Со временем В. Д. Поленов, женившийся на дочери Якунчикова Наталье Васильевне, будет отмечать в письмах увлечения тестя: «Обедал сегодня у Якунчиковых, а после обеда к папаше пришли три музыканта из оркестра и играли с ним квартеты Гайдна». Или — «папаша принимает ужасно горячее участие в моих этюдах и все спрашивает, можно ли с этих набросков сделать большую картину и какой именно величины…»
Дом Якунчиковых в Среднем Кисловском переулке (№ 6, ныне занят Российской академией театрального искусства, бывший ГИТИС) славился прежде всего своими музыкальными вечерами. Здесь постоянно бывали художники — члены Абрамцевского кружка. Эту группу живописцев объединял интерес к обновлению специфических средств искусства, его сюжетов, изобразительного языка и тому, чтобы в искусстве более реально и непосредственно передавались человеческие чувства во всей их жизненной сложности и взаимосвязи. В своих поисках они обращаются к сюжетам из национальной истории, из русских сказок, народных былин, эпоса. А отсюда в свою очередь рождался и интерес к народному искусству.
Ставшая женой В. Д. Поленова, Н. В. Якунчикова занималась живописью вместе с мужем. Успеха на этом поприще удается добиться и Вере Васильевне Вульф-Якунчиковой, великолепные портреты которой были написаны влюбленным в художницу Константином Коровиным. Но наиболее талантливой художницей была Мария Васильевна Якунчикова. Ее работы В. Д. Поленов ставит в один ряд с произведениями И. И. Левитана и В. Э. Борисова-Мусатова. Большой успех приносит ей участие во Всемирной выставке 1900 года в Париже. Западный критик тех лет восторженно пишет о происходящем в России «возрождении индустриальных искусств, которому с самоотверженностью и удивительной бескорыстностью служат такие художники, как М. Врубель, Малютин, Головин, мадемуазель Давыдова, мадемуазель Якунчикова-Поленова». Он отмечает, что «повсюду господствует атмосфера искренности и покоряющей простоты». Общим руководителем работ на выставке был Константин Коровин.
Всегда считалось, что увлечение народными кустарными промыслами началось с появления Абрамцевского художественного кружка, связанных с ним художественно-ремесленных мастерских. Где, как не в Абрамцеве, родился первый Музей крестьянского искусства! А между тем факты и даты говорят иное.
Абрамцевские мастерские, само желание четы Мамонтовых, прямых родственников Якунчиковых и Третьяковых, заниматься народными промыслами появились после того, как у Никитских ворот открылся в 1885 году первый в России Кустарный музей (Никитский бульвар, 16). И не просто музей. Здесь можно было увидеть работы мастеров, можно было их и заказать. У кустарей покупались лучшие образчики их мастерства, и им давались ссуды для покупки сырья. Предоставленный московским земством капитал в 15 тысяч рублей годовых дополнялся 18 тысячами рублей на содержание музея и вновь открываемых мастерских. Размах немалый! Он не мог оставить меценатов равнодушными.
Для приобретших Абрамцево Мамонтовых увлечение было тем более понятным, что в соседнем Сергиевом Посаде возникла самая крупная из поддержанных московским земством организация — Общество взаимопомощи кустарей. В центре современного нам города, у входа в Троице-Сергиеву лавру, и поныне стоит большой трехэтажный кирпичный дом в причудливой кладке красного кирпича — дань увлечения архитекторов декоративными приемами русского XVII века. Выстроенный на средства общества, он объединял библиотеку, мастерскую, банк и склад готовых изделий.
Таким образом, именно появление музея у Никитских ворот дало толчок возникновению абрамцевских мастерских, что лишний раз говорит о том, что живой интерес к народу, его судьбе, правам и талантам стал общим для второй половины 1870-х годов — времени, наступившего после «безумного лета» 1874 года, с его хождением в народ, с верой в неизбежность взрыва народного возмущения и отчаяния. Абрамцево вобрало в себя отблески мыслей и чувств, которыми жили передовые разночинцы, и стало свидетелем меценатских увлечений.
Пройдут годы, и в день восьмидесятилетия В. Д. Поленова старые друзья напомнят ему о сложившемся кружке, где наряду с Абрамцевым немалую роль сыграли и собиравшиеся в Черемушках художники: «Вы помните, мы совсем разные пришли отовсюду: В. Васнецов и М. Антокольский, Е. Д. Поленова и Серов, Репин и Арцыбушев, А. Васнецов и М. В. Якунчикова, Спиро и Остроухов, другие еще… Мы совсем разные, но вдохновляемые одним и тем же — правдою и честностью в искусстве; мы в Абрамцеве сомкнулись в одну тесную семью, которую, как ни разделяй ее почти бездорожные расстояния и лихие времена, и до сих пор связывает нас, оставшихся, нерушимыми узами большой, настоящей человеческой дружбы».
Сохранились и другие, очень личные страницы, связанные с Черемушками. Доживший едва ли не до ста лет известный московский врач-гомеопат, в прошлом кавалергард, Д. П. Сорохтин вспоминал о своих приездах в якунчиковскую усадьбу. "В перспективе прошедших лет мне начинает казаться, что было в его атмосфере что-то от «Вишневого сада», что-то от Лопахина, хотя и женившегося на Варе и облагороженного ею. Почтенному хозяину как будто хотелось сократить размеры огромных высоких комнат, устроиться в них, как говорилось, поуютнее. Потеснее, что ли. Чайный стол был задвинут в угол, отгорожен от остального помещения огромными декоративными растениями в кадках, напоминавшими зимний сад. Самовар должен был постоянно кипеть, и прислуга следила за этим неустанно. Иногда это были горничные в обязательных кружевных наколках и передниках, иногда старушки с восковыми благообразными лицами, в подколотых у подбородка большими булавками одноцветных платках. Старушки непременно кланялись в пояс и говорили, как шуршали, — ничего не было понятно, хотя губы двигались быстро-быстро. Чашки ополаскивались здесь же, на чайном столе. Хозяин постоянно прислушивался к разговорам молодежи, которой собиралось очень много, вставлял свои замечания, но непременно касался и своих дел, в том числе предмета его гордости — дымившего бок о бок с поместьем кирпичного завода. В то время якунчиковский кирпич действительно признавался одним из лучших. Во всяком случае, подрядчики часто говаривали, что выполнят работы не в каком-нибудь, а именно в «якунчиковском» кирпиче.
