А, во-вторых, люди должны видеть, что Господь принимает в свое лоно всех.

— Ты хочешь сказать, что в служение новой вере ты обращаешь любого человека, несмотря на его недостатки, и, тем самым, эти недостатки ты, в конце концов, обращаешь в достоинства?

— Примерно так.

— А как же борцы за веру?

— Ты имеешь в виду неистовых и нетерпимых? Они придут немного позднее. Но — придут.

— Не буду спрашивать про других — я их плохо знаю. А какое же место ты отводишь мне?

— Я ждал этот вопрос. На него я отвечу тебе позднее, не сегодня. Могу лишь сказать, что мы с тобой, сделав самое главное, должны будем отойти в сторону. Наше присутствие будет лишь мешать.

Иисус немного помолчал.

— Давай закончим с вопросом о чудесах.

— Когда ты накормил голодных, там было то же, что и с водой?

— Да.

— Они действительно утолили голод?

— Они ощутили чувство сытости. Если бы им продолжать и дальше это внушать, то они, в конце концов, просто умерли бы от голода, чувствуя себя сытыми.

— А когда ты шел по воде, как посуху, там тоже было внушение?

— Нет. Я действительно шел по воде. Но этому надо учиться.

— Я тоже могу этому научиться?

— Научиться может любой. Нужно лишь время, желание и терпение.

— А исцеление больных и увечных?

— Я никого не исцеляю. Они сами себя исцеляют. Для этого достаточно просто поверить. Но — поверить по-настоящему.

— А Лазарь?

— Лазарь не был мертв. Есть такое редкое состояние — летаргический сон. Сердце может биться очень редко: один-два удара в минуту. Поэтому человека в таких случаях определяют умершим. Ну, и, соответственно, хоронят.

— Живого?

— Да, живого. Но окружающие об этом не знают. Он для них — мертвый. Причины впадения в такое состояние плохо изучены. Но в старых книгах я нашел способы выведения человека из летаргического сна. Есть на шее человека две точки и одна на голове, на которые надо нажать в определенной последовательности, а потом громко его окликнуть.

— Ты знал, что Лазарь жив?

— Конечно, нет. Но когда я склонился над ним, то мне просто повезло: я услышал именно тот единственный удар, что сердце издает за минуту. Как говорится, удача сама шла в руки, и грех было этим не воспользоваться, чтобы не совершить еще одно чудо… Надеюсь, теперь с чудесами все? Что тебя еще интересует?

— Римляне сильны своей организацией. А что у нас?

— Ты прав. Пока у нас лишь кучка людей. Всему свое время, будет и организация, со своими обрядами и законами.

— Что ты собираешься делать дальше?

— Ускорять события. Мы должны быть на шаг впереди.

— Впереди кого?

— Всех… На сегодня достаточно. Пойдем.

Я

Утром, за завтраком, Иисус так и не притронулся к еде и сидел, задумчиво глядя перед собой. Дождавшись, когда все насытились, он заговорил:

— Господь повелел построить ему храмы для того, чтобы люди под их сводами творили Ему свои молитвы, возносили хвалу Его ангелам, соединялись душой с Силами Небесными, причащались к Духу Святому и его Таинствам. Но что же мы видим на самом деле? — Храмы захватили фарисеи, они творят под их сводами беззакония. Они выгнали Бога из его пристанищ на земле, и Бог был вынужден выйти на паперть и встать среди униженных и оскорбленных. И теперь Господь с гневом и печалью взирает на тех, кто внес в храмы дух стяжательства, корысти, обмана и бездушия. Господь через меня обращается к вам. Лишь мы способны очистить храмы от скверны. Мы должны изгнать из них торговцев, чтобы Дух Святой смог снова туда вселиться. Великим трудом и молитвой отмечен наш путь.

Апостолы возбужденно заговорили. Иоанн крикнул:

— Правильно! Давно пора!

Лишь Фома осторожно заметил:

— Учитель, но храмов ведь много, а нас мало.

— Ничего, главное — начать. Народ нас поддержит… Идем прямо сейчас.

Помня наш вчерашний разговор, я догадывался, куда клонит Иисус, и чем закончится это его новое мероприятие.

— Учитель, а с какого храма мы начнем?

Иисус усмехнулся.

— С самого главного.

* * *

… Через пару часов наша возбужденная, громко говорящая кучка подошла к ступеням Храма. Лишь Иисус да я хранили молчание. Неизменно рядом семенил Матфей, успевая что-то записывать.

