Снежный ком

— Рыбалку обещать не могу, нет времени, — сказал он. — А к живой природе хотя бы в городской черте приобщиться надо. Хоть на Птичий рынок съездить, что ли, пока тепло…

— А можно мы и Павлика возьмем? Он ведь там все знает! Каждое воскресенье на Птичьем рынке бывает!..

— Если родители ему разрешат, я не возражаю.

— А что-нибудь купим? — затаив дыхание, спросил я.

— По обстоятельствам…

Это было почти обещание. Уж как-нибудь вдвоем с Павликом мы папу уговорим и какую-нибудь животину купим.

Вдруг я увидел, что в ящике из-под посылки в гостях у Васьки сидит Павлик, а в углу коробки, где он был раньше, прогрызена дырка.

— Папа, смотри, они опять вместе.

Папа наклонился над ящиком, почему-то только проронил:

— Мда…

— А мама говорила: «Рассади, а то подерутся». Видишь, даже не ссорятся.

— Видеть-то вижу, — неопределенно сказал папа. — Но лучше ты их рассади.

— А мама до утра не придет?

— Кто ее знает? Давай-ка, брат, мой ноги и спать!

— Ты обиделся?

— И не думал. Просто тебе пора спать.

— А ты?

— А мне надо немного поработать над диссертацией.

— А можно я поставлю раскладушку в твоей комнате? И тебе будет веселее.

— Давай, ставь, только побыстрее, — и правда немного повеселев, разрешил папа. Он даже потрепал меня по макушке.

Я быстро приготовил себе постель на раскладушке, рядом поставил ящик из-под посылки с Васькой и коробку из-под ботинок с Павликом. Оба хомяка тут же принялись грызть свои коробки, но я им погрозил каждому пальцем, и они притихли.

Папа подошел ко мне, поцеловал в макушку, сказал: «Спи, сынок», потом сел за свой письменный стол, открыл ключом правую тумбу, достал красную папку с диссертацией под названием «Как без единого гвоздя построить дом».

Тумба эта была всегда под замком, а ключ папа носил в кармане: ни одна бумажка, ни один листок, тем более книга, не должны были пропасть или куда-нибудь подеваться. Особенно ценной у папы была книга про деревянные дома, потолще и покрасивее той, что приносила тетя Клопа. Называлась она «Поэма о дереве». Обложка из деревянных пластин, обтянутых зеленой материей, такой же переливчатой, как у дедушки на орденских планках. Корешок золотой, а в самой книге — очень интересные фотографии разных домов в деревянных кружевах, а еще фото разных фигурок из дерева… Особенно мне нравились деревянные кони с медными глазами и еще два скворечника, вырезанные в виде коротких с большими головами мужика и бабы. Длинноносая баба протягивала мужику табакерку. На табакерке вырезано: «Понюхам?» А мужик курит трубку и таращит глаза: «Нюхай, мол, сама, а я покурю…» Скворцы залетают бабе под нос и глуповатому мужику в открытый рот. Очень, наверное, это смешно…

Папа развязал тесемки папки и разложил на столе листки своей диссертации, потом достал сигареты и закурил, хотя при маме курить в комнате воздерживался.

Я лежал тихонько и наблюдал, как он, о чем-то думая, затянулся и пустил струйку дыма. Лицо у него было по-прежнему задумчивое и грустное. Потом он спохватился, замахал перед собой рукой, разгоняя дым, оглянулся на меня.

Я сразу же закрыл глаза, как будто сплю.

Тут Васька и Павлик, как назло, опять стали грызть свои коробки. Ужасно я на них разозлился: папа работает, ему спокойно думать надо, а они скребутся…

Папа потихоньку встал, поправил на мне одеяло, вышел из комнаты. Я слышал, как он вздыхал и курил в коридоре, а потом на кухне. Зашипела сигарета — это он загасил ее в мойке, потом что-то стал пересыпать в кухне, какую-то крупу, и вернулся в комнату с большой железной коробкой, на которой было написано «гречневая».

Не успел я подумать, для чего это он сделал, как папа очень ловко поймал Павлика и посадил его в эту железную коробку. Потом тихонько подошел к моей раскладушке, насыпал крупы и Ваське, поступил из справедливости. Успокоив хомяков, снова сел за письменный стол.

Наступила тишина. Некоторое время слышно было, как шелестит бумага, — это папа перелистывал свою диссертацию. Похрустывали крупой хомячки.