Зато молодежь неожиданно, может быть, напоминала не что-нибудь, а меншиковские времена. Сейчас мне трудно сказать, откуда возникала подобная ассоциация. Может быть, по той открытости, радостности, энергичности, которые мы связываем с петровскими временами. Все рождало сразу горячие споры, затягивавшиеся на несколько дней диспуты. Случалось, как в старых усадьбах, гостей не отпускали в Москву, и они живали по несколько дней в Черемушках. Мне запомнилось замечание одного из гостей, помнится, студента университета: «Не кажется ли вам, что те, кто строил это поместье, все приготавливались, но так и не начали в нем по-настоящему жить?» Я очень удивился, отнес это за счет прибранности усадьбы, а много позже подумал, что и сам испытал подобное ощущение. Странно, не правда ли?"
У станции метро «Динамо»
Время сместило понятия. Сегодня Петровско-Разумовское связывается для многих с окрестностями стадиона «Динамо», с Петровским дворцом, увековеченным строками «Евгения Онегина», с его старым парком. Неслучайно же здесь находятся Петровско-Разумовские проезды и Петровско-Разумовская аллея. Конечно, неслучайно. Но все дело в том, что свое название они получили потому, что направляются в сторону настоящего Петровско-Разумовского, что служат началом дорог к нему. А вот пройти по этим дорогам надо совсем немало.
…Это не было обычаем или модой. Впрочем, если бы кому-либо из владельцев поместий и пришло в голову просить чиновников государственных архивов заняться поисками документов по их истории, на положительный ответ рассчитывать не приходилось. И тем не менее, когда подобное желание появилось у графини Е. И. Разумовской, оно немедленно и со всей добросовестностью было удовлетворено. В III Отделении Архива Министерства иностранных дел сохранилась справка 1752 года, составленная на основе материалов Вотчинного архива за XVII век и дополненная описью села Петровского из Ландратской книги 1710 года.
Е. И. Разумовская хотела знать, когда и у кого село было приобретено Нарышкиными и что оно собой представляло при Петре I? Спорность прав? Нет, подобного вопроса не возникало, тем более в отношении троюродной сестры правившей в те годы Елизаветы Петровны, которая сама позаботилась выдать замуж родственницу за родного брата своего былого морганатического супруга, К. Г. Разумовского. Действительная причина выглядела иначе — тщеславие, к тому же оскорбленное тщеславие. С появлением в начале 1750-х годов в императорском дворце молодого И. И. Шувалова вчерашний некоронованный правитель государства А. Г. Разумовский лишался и влияния и власти. Его положение становилось более шатким, чем положение обыкновенного царедворца. Каждое резкое слово, каждый непродуманный поступок могли привести к высылке из Петербурга или и вовсе — к ссылке. Старые любимцы с появлением новых фаворитов неизбежно становятся ненужной обузой. Именно теперь и стоило вспомнить о кровных узах урожденной Нарышкиной с царским домом, о связи ее родового наследственного имения с немаловажными обстоятельствами жизни самого Петра I. Отказать в подобном желании Разумовской-Нарышкиной никто из чиновников бы не посмел.
Семейная усыпальница в московском Высокопетровском монастыре, богатейшие вклады родных по «в бозе почивших», торжественные надписи о «болярах» и «болярынях» на искусно резанных белокаменных надгробиях не меняли главного — ни богатством, ни знатностью скромные служилые дворяне Нарышкины не отличались. Жили туго, безвестно, если бы не «случай» Натальи Кирилловны, приглянувшейся сорокалетнему царю-вдовцу. Молоденькая красавица — то ли воспитанница, то ли нахлебница в семье всесильного царского любимца Артамона Матвеева — была в одних летах с царскими детьми. Разница в двадцать с лишним лет стала в глазах Алексея Михайловича лучшим и неопровержимым доводом в ее пользу, вопреки советам многих бояр и бурному недовольству дочерей-царевен.
В январе 1671 года сыграна была свадьба. Оставалось позаботиться, чтобы нищая царицына родня не позорила своей «скудостью» царского обихода. Кирила Нарышкин, отец, получил один за другим чины думного дворянина и боярина, а вместе с ними и щедрой рукой наделенные вотчины. Ждали его и большие богатства, и высшие государственные должности, но в январе 1676 года, всего через пять лет после свадьбы, сорокасемилетнего Алексея Михайловича не стало.
Краеведы рассказывали о частых приездах царя с молодой женой к тестю, о том, как сразу же начали привозить счастливые родители в сельцо на речке Жабне новорожденного Петра. Иные шли дальше, высказывая предположение о рождении Петра не в Коломенском или Измайлове — вопрос, поныне остающийся открытым, — а именно здесь. Кому, как не родителям, позаботиться от души о Наталье Кирилловне, окружить ее в трудную минуту настоящей заботой и любовью! В память об этих лучших днях своего детства Петр будто бы и построил в Семчине, как называлось сельцо, в 1699–1700 годах летний дворец, несколько домиков на голландский манер, да еще разбил и парк, каких не знала Москва, если не считать Лефортовского сада. И все складывалось в логичный, психологически оправданный рассказ, если бы… не архивные документы.
Если Е. И. Разумовская в 1752 году искала подтверждения передачи вотчины Нарышкиным самим царем, то таких подтверждений не существовало. При жизни Алексея Михайловича отец Натальи Кирилловны Семчином не владел. Он начинает хлопотать о его приобретении сразу после кончины царственного зятя.