Торговцы и менялы громко расхваливали свой товар, многочисленные покупатели и зеваки толклись возле столов и лавок с товаром.

Иисус решительно взбежал по ступеням. Я последовал за ним.

— Люди добрые! Доколе же вы будете терпеть это святотатство? Доколе же под сводами ваших храмов будут бесчинствовать эти грязные торгаши? Доколе они будут оскорблять Господа Бога нашего, осквернять его жилища? Это говорю вам я, Иисус Христос, которого Бог послал на землю навести здесь справедливые порядки.

С этими словами он схватился за край ближайшего столика с разложенными на нем фруктами и, поднатужившись, опрокинул. Яблоки и абрикосы, персики и миндаль разноцветным ручьем покатились по ступеням. Апостолы с криками бросились переворачивать столы со снедью, лавки с товарами, корзины с фруктами и овощами. Падали и разбивались кувшины, ручейки белого и красного вина текли по каменным плитам, сливаясь вместе и образуя небольшие озерца. Терпкий и пряный аромат растекался в воздухе.

Торговцы, сначала ошарашенные таким натиском, пришли в себя и стали давать отпор. Уже в нескольких местах вспыхнули потасовки. Я держался рядом с Иисусом, успевая отражать пока все удары. Но он лез в самые горячие места, и мне становилось непросто. Я уже пропустил несколько ощутимых ударов. Нас стали теснить.

И здесь к нам пришла неожиданная помощь. Слух о драке быстро прокатился по ближайшим кварталам, и в самый критический момент в потасовку включилось еще несколько десятков человек — это была городская беднота, голытьба. Замелькали в воздухе палки, полетели камни. Разгром торговых рядов был быстро завершен. Драка выплеснулась из-под сводов храма на прилегающую площадь и улицы. Начали громить и близлежащие лавки. Под шумок растаскивали, что только можно.

Людская толпа давно разъединила всех апостолов. Я крепко держал за руку Иисуса, стараясь выбраться из основного потока. Рядом лишь мелькала лысая голова и тощая бороденка Матфея, который каким-то чудом умудрялся держаться рядом.

Я понимал всю пагубность ситуации, в которую мы попали. Стоило не удержаться на ногах — и все, пиши пропало, просто затопчут.

Неожиданно рев и гвалт толпы перекрыл чей-то истошный вопль:

— Римляне!

Продолжая удерживать за руку Иисуса и успев ухватить за плечо оказавшегося рядом Матфея, я отчаянным рывком выхватил их из толпы и затащил на какие-то ступеньки. Мы прижались спиной к стене дома. Отсюда было видно, как в конце улицы показались черные ряды римской пехоты. Толпа останавливалась, но слишком медленно — задние продолжали напирать. Еще несколько минут, и пехота вошла в соприкосновение с толпой. Началось избиение. Толпа некоторое время еще сжималась как пружина, а потом хлынула назад. Наше положение становилось все более критическим.

Неожиданно за нашими спинами скрипнула дверь, и кто-то тихо произнес:

— Входите, я вас выпущу на другую улицу.

Мы протиснулись в узкий проем, и дверь снова закрылась. В кромешной темноте чья-то сухая тонкая рука нашла мою руку, и тот же голос проговорил:

— Когда на улице беспорядки, я закрываю наглухо все окна и двери и не зажигаю огонь. Так безопаснее… Возьмите друг друга за руки, и я вас провожу.

Мы прошли через несколько комнат. Щелкнул засов, и в лицо нам ударил яркий солнечный свет. Перед нами стоял невысокий морщинистый человек преклонных лет.

— Я старый еврей, повидавший много на этом свете. Я всегда старался жить по справедливости, не обижать людей. Все, что я нажил: этот дом, эту лавку — я нажил своим собственным трудом. Я давно думаю о смерти, она уже не за горами. Я знаю, кто ты. Ты — Христос. Ты принес весть о Любви, о вечной жизни, о Царствие Небесном. И мне теперь легче будет умирать, потому что добрых дел совершил, надеюсь, больше, чем дурных… Возможно, это мне зачтется… Сегодня плохой день: опять нищие и голодные были побиты сильными и сытыми. Я знаю, ты не хотел, чтобы этот день так закончился, но, что произошло, то произошло… Прощайте.