Спать не хотелось. И я стал вспоминать, о чем говорили папа и мама, когда ссорились.

— Вечно ты без денег, — упрекала мама. — Годы идут, а у нас ничего не меняется… «Как же не меняется? — раздумывал я. — В прошлом году я ходил в четвертый класс, а с первого сентября пойду в пятый…»

— Кому нужна твоя диссертация? — И добавила то, что повторяла чаще всего: — Люди за рубеж ездят, вещи привозят, а у нас в доме лишней тряпки нет…

В тряпках мама разбирается, конечно, лучше папы. А вот в домах — едва ли… Почему же она его учит, как строить, о чем писать?

Мне вот, например, тоже очень нравится дедушкин рубленый деревянный дом. В нем так хорошо пахнет свежим сеном, сосновыми досками, как в лесу после грозы… А ведь папа в этом доме родился и вырос. Вот он и пишет про свои родные с самого детства дома… В той книге, например, которую так бережет папа, есть еще очень интересные деревянные кони с горящими под лучами солнца глазами. Взлетели они на самую крышу дома и там застыли, закинув головы, выпятив крутые груди, развевая гривы…

…Перед папиным столом висит фотография Большого театра. На Большом театре тоже кони, только бронзовые. В колеснице Аполлон стоит, правит упряжкой… Я смотрел на этих коней и вспоминал тех, что в книжке, и никак не мог вспомнить, глаза у них гвоздиками прибиты или так держатся?..

Мне так захотелось это узнать, что я повернулся на бок и стал наблюдать за папой, выбирая момент, когда можно будет с ним заговорить.

Папа сначала очень быстро писал, потом стал перелистывать книгу, что-то прочитал в ней, задумался.

Вокруг стояла ночная тишина. За окном шелестел дождь. Проехала запоздалая машина, взвизгнули на повороте тормоза. Кто-то прошаркал подошвами по асфальту. Хрустели крупой в своих коробках Васька и Павлик. Через прозрачную занавеску было видно, как погасло одно окно в доме напротив, затем другое…

Я никак не мог догадаться, о чем сейчас думал папа. О деревянных конях? Едва ли… Скорей всего о том, что они с мамой опять поссорились. А может, о том, что я Наташку толкнул. Вот небось думает: «Сын хулиган растет. Девчонок, да еще младше себя, обижает…» Все-таки зря с Наташкой так все вышло: жалко ее… Потому она и рассказывает про своих новых пап, что настоящий их папа ее с тетей Клопой бросил. Правда, мама как-то сказала, что это тетя Клопа его бросила, просто взяла и выгнала из дому за то, что водку пил… Теперь ей не только в ателье, но и дома шить приходится…

— Пап, — спросил я, — а ты от нас никуда не уйдешь?

Папа даже вздрогнул от неожиданности, но моему вопросу не удивился.

— Нет, сынок, с чего это ты придумал?

— А мама тебя не выгонит?

— Не за что…

— А за телогрейку?

— Каждый человек какой-нибудь дурью мучается, — жестко сказал папа.

— А ты диссертацией?

— Вот за это спасибо.

— Да это не я, бабушка говорила…

Лишь с опозданием я понял, какую глупость сморозил. Бабушка и то знала, что диссертация — никакая не дурь, а «научное объяснение того, что ненаучно всем известно». Мама тогда ей ответила, что диссертацию все равно надо писать, потому что сейчас все пишут…

— Ну что же ты не спишь? — уже с досадой спросил папа. — Мысли у тебя все какие-то странные…

— Про коней думаю, — вздохнув, признался я.

— Про каких коней?

— Что у тебя в книжке. Не могу вспомнить, есть у них гвоздики в глазах или глаза так держатся?

Я боялся, что папа будет меня ругать: а не добрался ли я сам до его коней? Не открывал ли заветную тумбу стола, всегда запертую на ключ?

Но ругать меня папа не стал, только спросил, даже с удивлением:

— Ты что, в самом деле про этих коней думаешь?

— И про мужика, и про бабу, — сказал я. — Мужик курит трубку, а баба ему табакерку протягивает и говорит: «Понюхам?» А скворцы им залетают в рот… Я только немножко посмотрю и сразу усну…

— Ну давай смотри, только скорей. Времени уже час ночи. Что же это у нас, мужиков, порядка нет?..