Приход к власти юного Федора Алексеевича, сына Алексея Михайловича от первого брака, ничего хорошего Нарышкиным не предвещал. Золотой дождь царских милостей кончился бесповоротно. Еще опасней была возможность в любой день лишиться по воле нового царя всех дареных вотчин. Кирила Полуэктович заторопился обзавестись благоприобретенным имуществом. Было это делом нелегким и долгим, относительно же Семчина обстоятельства складывались достаточно благоприятно. По вступавшему в силу духовному завещанию прежнего владельца оно доставалось шести наследникам. Необходимость продажи каждым своего добра для общего справедливого раздела была очевидна. В результате в 1676 году К. П. Нарышкин стал владельцем, как свидетельствует о том хранящаяся в архивном фонде Министерства юстиции Переписная книга № 9813, «села Семчина, по новому прозванию Петровского, купленного у князя Петра Семеновича Прозоровского, а в селе двор становой, в нем живут прикащики, 4 человека конюхов, 5 дворов крестьянских, людей в них 16 человек, и 5 дворов бобыльских, в них 17 человек». В Отказной же книге 1676 года упоминалось, что «к сельцу Семчину и деревне Старой Семчиной роща большая по пушкинской дороге березовая, сосновая и еловая, в длину на полтретьи версты, и поперег на полверсты, другая роща круглая, березовая в длину на полверсты, поперек тож».
Петровский путевой дворец. 1775–1782 гг. Интерьер.
К. П. Нарышкин не обманулся в самых худших своих ожиданиях. Сразу же после смерти Алексея Михайловича он был лишен своей должности главного судьи в приказе Большого дворца. Стрелецкий бунт 15 мая 1682 года в пользу царевны Софьи и Милославских не только лишил его двух сыновей — Ивана, ведавшего Оружейной палатой, и Афанасия, которых изрубили стрельцы. Сам отец Натальи Кирилловны был насильно пострижен в монахи и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь. Год его смерти остается загадкой.
Энциклопедические словари и справочники неизменно уклонялись от уточнения. Надгробная надпись в Высокопетровском монастыре называет 30 апреля 1691 года. Отказные же книги свидетельствуют, что именно в 1682 году, непосредственно после его смерти, село Семчино царским указом, то есть именем Иоанна и Петра Алексеевичей, было отдано вдове Анне Леонтьевне, родной бабушке Петра. Названная опять-таки вдовой, в августе 1683 года Анна Леонтьевна выделяет часть земли в Семчине для строительства церкви Петра и Павла.
Но, так или иначе, из документальных данных следует, что Алексей Михайлович с Натальей Кирилловной и маленьким Петром бывать в Семчине в гостях у родных не могли, а обстоятельства, при которых село появилось среди семейных владений, не относились к числу вызывающих у Петра сколько-нибудь приятные воспоминания. Предположение автора исторического и археологического описания села И. П. Токмакова, что именно в Семчине-Петровском Наталья Кирилловна вместе с сыном стала бы себе искать убежище скорее, чем в Коломенском или Преображенском, не имеет документального подтверждения. Действительной защитой вдовой царице, деятельно участвующей в розыгрыше власти, могла служить прежде всего ее придворная партия, а не несколько верст, отделявших от Москвы небольшое небогатое село всего с несколькими десятками душ крестьян.
Петровский путевой дворец. Часть фасада.
Допущена ошибка и энциклопедическим словарем «Москва», утверждающим, что название, Петровское, село приобрело после строительства местной церкви Петра и Павла. Формулировка «село Семчино, по новому названию Петровское» применяется в документах 1676 года, тогда как строительство церкви должно быть отнесено к середине — второй половине 1680-х годов. Единственный вклад самого Петра в Петропавловскую церковь — изданный в Москве в 1684 году Богослужебный Апостол — явно относится уже ко времени правления молодого царя. Сделанная на книге полистная надпись почерком XVII века гласит: «Сия книга, глаголемая Апостол Великого Государя Царя и Великого Князя Петра Алексеевича… Великий Государь Царь и Великий Князь Петр Алексеевич всеа великия и малыя и белыя России самодержец из хором приложи в подмосковную вотчину боярыни Анны Леонтьевны Нарышкиной, в село Петровское, к церкве Петра и Павла».
Трудно судить и об отношении Петра к бабке. В придворной жизни она никакого участия не принимает. Самая ее смерть проходит незамеченной. Анна Леонтьевна пережила Наталью Кирилловну, умершую в 1694 году сорока трех лет. Надгробная надпись в Высокопетровском монастыре называет датой кончины А. Л. Нарышкиной 2 июня 1706 года. Только и здесь документальные материалы Семчина-Петровского вступают в противоречие с этим текстом. Один из колоколов Петропавловской церкви Семчина, сохранявшийся до 1890 года, имел надпись: «Лета от сотворения мира 7199 года, от Р. X. 1691 года, июня в 28 день, положила сей колокол боярыня Анна Леонтьевна в подмосковную свою вотчину в село Петровское в церкви святых Апостол Петра и Павла в помин души по муже своем, боярине Кирилле Полуехтовиче Нарышкине и по детех своих и по всех родителех своих в вечное поминовение».
Во время своего освящения, годом позже, Петропавловская церковь связывается уже с именем сына Анны Леонтьевны. Это первое упоминание о церкви встречается в 149-й и 151-й Окладных книгах Патриаршего Казенного приказа: «В нынешнем в 7201 (1692) году, ноября в 1 день, по указу св. Патриарха к помете на выписке Андрея Петровича Владыкина велено: новопостроенные церкви св. Апостол Петра и Павла в вотчине боярина Льва Кирилловича Нарышкина, в селе Петровском, на попа с причетниками дани положить». Отсюда следует: либо Анны Леонтьевны в 1692 году не стало, чему противоречит надгробная надпись, либо она отказалась от вотчины в пользу одного из двух остававшихся к тому времени в живых сыновей — пятерых детей она похоронила. Доставшееся Льву Кирилловичу Семчино имело в 1704 году, согласно Переписной книге, «церковь каменную… двор вотчинников, в нем 5 человек, и дворы конюшенной и скотной, в них 18 человек, да к тому деревня Семчина, в ней 12 дворов крестьянских, людей в них 37 человек». Упоминаемых в работе И. П. Токмакова и в многочисленных газетных заметках летнего дворца Петра и выстроенных якобы в течение 1699–1700 годов «голландских домиков» здесь не числилось. Оказывается неоправданным и другое высказывавшееся краеведами предположение, что Семчино-Петровское перешло к Петру.