— Прощай. И, храни тебя Господь.

— И вас тоже.

* * *

… Всю дорогу до постоялого двора Иисус то хмурился, то впадал в беспричинное веселье. Я не понимал, чему он радуется. На мой взгляд, мы сегодня совершили ошибку, отправившись наводить силой новые порядки туда, куда нас никто не звал.

Часть апостолов была уже на месте. Вскоре подтянулись и остальные. Несмотря на синяки и порванную одежду, вид у всех был возбужденный и довольный. Лишь Иоанн Зеведей постоянно прикладывал монету к подбитому глазу, да Фома задумчиво трогал шатающийся передний зуб.

За ужином я тихо спросил у Иисуса:

— Ты специально все это устроил?

— Конечно… Поговорим после трапезы.

* * *

… Мы прошли на старое место.

— Пришло время продолжить наш разговор, Иуда. Да, я специально спровоцировал эти беспорядки. Но получилось даже лучше, чем я ожидал.

— Чем же лучше? Ты разозлил римлян. Неужели ты этого добивался? Зачем? Ты же прекрасно знаешь, что за бунт или подстрекательство к бунту существует только одно наказание — смертная казнь. Причем, долгая и мучительная — на кресте.

— Ты прав — именно на кресте. Ничто так не укрепляет веру, как мученики за нее. В основе веры, в ее фундаменте должны лежать смерть и кровь ее мучеников. Тогда новое здание ничто не сможет поколебать, оно будет стоять в веках. И кровь новых мучеников будет делать это здание все прочнее… Чудеса, о которых я тебе говорил, это, конечно, хорошо. Но этого недостаточно. То учение, ту веру, что принес нам Христос, могут укрепить лишь кровь и чудо, соединенные вместе.

— Ты хочешь сказать, что готов пойти на смерть?

— Ты меня не совсем понял. Я сказал, что должна быть принесена жертва, закланный агнец. Скажи, я похож на агнца?

— Тогда кто?

— Догадайся.

— Ты хочешь его отправить на смерть вместо себя?

— Не я хочу. Это — его идея.

— Я тебе не верю!

— Он сам тебе скажет об этом.

— Тогда веди меня к нему.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Хорошо. Матфея брать не будем — ему совсем не обязательно знать это, а, тем более, записывать для потомков.

ОН

Иисус сказал, что на днях все решится. Ну, и слава Богу. Мне пора заканчивать мой путь. Все детали мы обговорили.

Конечно, смерть на кресте — не самая приятная вещь. Но, с другой стороны, неужели я слабее тех разбойников, что римляне распинают десятками по всей стране? Потом, крест — весьма удачный знак. Основатель новой веры, несущий крест как символ вечной жизни, и умерший именно на кресте — это просто подарок судьбы. Я не могу быть повешен или съеден дикими зверями.

Небеса знали, куда меня вести. Именно здесь закончится мой путь, и именно здесь начнется новый этап в жизни человечества. Звучит, конечно, высокопарно. Но это так. И гордости мне не добавляет — в душе лишь боль и чувство страха перед теми безднами, в которые мне довелось заглянуть, когда я был на грани безумия.

Я не знаю, почему мне выпала такая участь. Я мог бы прожить обычную жизнь, как и все, перейти в новую жизнь и постепенно получать новые истины и откровения. Но кто-то решил, что я должен сразу перешагнуть через несколько ступенек, и теперь даже смерть не только не избавит меня от невесть откуда свалившегося знания, но и усугубит его. Ибо, оказавшись в новой жизни, я эти бездны увижу еще более четко и рельефно во всей их ужасающей неизбежности. И мои знания будут постоянно опережать мои возможности их восприятия.

Впрочем, все это будет в будущем. Сейчас же мне надо достойно встретить предстоящие испытания. Если Бог будет милостив, он в последние часы одарит меня безумием. Хотя надеяться на это не приходится: основатель новой веры должен умереть достойно. Иисус, конечно, сильный человек, и он мог бы эту задачу выполнить не менее, а, быть может, более достойно, чем я. Но это было бы несправедливо: ведь это я вторгся в их мирную жизнь, пусть, и не по своей воле.

Последнее время я почти не выходил из своей комнаты. Мне приносили еду, питье, убирали. Где я находился, меня не интересовало, да и не имело никакого значения.

Дверь отворилась, я не обратил на это внимания, продолжая лежать, отвернувшись к стене.