— Ты не спишь, и я с тобой, — сказал я вздохнув.

— Я-то работаю, а тебе спать надо.

Я прошлепал к папе босиком, в трусах и майке и пристроился было рядом на стуле, но он остановил меня.

— Э-э, нет, брат, так не годится. Что же ты голышом пришел? Завернись хоть в одеяло, тапки надень…

Я надел тапки, завернулся в одеяло, посмотрел, как себя чувствуют Павлик и Васька.

Павлик сидел тихо и только двигал усиками, видимо, доедал крупу. Зато Васька носился по всему ящику.

Я взял Ваську в руки и сунул себе под майку так, что выше резинки трусов получился мешочек. Васька сначала очень щекотно повозился возле моего бока, попробовал меня куснуть, но потом, наверное, согрелся и притих. Я его ощущал, как маленький теплый комочек. Было немножко щекотно и весело. Сон как рукой сняло…

— Покажи коней, — попросил я папу.

Книга уже была открыта на странице с конями, и тут я сразу увидел, что круглые медные глаза у них посередине прибиты гвоздями. От этого кони смотрели как живые, только что сказать ничего не могли.

— Папа, — спросил я и устроился на стуле поудобнее, — а что главное, чтобы на кухне было чисто или чтобы люди не ругались?

Папа подумал, не сразу ответил:

— Наверное, и то и другое главное.

— Нет, а главней?

— Главней, чтоб не ругались.

— Так зачем тогда чистота, если из-за нее ругаются?

— Э-э, нет, брат, тут ты меня не подловишь. С такой «философией» перестанешь и зубы чистить, и умываться, и ноги мыть. Давай-ка смотри своих коней и отправляйся спать.

— Коней я уже посмотрел. Вон у них глаза гвоздиками прибиты… Ты обещал, — схитрил я, — про свою работу рассказать.

— Что-то не помню такое обещание.

— Расскажи, пап…

Папа помолчал, потом хмыкнул и ответил как-то неопределенно:

— Работа — она большая… На три четверти из беготни да выбивания материалов состоит, а это неинтересно.

— А еще одна четверть?

— Если б то одна… Еще три четверти времени уходит на то, чтобы эти материалы со стройки не растащили. Часто у нас бывает так, как говорит Аркадий Райкин: «Кирпич бар, раствор йок». А на саму работу почти ни сил, ни времени не остается…

— Я, папа, не про ту работу… Расскажи, как ты про дома, что строят без гвоздей, пишешь?

— Мы же с тобой договорились: коней посмотришь и пойдешь спать. А ты еще своего Ваську под майку запустил.

— Я его, чтоб тебе не мешал работать. Расскажи, пап! Ты мне никогда про свою диссертацию не рассказывал. Все равно ведь не спим.

— А тебе что, в самом деле интересно? — словно не веря тому, что слышит, переспросил папа.

— Очень!

— Ну, если действительно интересно… Только когда скажу: «Отправляйся спать», — сразу пойдешь спать.

— Ладно, рассказывай, — согласился я.

Папа открыл книгу на странице, где было много чешуйчатых куполов и шатров с тонкими крестами, а все вместе напоминало собор Василия Блаженного ночью.

— Кижи? — спросил я.

— Они самые… А точнее одно из самых удивительных чудес света. Как говорили в старину, «Диво преудивленное», Преображенская церковь Кижского погоста.

— Бабушка у нас тоже на Преображение живет, — напомнил я. — Она тоже диво?..

— Ты уж не остри, раз пришел слушать, — одернул меня папа. — Так вот, — продолжал он. — Это прекрасное творение замечательных русских мастеров выстроено, причем чрезвычайно искусно, без единого гвоздя. Прекраснейшие, совершенные формы всего Кижского комплекса действительно не что иное, как героическая поэма, гимн нашей великой России!

Папа рассказывал так, как будто уже защищал свою диссертацию, но мне хотелось узнать самое главное:

— Ну а хотя бы один гвоздь в этом комплексе есть?

— Реставраторы понабивали уже, а строили без единого.

— А на что же полотенце или одежду вешать?

— Тоже на деревянные колышки. Иной смоляной сучок два века простоит… Дерево и при жизни — наш первый друг: и красота в нем, и свежий воздух от него, и разные плоды-семена, ветки с листьями. А лучше, чем деревянный дом, для здоровья ничего не может и быть.