Петр мог бывать у бабушки. Тем более бывал он у Л. К. Нарышкина, любимого брата матери, единственного оставшегося в живых к рубежу нового столетия из когда-то многочисленного потомства Анны Леонтьевны.
Направляясь в Москву на коронационные торжества, Екатерина останавливается на несколько дней в Петровском, успевшем получить по новому хозяину второе название — Разумовское, и отсюда инкогнито ездит в город. В Петровско-Разумовском впервые увидел свою будущую Фелицу стоявший на карауле вместе с другими простыми солдатами Г. Р. Державин. Имение уже и тогда больше напоминало маленький город с десятками каменных и деревянных на каменных фундаментах построек. Огромные пруды были выкопаны привозившимися с Украины крестьянами. К. Г. Разумовский возвел многочисленные теплицы, оранжереи, соединил главный дом с церковью галереей, устроил конный двор, украсил парк гротами и многочисленными статуями. По рассказам путешествовавшего в 1776 году с лордом Гербертом В. Кокса, в Петровско-Разумовском насчитывалось от сорока до пятидесяти домов, а особенное впечатление производил превосходный, принадлежавший хозяину крепостной оркестр.
Однако заботой новой императрицы было не только награждение пришедшихся ей по душе придворных, но и ограничение власти тех, кому она все же полностью не доверяла. К. Г. Разумовский так или иначе принадлежал к предшествующему царствованию, а власть гетмана при всей своей условности давала ее носителю возможности определенной, недопустимой, с точки зрения Екатерины, независимости или по крайней мере автономности. Чин фельдмаршала должен был заменить К. Г. Разумовскому сан и власть гетмана, послужить утешением. Насколько неравнозначным оказалось утешение, можно судить по одному тому, что бывший гетман тут же отпросился за границу и провел несколько лет за рубежом, стараясь заглушить обиду. Только и по возвращении на родину обида продолжала давать о себе знать. Похоронив в 1771 году жену, К. Г. Разумовский перебрался на постоянное житье в Батурин, где и умер в 1803 году.
…Москва негодовала, и Москва мирилась. Негодовала по поводу неслыханных вольностей — брака сына бывшего гетмана с княгиней М. Г. Голицыной при живом муже княгини. К довершению скандала Голицына не только разошлась с мужем к обоюдному удовольствию, но и сохранила с ним самые добрые отношения — он продолжал бывать запросто у новой четы. Мирилась же Москва с изысканными обедами и великолепными балами в московском доме Разумовских на Тверской, где позже разместился Английский клуб, тем более со сказочными праздниками в Петровско-Разумовском. Одно дело осуждать за глаза графиню «отпущенницу», совсем другое — не попасть на ее приемы, собиравшие весь высший свет, начиная с членов царской семьи. Примирился же старик свекор с красавицей невесткой, хотя поначалу и слышать не хотел о ней, а Александр I на балу у Разумовских нарочито громко назвал ее графиней, подчеркивая свою благосклонность к совершившемуся браку. Но все-таки главным оставались деньги, которым, казалось, хозяева не знали счета. Они-то и делали свое дело.
Петровский путевой дворец. Ворота внутреннего двора.
«Лев первой руки мот», говаривал о четвертом и самом любимом сыне Кирила Разумовский, испытывавший к нему особую слабость. При колоссальном состоянии Разумовских вряд ли была необходимость наследникам всерьез заниматься образованием или службой. Тем не менее Лев учится в Геттингенском университете, пополняет свои знания в Лозанне и мечтает встретиться с Вольтером, что, впрочем, могло быть и простой данью моде тех лет. Он едет в свите русского посланника в Константинополь, а по возвращении поступает на военную службу.
Петровский путевой дворец. Главный фасад.
Если отец получает чин фельдмаршала, не выиграв ни одного сражения, — сын ищет участия в боях. Он начинает как адъютант Г. А. Потемкина, удачно командует егерскими частями в армии самого А. В. Суворова и получает одно за другим отличия за бои при Мячине, Сакче, за взятие Измаила и Бендер. Генерал-майор в тридцать с небольшим лет, он уходит в отставку сразу же по вступлении на престол Павла I с его новыми, прусскими порядками. Не испугавшись гнева императора, Лев Кириллович Разумовский уезжает за границу, чтобы в дальнейшем навсегда поселиться подальше от императорского дворца — в Москве. Вся его жизнь замыкается между домом на Тверской зимой и Петровско-Разумовским летом.
По словам П. А. Вяземского, «много оставил он в памяти знавших его; долго жил в допотопной или допожарной Москве, забавлял ее своими праздниками, спектаклями, концертами и балами. Человек высокообразованный, он любил книги, науки, музыку, художество… он был любезный говорун и при серьезном лице часто отпускал живое и забавное слово; несколько картавил, и даже его вечный насморк придавал речи его особенно привлекательный диапазон». Для Л. Н. Толстого он стал прообразом отца Пьера Безухова, и писатель подробно описал его московский дом.
Петровский путевой дворец. Общий вид.
Заставившая Москву так долго говорить о себе, хозяйка Петровско-Разумовского прожила около ста лет, но ее связь с имением прервалась со смертью в 1818 году Льва Кирилловича Разумовского. В том же году она принимает в подмосковной последних именитых гостей — короля прусского и принцев Прусского и Мекленбургского. Предполагавшийся визит Александра I не состоялся. Овдовевшая графиня расстается с огромным полтавским имением и с Петровско-Разумовским, которое продает московскому губернатору Ю. В. Долгорукову. Ее последующая жизнь связана с Петербургом. С М. Г. Разумовской встречается А. С. Пушкин. Вместе с графиней он присутствовал за несколько дней до дуэли на вечере у великой княгини Елены Павловны. На балу у Разумовской 26 января 1837 года состоялось объяснение Пушкина с секундантом Дантеса Д’Аршиаком.
Кстати, графиня до конца своих дней любила модные и, главное, очень яркие наряды. Она сама признавалась, что ездила за границу, поскольку там яркие цвета «носили пожилые дамы». Анекдотом стала ее попытка перевезти через границу триста платьев, а затем поездка восьмидесяти четырех лет от роду в Париж за туалетами для коронационных торжеств Александра II. И все это при несомненной расчетливости и умении очень аккуратно вести свои финансовые дела.
Трудно сказать, что именно побудило Ю. В. Долгорукова решиться на покупку Петровско-Разумовского. Без малого семидесятилетний князь давно находился не у дел и никогда не отличался ни гостеприимством, ни широтой жеста, без которых невозможно было поддержать славу имения и его значение для москвичей. Прошлая служба рисовала Ю. В. Долгорукова как человека если и без особых талантов, то во всяком случае смелого и храброго. В своих «Записках» он сам признавался, что считал жизненным девизом «быть полезным, честно век прожить и ни в чем совестью не мучиться». Результатом подобного стремления становилось неумение ладить с бесконечными временщиками екатерининской поры и вынужденные отставки: Ю. В. Долгоруков пять раз оказывался отрешенным от всех должностей. Семнадцати лет он получил первое тяжелое ранение в сражении под Грос-Егерсдорфом, двадцати трех уже командовал Петербургским полком, а двадцати семи был произведен в генерал-майоры, впрочем не без ходатайства находившегося в фаворе А. Г. Орлова.
Г. Шмидт. По оригиналу Л. Токе. К.Г. Разумовский. 1696–1772 гг.
Отличившийся в дальнейшем в глазах императрицы тем, что сумел обманным путем выкрасть в Ливорно и привезти в Петербург так называемую княжну Тараканову, А. Г. Орлов решает дать сходное поручение и Ю. В. Долгорукову. Боевой офицер направляется в Черногорию, чтобы поймать появившегося там самозванца, называвшего себя Петром III. Запутавшись в особенностях местной обстановки, Ю. В. Долгоруков делает самозванца правителем Черногории и тайком, по его собственным словам, «из сего разбойничьего гнезда вырывается». В Чесменском сражении он командовал кораблем «Ростислав» и был послан в Петербург с донесением о победе. В дальнейшем под его командованием были взяты захваченные турками крепости Аккерман и Бендеры. Наконец, при Павле I Ю. В. Долгоруков был назначен главнокомандующим в Москве и шефом Астраханского гренадерского полка. «Московская служба» князя оказалась очень недолгой из-за неуравновешенного характера императора. В декабре 1798 года Долгоруков был опять-таки по собственному выражению, «из службы изгнан», и теперь уже окончательно. Остаток дней князь провел в Москве. Петровско-Разумовское он купил, потеряв семью — жену и единственного сына.
Петровский путевой дворец. Вид на башни главного входа со стороны дворца.
Приобретения Ю. В. Долгорукова всегда отличались достаточным своеобразием. Создается впечатление, что его привлекали наиболее популярные в Москве дома или имения. Так, в 1806 году, став одним из командиров Московского ополчения, он покупает у графини Е. А. Мусиной-Пушкиной-Брюс унаследованный ею от отца знаменитый Брюсов дворец (Большая Никитская, 14), опекуном которого, судя по делам полицейместерской канцелярии, состоял Г. Р. Державин. После пожара 1812 года дом пришлось отстраивать. Сделано это было, несмотря на то что именно в это время князь утратил своих близких, с необычайной быстротой — в 1814 году усадьба была восстановлена, а главный дом получил новое решение фасада в духе принципов ампира. В отношении Петровско-Разумовского у Ю. В. Долгорукова тоже появляются свои планы, которые, однако, реализуются очень медленно — сказывается возраст хозяина. Тем более неожиданной и необъяснимой явилась продажа князем только что приобретенной подмосковной.
В 1828 году хозяином Петровско-Разумовского стал владелец нескольких московских аптек П. А. фон Шульц. Согласно документам, 88-летний князь свою усадьбу продал, москвичи же утверждали, что «аптекарь» выиграл подмосковную у Долгорукова в карты. Князь прожил после сделки всего два года. Так или иначе, в подмосковной начали устанавливаться новые порядки. Некоторые современники готовы были утверждать, что фон Шульц ни в чем не изменил привычного для москвичей распорядка жизни в Петровско-Разумовском. Дом он поддерживал в неплохом состоянии, заботился о парке и, что еще важнее, держал его открытым и доступным для гуляющих.
Другие свидетели, точку зрения которых подтверждают документы, говорят об ином. Немалое количество земли было распродано под дачи, лес вырубался, на содержание интерьеров дома у «аптекаря» ни желания, ни средств не оставалось. Приобретение в 1860 году имения Министерством государственных имуществ для организации Земледельческой и Лесной академии единственно спасло дворец, основную часть архитектурного ансамбля и парк от окончательной гибели. Именно в связи с проектом этой покупки в государственных архивах второй раз поднимается вопрос об истории села начиная с XVII века и даже ранее. В VII книге «Описания документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции» упоминается о том, что управляющий Московским архивом Министерства иностранных дел М. А. Оболенский обратился 24 июля 1858 года к П. И. Иванову с указанием о розыске всех связанных с Семчином-Петровским-Разумовским документов в связи с возможным приобретением императором этой подмосковной в Дворцовое ведомство. Директор Архива Министерства юстиции П. И. Иванов был одним из крупнейших знатоков архивного дела, автором многочисленных фундаментальных трудов, поныне используемых историками в качестве первоисточников. Поэтому произведенный им розыск имел особое значение.
Петровский путевой дворец. Фрагмент антаблемента круглого купольного зала.
…Род, ведший свое начало от суздальских князей, род властолюбивый и воинственный, Шуйские в каждом поколении оставляли память о себе на страницах русской истории. Воеводствовал в первой половине XVI века на Угре и в Нижнем Новгороде Андрей Михайлович Шуйский, боролся с правительницей Еленой Глинской, пользовался расположением самого Грозного, от его лица стал наместником в Пскове, а кончил тем, что при очередной вспышке гнева царя был отдан псарям и растерзан собаками.
Участвовал во всех дворцовых делах сын Андрея — Иван, начал интриговать против Бориса Годунова, уговаривал царя Федора Иоанновича развестись с Ириной Годуновой, тут же был Борисом оклеветан, без ведома царя сослан за мнимую измену на Белоозеро и удавлен. Не уступали отцу и деду и четверо внуков, Ивановичей, одному из которых — Василию Шуйскому — удалось стать «боярским царем». Александру Шуйскому принадлежала, по документам, в 1585 году пустошь под названием Семчино, на речке Жабне, «что преж сего та пустошь была приписана к селу Топоркову».
Александр Шуйский рано сумел войти в доверие к Ивану Грозному — в 1577 году, во время царского похода в Финляндию, он остается в Новгороде при царевиче Иване Ивановиче. В 1579–1584 годах его имя упоминается в дворцовых разрядах, где на приемах послов выступал он в качестве рынды. Упоминание Александра Ивановича в связи с Семчином относится к последним спокойным годам его жизни. С 1587 года Шуйские начинают борьбу с Борисом Годуновым. Александр Иванович не отстает от родственников и проигрывает вместе с ними. Был он сослан в Буй-город и не упоминался до наступившего в 1591 году примирения Шуйских с Борисом, когда царь сразу доверил ему участвовать в походе против крымских татар. Трусостью Александр Шуйский не грешил, оружием владеть умел, и Борис отметил его службу богатым пожалованием — золотом, шубой ценой в 600 рублей и кубком в 3 гривенки. Примирение оказалось достаточно прочным, потому что в 1596 году А. И. Шуйский был возведен в сан боярина, двумя годами позже участвовал вместе с царем в походе к Серпухову против крымских татар, в 1600 году получил воеводство в Епифани, но вскоре скончался.
Петровский путевой дворец. XIX в.
Несмотря на все дворцовые перипетии и интриги, владения свои А. И. Шуйский сохранил. В документах 1623–1624 годов его имя упоминается в связи с тем же Семчином: «…за князем Иваном Ивановичем Шуйским в вотчине, что преж сего было за братом его родным, за князем Александром Ивановичем Шуйским, деревня Семчина, на речке Жабне, а в ней двор вотчинников, живут деловые люди, двор крестьянский да двор бобыльской людей, в них 3 человека; да пустошь Остраганова на суходоле». Хотя Семчино и перестало числиться пустошью, но и стоящей деревней не стало: два двора с тремя человеками большой ценности никак не представляли, разве что «вотчинников двор».
Петровский путевой дворец. XIX в.
У Ивана Ивановича Шуйского, по прозвищу Пуговка, жизнь тоже простой не была. Начинал он службу, как младший из четырех братьев, уже при царе Федоре Иоанновиче в 1586 году, при Борисе Годунове выслужил в 1596 году боярский сан, находился постоянно в Москве, а после воцарения брата Василия пытался проявить полководческие способности. В 1607 году неудачно ходил на Калугу, так же неудачно пытался перекрыть полякам дорогу на Троице-Сергиев монастырь и злобно завидовал племяннику М. И. Скопину-Шуйскому. Мало было тому побед, но еще присоединилась к ним восторженная народная любовь, которой братья Шуйские простить молодому военачальнику никак не могли. Факты говорят, что не был Пуговка повинен в отравлении М. И. Скопина-Шуйского, но один слух об этом, распространившийся в Москве, привел к тому, что москвичи выдали его в качестве заложника гетману Жолкевскому, который увез И. И. Шуйского вместе с братьями в плен, в Варшаву.
В свое время москвичи обвиняли И. И. Шуйского в непомерной снисходительности к полякам, доходившей до заискивания. Но все это не помогло в плену. Никаких почестей никто Пуговке не оказывал, вынужден он был работать на себя сам, ходить пешком, и все же с воцарением Романовых ему понадобилось немало времени, чтобы решиться на возвращение на родину. Однако опасения боярина оказались необоснованными. Все вины были ему немедленно прощены, а ввиду родства с царем Михаилом Федоровичем предоставлено высокое положение при дворе. Пуговка управлял сначала московским Судным приказом, а с 1634 года ведал приказом Сыскных дел. Детей боярин не имел — на нем, собственно, и прервался род Шуйских, — имущество же свое распределил между родней. Семчино в 1639 году перешло к племяннику Пуговки, князю Семену Васильевичу Прозоровскому.
В отличие от дяди С. В. Прозоровский был далек от придворных интриг. В год смерти И. И. Шуйского он воеводствовал в Веневе, строил там земляные укрепления и город. 1639 год приносит ему назначение присутствовать в московском Судном приказе, среди других высоких служилых лиц достается ему два раза «дневать» и «ночевать» у гробов умерших царевичей, но главная работа — наблюдать, как доделывался Земляной город в Москве, руководить выкладыванием рва от Чертольских (нынешних Пречистенских) ворот до Тверской. Служба в Москве позволяла больше времени уделять и собственному строительству. С. В. Прозоровский строит для себя рядом с деревней Семчиной боярский двор, который получает название сельца Семчина.
В архивном фонде Вотчинной канцелярии по городу Москве (книга № 81) и хранящихся по фонду Министерства юстиции переписных книгах за 1646 год (№ 9809) есть подробное описание произошедших в вотчине перемен: «За боярином князем Семеном Васильевичем Прозоровским села Семчина деревня Старое Семчино, а в ней крестьян и бобылей 10 дворов, полудеревни слободки, а в ней крестьян и бобылей 8 дворов, да на боярском дворе живут по бедности 3 бобыля в деловых людях, и всего 13 дворов крестьянских, людей в них 24 человека, и 5 дворов бобыльских, в них людей и с теми, что живут на боярском дворе, 8 человек». За четверть века поселение значительно выросло, и главным образом благодаря С. В. Прозоровскому, который был назначен для участия в составлении нового единого свода законов — так называемого «Уложения». В 1649 году боярин оказался воеводой в Путивле. Беспокойная судьба служилого человека XVII века: переводы были такими частыми и неожиданными, что о последнем периоде службы С. В. Прозоровского вообще ничего не известно.
Умер боярин в 1660 году, приняв схиму в Троице-Сергиевом монастыре (похоронен он в новгородском Тихвинском Богородицком монастыре) и разделив подмосковную между двумя сыновьями — Александром, которому досталось сельцо Семчино, иначе говоря, боярский двор, и деревня Старое Семчино, и Михаилом, на чью долю пришлась деревня Остроганова, то есть бывшая «пустошь Остроганова на суходоле», как ее определял документ 1623–1624 годов. Со смертью в 1674 году Александра Прозоровского и сельцо, и деревня перешли по наследству к брату Петру Семеновичу и четырем племянникам, сыновьям двух других братьев. Действительный раздел между столькими наследниками представлялся слишком затруднительным, и наследники поспешили получить свои доли в денежном выражении. Прозоровских сменил отец Натальи Кирилловны Нарышкиной.
При всей своей полноте составленная П. И. Ивановым справка, по-видимому, не дала желаемых результатов. История вотчины не заинтересовала Александра II, и вместо Дворцового ведомства Петровско-Разумовское поступило в ведение Земледельческой и Лесной академии, открывшейся здесь в 1865 году. Только помимо связи с историей русской науки и собственно агрономии новая глава стала еще и литературной главой древней вотчины.
Привлекала земля, привлекала деревня, в еще большей степени привлекала возможность общения с народом и повседневной, реальной работы для него. Обстановка Петровской академии была как нельзя более благоприятной для революционных настроений и для передовой студенческой молодежи. Один из первых наиболее ярких эпизодов — с московской газетой «Русская летопись», издававшейся двумя «петровцами»: профессором политэкономии академии М. П. Щепкиным и управляющим фермой М. В. Неручевым. В № 3 за 1870 год газета поместила некролог о смерти Герцена, где было сказано, что он «первый печатно поднял голос за освобождение крестьян, за уничтожение телесных наказаний, за свободу русского слова». Примененная формулировка оказалась недопустимой для цензуры. Не ограничиваясь внушением издателям, представители властей закрыли газету, а обоих редакторов вынудили оставить стены академии.
В академии производится в 1878 году общий обыск в связи с убийством шефа жандармов Мезенцева. И власти недалеки от истины, предполагая единство настроений передовых студентов и передовой профессуры, среди которых начинают изучаться труды К. Маркса и Ф. Энгельса. В связи со смертью Маркса «петровцы» направят в Англию телеграмму: "Москва. 18 марта. Редакции «Дейли ньюс» Лондон. Будьте так любезны передать господину Энгельсу, автору «Рабочего класса в Англии» и близкому другу покойного Карла Маркса, нашу просьбу возложить на фоб незабвенного автора «Капитала» венок со следующей надписью: «Борцу за права рабочих в теории и за их осуществление в жизни — студенты Петровской сельскохозяйственной академии».
В 1892 году академия была закрыта «как центр сосредоточения неблагонадежных профессоров и студентов». На ее место предполагалось перевести в Петровско-Разумовское Тверское кавалерийское училище, и только острая потребность в специалистах вынудила правительство в 1894 году восстановить академию под именем Московского сельскохозяйственного института.
Изменилось название, но не изменились настроения учащихся — свидетельством тому становятся события 1905 года. В знак протеста против Кровавого воскресенья студенты бастуют вместе с москвичами. 31 июля и 1 августа в сарае молочной фермы института происходит учредительный съезд Всероссийского крестьянского союза, собравший сто крестьян — представителей двадцати двух губерний. Их выступления требовали полной и безвозмездной экспроприации помещичьих земель. Максим Горький восторженно напишет по этому поводу в одном из своих писем: «Крестьянский съезд прошел великолепно. Нечто неожиданное и оглушительное по результатам, впечатление — поразительной силы, полупроснувшегося сознания, сразу же ставшего на верный путь».
Между тем в парке Петровско-Разумовского происходят нелегальные рабочие собрания, упражняется в стрельбе боевая дружина печатников Городского района. После разгрома Декабрьского вооруженного восстания в институте вновь проводится повальный обыск. И тем не менее в декабре 1906 года здесь открывается заседание III Областной партийной конференции Московского комитета РСДРП. «Бунтарский дух своеволия и независимости», как определяет его один из документов полицейского сыска, в Петровско-Разумовском неизменно продолжал жить.
К этому времени былая усадьба значительно меняет свой облик. От XVIII века сохраняются (вплоть до наших дней) два флигеля, белокаменный грот и парк с прудами, главный же дом усадьбы перестраивается по проекту Николая Леонтьевича Бенуа.
Выпускник Петербургской академии художеств, Н. Л. Бенуа свою первую профессиональную практику проходит в 1836–1840 годах под руководством К. А. Тона, после чего уезжает на шесть лет пенсионером академии за границу. В 1847 году он получает звание академика и зачисляется на службу в Кабинет его императорского величества. Его работы получают полное одобрение двора, так что молодой архитектор строит одни за другими придворные конюшни, госпиталь, кавалерские корпуса и вокзал в Петергофе, выдержанные в так называемом псевдоготическом стиле, станции Стрельна, Сергиево, Красное Село, римско-католическую церковь в Петербурге, а также летний театр в Павловске, театр в Хельсинках, многочисленные доходные дома. Обращение архитектора к Москве было вызвано первоначальной идеей приобретения Петровско-Разумовского в собственность Дворцового ведомства. Дворец Разумовских также приобретает черты псевдоготики, которая особенно удавалась Н. Л. Бенуа и пользовалась успехом у заказчиков.
Продолжая литературную летопись Петровско-Разумовского, нельзя не обратиться к биографии В. Г. Короленко. «Мне шел двадцатый год, — вспоминает писатель, — я был студентом Петровской академии и чувствовал себя совершенно счастливым… Казалось, нам предстоит что-то необыкновенное». Слова из повести «С двух сторон», по сути, были словами автобиографии Короленко. Именно здесь произошел поворот в его жизни, который определил все его последующее творчество. Участие Короленко во вручении директору академии протеста от лица студентов послужило причиной его высылки в 1878 году в Вологодскую губернию, а оттуда в Кронштадт, к семье.
Так случилось, что с домом этого директора, Ф. Н. Королева, связан приезд в Петровско-Разумовское Н. А. Некрасова. Дочь Королева пробовала свои силы на литературном поприще под псевдонимом Нелидовой и обратилась в письме за советом к Некрасову. Заинтересовавшийся начинающей писательницей поэт не отказал ей в помощи, а оказавшись весной 1875 года в Москве, взял на себя труд навестить ее для личного разговора, проделав путь в десять верст от города.
«В самом деле, — вспоминала со временем Л. Нелидова, — знаменитый писатель, занятой человек, где-то даже и не в Москве, а под Москвой приезжает в Петровскую академию за десять верст, тратит время на знакомство с никому не известной, едва начинающей писательницей. Ранее того он дает себе труд прочитать детскую книжечку, дает совет по поводу нее, участливо расспрашивает план будущих работ».
И совершенно неожиданный эпизод, единственный в своем роде, который позволяет представить, каким рисовалось поэту будущее в архитектуре. Увидев на столе понравившийся ему букет, Некрасов сказал: «Вот если бы построен был алюминиевый дворец, в него бы этот букет. И назначить заведующим художественным отделом того, кто его составил. У нас в Петербурге нет таких цветов». Ни в одном из популярных изданий, описывающих пребывание Н. А. Некрасова в старой столице, нет ни упоминания об этом эпизоде, ни самого факта пребывания, пусть недолгого, поэта в Москве, на пути в Карабиху, за год до смерти.
В директорском доме нередким гостем был и Л. Н. Толстой. Дочь директора академии К. А. Рачинского Мария вышла замуж за сына писателя, Сергея Львовича, и Толстой навещал их, то приезжая из Хамовников, то проделывая ту же дорогу пешком. Упоминания о Петровско-Разумовском мелькали в дневниковых записях, как, например, 15 марта 1884 года: «Поехал верхом в Петровскую академию. Иванюкова уезжала. Я поговорил немного и остался с женой Янжула. Хорошая беседа о необходимости труда для детей. Приехал поздно».
Необычайным было и отношение к великому писателю со стороны «петровцев». В день похорон Толстого они не пошли на занятия. Позднее собирались принять участие в большой студенческой демонстрации в память писателя 14 ноября 1910 года. Чтобы помешать очередному проявлению бунтарских настроений молодежи, руководство академии добилось того, что был отцеплен паровоз от ждавшего отправления в Москву состава. В результате возникших волнений многие студенты были исключены, арестованы и высланы из Москвы.
У тайного сыска не существовало никаких иллюзий по поводу «петровцев». Еще в 1889 году товарищ министра внутренних дел сообщал: «В министерстве внутренних дел получены сведения, что на благодарственном молебне, отслуженном в церкви Петровской сельскохозяйственной академии по поводу избавления Августейшей семьи от угрожавшей опасности 17 октября минувшего года, присутствовало из всего наличного числа студентов лишь шесть человек (академия имела в это время около трехсот учащихся. — Н. М.), причем студенческий хор, всегда поющий в церкви, отказался на этот случай петь. Между тем через день, в церкви Святого Дмитрия Солунского, на панихиду по умершему в Саратове писателю Николаю Чернышевскому собралось до ста студентов академии». Цифры говорили сами за себя.
Петровско-Разумовское связано также и с именем А. П. Чехова. Писатель сочувствует волнениям, которые здесь возникают. 9 марта 1890 года он пишет А. С. Суворину: «У нас грандиозные студенческие беспорядки. Началось с Петровской академии… Из академии перешло в университет…» И вместе с тем Петровско-Разумовское входит в его личную жизнь, отношения с О. Л. Книппер-Чеховой. Уже супругами приезжают они в эти места, причем один из приездов оказывается неудачным из-за излишней восторженности «петровцев». В 1901 году студенты увидели ехавших в Петровско-Разумовское Чеховых и решили преподнести писателю огромный букет сирени. Букет был составлен, Антона Павловича в парке удалось найти, но за занятием, которое одинаково смутило обе стороны: Чехов и Ольга Леонардовна гонялись за бабочками. Смущенный писатель бросился вон из парка, его восторженные почитатели так и не решились передать ему цветы. А ведь приезд сюда был давней мечтой писателя. «Когда приеду, пойдем опять в Петровско-Разумовское? — пишет он из Ялты жене. — Только так, чтобы на целый день и чтобы погода была очень хорошая, осенняя…»
Несколькими годами позже студенты Петровской академии присутствовали на Николаевском вокзале, куда было привезено тело писателя. Среди множества москвичей, хотевших отдать последний долг любимому писателю, были студенты-"петровцы", которые «вынесли на руках дубовый с серебряными украшениями гроб и так понесли его; в колеснице не оказалось надобности». Обратил на себя внимание участников траурной церемонии и венок «петровцев» с полной глубокого смысла надписью: «Он жил в сумерках, а думал о том времени, быть может, даже близком, когда жизнь будет такою же светлою и радостною, как тихое весеннее утро».
Связанные с Петровско-Разумовским литературные имена трудно даже просто перечислить — для одних это эпизоды коротких встреч, для других главы жизни и творчества. Лето 1877 года здесь проводит семья Н. Д. Телешова, устраивает спектакли, свой театр. Хорошо знакомый с Петровским П. Д. Боборыкин размещает в нем действие своего романа «В наперсниках».
Около будки железнодорожного сторожа происходит первая встреча прославленного московского газетчика В. А. Гиляровского с начинающим репортером В. М. Дорошевичем, не сумевшим опередить вездесущего и всеведущего дядю Гиляя.
Многие годы связанный с этими местами В. Я. Брюсов делит свои симпатии между Петровско-Разумовским и Ховрином. 22 июня 1901 года он пишет стихотворение «Лето в Петровско-Разумовском»:
С Петровско-Разумовским связано начало творческого пути Маяковского. День первого приезда в Москву с Кавказа. Вся семья отправляется с Курского на Николаевский вокзал, чтобы на почтовом петербургском поезде добраться до Петровской академии. От железнодорожной платформы извозчик довез Маяковских до Выселок, где жила на даче знакомая семья Плотниковых. Стесненные после смерти отца в средствах, вынужденные учитывать каждую копейку, они не могли позволить себе роскоши взять номера в московских гостиницах. Гостеприимство друзей должно было облегчить поиски городской квартиры, самой дешевой и вместе с тем удобной для осуществления тех планов, которые каждый из членов семьи для себя строил. Отсюда совершал свои первые поездки в Москву сам Маяковский — первая ступенька к познанию города. Шел 1906 год.
Поделиться книгой: