Демон никогда не спит

– Серьезно, – растерявшись от такого напора, ответила Катя, хотя правильнее было бы сразу же послать Ленку подальше.

– Да ты с ума сошла! – тотчас накинулась на нее Ленка. – Он же женатый!

– Разведенный… – против воли Катя включилась в разговор.

– Ага, разведенный! Его жена выгнала, потому что с бабой застала прямо в собственной квартире! И на алименты подала! А так они не в разводе!

– Я тебе не верю, – твердо ответила Катя, вспомнив, что она воспитана мамой на классических романах. – Я не желаю выслушивать всяческие сплетни.

– Да какие сплетни? – возмутилась Ленка. – Я все знаю из первых рук! Ребенку три года, зовут Гоша!

Катя повесила трубку и заметила, как дрожат руки.

Игоря не было дома, Катя помаялась без дела, поболталась по квартире и, сгорая от стыда, полезла к Игорю в сумку. Нашла папочку с какими-то бумажками и паспорт. Все верно – зарегистрирован брак, ни о каком разводе нет и речи. И ребенок есть, Георгий Михайлов, не наврала Ленка.

Она еле успела убрать все назад, Игорь позвонил в дверь. Хорошо, что мясо было готово, а не то Катя непременно пересолила бы или пережгла, у нее все валилось из рук.

– Мама приезжает через три дня, – начала Катя после ужина.

– И что? – сыто спросил Игорь.

– Что я ей скажу, кто ты мне? – Катя решилась и прямо поглядела ему в глаза.

Глаза эти Кате не понравились – нечестные глаза, фальшивые, мутные какие-то, возможно, оттого, что Игорь за ужином выпил три бутылки пива.

– Слушай, давай завтра, а? – Он торопливо отвел взгляд. – Что-то я сегодня устал.

– Нет уж, – как могла твердо ответила Катя, – давай сегодня. Ты пойми, мама человек старой закалки, она не сможет примириться с тем, что ты мне фактически никто…

– Ага, сама, значит, родила тебя от проезжего молодца, и ничего, а тебе, значит, нельзя… – брякнул Игорь и тут же запнулся, увидев Катино лицо.

– Ну прости, малыш, ну это я зря сказал… – забормотал он суетливо, – ну, хочешь, поженимся…

– Как это? – Кате стало любопытно, ведь она буквально полчаса назад видела его паспорт со штампом.

– Ну, пойдем завтра в загс и подадим заявление… А то, понимаешь, от квартиры я отказался, у меня по первое число уплачено было, так чего зря деньги-то тратить…

Катя отвернулась и вдруг увидела в стекле серванта отражение дядьки. До этого у нее не было времени с ним посоветоваться, переезд Игоря произошел так стремительно, а потом она по уши погрузилась в домашнее хозяйство.

«Гони его в шею! – сказал дядька. – Что это за мужик такой – ни любви с него, ни заботы, ни денег! Плохо тебе с ним – так пусть катится! Уж лучше одной, чем с таким-то, да еще и врет много. С женой-то он и правда неразведенный, а там ребенок трех лет…»

– Ты меня за полную дуру держишь? – тихо спросила Катя, повернувшись к Игорю, и тут же уверилась по его глазам, что так оно и есть.

Это придало ей сил, и она быстренько посоветовала Игорю убираться из ее дома. Назад к жене или на съемную квартиру, ей, Кате, без разницы, лишь бы тут его не было.

Когда он понял, что все серьезно, тут-то все и началось. Катя до сих пор внутренне съеживается от воспоминаний. Он шел на нее, красный от злости, и больно бил словами, как плетью. Среди всех эпитетов, которыми он наградил Катю, самыми приличными были «мороженая вобла» и «сушеная треска». «Почему не наоборот?» – мимолетом удивилась Катя. Ей было все равно, что он о ней думает, только хотелось, чтобы Игорь поскорее ушел. Ушел, оставив ее в покое. Но он все орал, войдя в раж, обзывая ее уж вовсе неприличными словами, пока в дверь не позвонила соседка тетя Рая. Стены у них в доме тонкие, и она прекрасно слышала весь скандал. Катя так устала, что не было даже стыдно. Игорь, увидев незнакомого человека, не то чтобы остыл, но понял, что все равно придется уходить. Захлопнув за ним дверь, Катя с облегчением перевела дух.

Все пять дней до приезда мамы Катя мыла и проветривала квартиру, но все равно запах Игоря остался.

Мама вернулась посвежевшая и довольная, она много рассказывала о процедурах и о том, какая приятная подобралась компания. Про Игоря мама не спрашивала – видно, прочитала по глазам дочери, что этого делать не стоит.

Катя очнулась от грустных мыслей, когда Казимир Анатольевич тихонько тронул ее за плечо.

– Катюша, а Настенька не придет?

– У нее в школе карантин, ребенка не с кем оставить, – ответила Катя, – а вы что-то хотели?

– Она вчера обещала мне книжку найти, из фонда…

Про книжку Настя Черевичкина, конечно, напрочь позабыла, поскольку стремилась переделать множество дел перед тем, как исчезнуть на неделю, а то и на две – кто ее знает, эту эпидемию, сколько она продлится. И Катя отбросила посторонние мысли и включилась в повседневную работу.

Все гости, которых ждал Рудольф Зеботтендорф, барон фон дер Роза, уже собрались за длинным столом в гостиной его берлинской квартиры. Барон уже хотел объявить о начале очередного заседания общества «Туле», как вдруг из прихожей донесся дребезжащий звук дверного звонка.

– Кто бы это мог быть? – осведомился герр Экхарт, видный чиновник из министерства иностранных дел.

– Я никого не жду, – ответил хозяин дома, обводя гостей взглядом. – Все приглашенные уже собрались…

– Простите меня, господа! – проговорил, приподнявшись со своего места, Гюнтер Рейхштайн, видный журналист и любимец всех членов общества. – Я позволил себе пригласить еще одного человека. Думаю, что он произведет на вас впечатление.

– Вы знаете правила, милый Гюнтер, – пожурил его барон. – Прежде чем пригласить сюда новых членов, мы подвергаем их тщательной проверке и проводим ритуал…

– Думаю, что это особый случай, – настаивал Рейхштайн. – Это особенный человек…

– Ну, если вы настаиваете… – смягчился барон.

Из-за двери донеслись приближающиеся шаги, на пороге появился дворецкий барона и представил:

– Герр Генрих Гиммлер!

В гостиную вошел невысокий сутулый человек с внешностью мелкого чиновника или провинциального школьного учителя. Маленькие бесцветные глазки прятались за стеклами пенсне, редкие темные волосы едва прикрывали череп неправильной формы.

– Да уж, этот господин весьма далек от идеалов арийской расы! – тихо пробурчал Экхарт.

Хотя он говорил очень тихо, в комнате именно в это мгновение наступила тишина, и все услышали его неодобрительные слова.

И сам вошедший, как его, Гиммлер тоже их наверняка расслышал. Во всяком случае, он бросил на Экхарта внимательный взгляд. Экхарт под этим взглядом заметно побледнел и стал даже как будто меньше ростом. Барон неожиданно понял, что этот человек, только что вошедший в его гостиную, никогда и ничего не забывает. И еще он понял, что этот невзрачный тип с его незапоминающейся внешностью заключает в себе огромную силу.

Надо же – и фамилия такая, что никак не запомнишь… как его представили? Гиндлер? Гимнер? Ах да, кажется, Гиммлер!

– Прошу вас, господин Гиммлер, – произнес барон учтиво. – Займите место за нашим столом.

– Охотно, – ответил тот, садясь на свободный стул. – Я слышал о вашем обществе много лестного.

– Кто этот господин? – вполголоса спросил барон своего соседа, Вернера Раушенбаха, который знал все и всех в Берлине.

– Кажется, он откуда-то из Баварии, – сообщил Раушенбах. – Член этой новой партии… как ее называют? Национал-социалисты, если я не ошибаюсь. Не самый видный человек в партии, но говорят, что у него большое будущее.

– Я знаю о вашем интересе к историческим корням арийской расы, – продолжал Гиммлер. – Думаю, что в этом смысле мы с вами очень близки. Я имею в виду нашу партию, НСДАП…

– Вы правы, господин Гиммлер! – ответил Зеботтендорф. – Наше общество много занималось изысканиями в архивах и библиотеках, и не только – мы объехали многие страны, чтобы найти свидетельства древней истории нордической расы.

– Я слышал, что во время поисков вам удалось найти некую мистическую святыню, – проговорил Гиммлер, обращаясь на этот раз исключительно к барону. – Мне говорили, что это меч Вотана…

– Не совсем так, – поправил его барон Зеботтендорф. – Хотя, возможно, эта реликвия не менее древняя и не менее волнующая. Насколько мне известно, это кинжал, принадлежавший королям-священникам Адлер-Велиготам.

– Вот как! – Гиммлер привстал, глаза его за стеклами пенсне заинтересованно блеснули. – Не могли бы вы, любезный барон, показать мне вашу находку?

Рудольф фон Зеботтендорф неожиданно почувствовал дурноту. Ему отчего-то не хотелось показывать священный кинжал этому бесцветному человеку. Но в то же время он не мог ему отказать. Следовало признать – он его просто боялся! Да что с ним такое? Какая глупость!

Барон поднялся из-за стола:

– Конечно, господин Гиммлер, я весьма охотно покажу вам этот кинжал!

Он пересек гостиную и подошел к стеклянной горке, в которой, на подушке из черного бархата, покоился древний кинжал. Гиммлер подошел к нему, остановился рядом. Глаза его блестели, теперь они не казались такими маленькими и бесцветными.

– Вы позволите, господин барон? – проговорил он тоном не просьбы, а почти приказа.

– Конечно, друг мой! – ответил Зеботтендорф, открывая стеклянную дверцу.

Он извлек кинжал, немного подержал в руках, впитывая исходящую от святыни энергию, и бережно вложил клинок в руки Гиммлера. Тот прикрыл глаза, словно к чему-то прислушиваясь, и заговорил тихим, уверенным голосом:

– Да, я чувствую всю глубину веков, стоящую за этой реликвией! Сердце каждого арийца должно учащенно биться при виде этого священного оружия! Послушайте меня, господин барон, я расскажу вам нечто, чего еще никто не слышал, поделюсь с вами своими сокровенными планами.

Гиммлер левой рукой снял пенсне, приоткрыл тусклые бесцветные глаза, облизнул узкие сухие губы и продолжил еще тише, так что барон вынужден был вплотную придвинуться к нему, чтобы не пропустить ни слова.

– Я хочу создать мощную, разветвленную организацию, нечто вроде средневекового монашеского или рыцарского ордена. Но члены этого ордена должны защищать не христианскую религию, не эту лживую и жалкую веру малодушных и слабых недочеловеков. Нет, эти люди должны защищать вечные, сияющие ценности арийской расы! Они должны денно и нощно служить величию высшей расы, должны всю свою кровь, саму свою жизнь без колебаний положить на алтарь победы над неполноценными, второсортными расами! И я верю – эта победа близка! Скоро, очень скоро мы ее увидим!

Рудольф фон Зеботтендорф, барон фон дер Роза почувствовал легкое головокружение – как тогда, на рынке в Александрии, когда он получил священный кинжал. Он почувствовал исходящую от Гиммлера темную гипнотическую силу и понял, что не может ей сопротивляться. Не может и не хочет. Этот невзрачный человек с внешностью мелкого чиновника сумеет завершить то, о чем он, барон Зеботтендорф, только мечтал. И еще… Гиммлер и священный кинжал – они словно созданы друг для друга!

– Господин Гиммлер! – проговорил барон, подчиняясь внезапному импульсу. – Я верю в вашу звезду, верю в ваше высокое предназначение! Позвольте вручить вам эту священную реликвию германского народа как мой скромный вклад в дело создания того ордена, о котором вы говорили!

– Благодарю вас, барон. – Гиммлер выглядел совершенно спокойно, как будто ничуть не сомневался в таком решении, заранее был в нем уверен. – Благодарю вас, этот кинжал станет первой реликвией создаваемого мной ордена, а вы, если только пожелаете, станете одним из первых его членов.

Барон, с трудом преодолевая накатившую дурноту, вернулся на свое место за столом. При этом он тяжело, неуверенно переставлял ноги, как будто из крепкого, энергичного, полного сил мужчины неожиданно превратился в немощного старца, а еще вернее – в куклу-марионетку, лишенную собственной воли, послушно танцующую под музыку опытного кукловода.

К счастью, ему не пришлось сегодня руководить собранием общества – он лишь предоставил слово докладчику, известному в научных кругах профессору антропологии Герману Вирту, который намеревался сообщить членам общества тезисы своей новой книги с громким названием «Происхождение человечества», недавно выпущенной крупным берлинским издательством.

– Как вы, должно быть, знаете, господа, – начал профессор своим красивым, хорошо поставленным голосом, – на заре зарождения человеческой цивилизации существовали два разделенных океаном обитаемых континента: северный континент Арктогея и южный – Гондвана. Соответственно эти два континента населяли две большие расы – нордическая, или арийская, которой изначально была свойственна высокая духовность, стремление к высоким идеалам, и южная, гондваническая раса, представители которой находились во власти низменных, животных инстинктов.

Профессор обвел присутствующих взглядом, чтобы убедиться в их внимании, и продолжил:

– Как вы понимаете, обитатели северного континента были предками арийских народов, обитатели же Гондваны – предками низших рас: евреев, славян, негров. Что интересно, господа, группы крови, которые сейчас перемешаны совершенно случайным образом, в древности не смешивались. У арийцев была исключительно первая группа, а у представителей низших рас, населявших Гондвану, – третья…

– На чем основано такое необычное заявление? – задал вопрос Гюнтер Рейхштайн.

– На данных археологии, – недовольно ответил докладчик. – И впредь прошу вас не перебивать меня, герр Рейхштайн! На все вопросы я отвечу после доклада!

И он продолжил:

– К несчастью, произошла глобальная катастрофа – в районе Арктогеи упал огромный метеорит. В результате волна землетрясений расколола северный континент надвое. Одна часть покрылась вечным льдом и опустилась на дно Мирового океана, другая же сдвинулась, соединившись с более обширным южным континентом. Эта часть Арктогеи стала называться Европой…

Профессор сделал паузу и снова оглядел собравшихся.

– Часть арийских племен, покинув замерзающий северный континент, прошла через азиатские просторы и осела в Индии, на китайской равнине и в Японии. Из-за мутаций под воздействием сильной солнечной радиации, а также в результате смешения с местными племенами внешние признаки арийских народов изменились. Также под влиянием мутаций возникли две новые группы крови – вторая и четвертая. Согласно моим собственным исследованиям, четвертая группа более всего распространена среди цыган, украинцев и венгров.

Профессор снова сделал паузу, чтобы слушатели оценили столь важную информацию.

– Повсеместно в районах расселения арийских племен археологи находят надписи, сделанные руническими символами. К сожалению, наука еще не вполне справилась с их расшифровкой, но того, что сейчас известно, уже достаточно, чтобы сделать важнейший вывод: Библия, которой так гордятся евреи, представляет собой всего лишь поздний пересказ сокровенных знаний нордических народов, древних обитателей Арктогеи! Именно от них, древних арийцев, иудеи получили все свои знания, а первоисточники уничтожили…

В другое время барон Зеботтендорф с интересом слушал бы откровения профессора, но сегодня он был явно не в форме, и слова Вирта доходили до него как сквозь толстый слой ваты.

Барон не помнил, как довел до конца заседание общества, не помнил, как проводил гостей. Пришел в себя он только тогда, когда все разошлись.

Все, кроме Вернера Раушенбаха.

– Рудольф, что с вами? – проговорил тот озабоченно, вглядываясь в лицо хозяина квартиры. – Я вас сегодня просто не узнаю!..

Барон потер виски, огляделся таким растерянным взглядом, как будто мучительно пытался понять, где находится. Потом позвонил и попросил у беззвучно возникшего в дверях дворецкого две чашки чая – для себя и Раушенбаха.

Когда дворецкий принес чай и удалился, Раушенбах, понизив голос, проговорил:

– Барон, я действительно вас не понимаю. Зачем вы отдали священный кинжал этому баварскому мужлану?

– Простите, Вернер, – смущенно отозвался Зеботтендорф. – Я сам не знаю, что на меня нашло. Я почувствовал вдруг, что не могу противиться его воле. Мной как будто руководила какая-то высшая сила. Но я думаю, Вернер, что все случилось по воле судьбы. И в самом деле, я уверен, что за ними будущее, что именно им, этим мужланам из НСДАП, суждено возродить Германию…

– Это ошибка, Рудольф! – воскликнул Раушенбах. – Это большая, страшная ошибка! Помните, мы с вами говорили о мистическом значении этой реликвии? Начертанные на рукоятке кинжала древние рунические письмена однозначно говорят о том, что кинжал станет оружием последней, решающей битвы между великими армиями Запада и Востока, битвы, в которой решатся судьбы мира, битвы, за которой последует Рагнарек…

– Конец света? – переспросил барон удивленно.

– Да, конец света, предсказанный мертвой провидицей Вельвой! – В голосе Раушенбаха зазвучало воодушевление, его красивое бледное лицо озарилось странным светом. – Конец этого мира, насквозь прогнившего, полного тлена и мерзости, утопающего в низости и разврате! Этот мир будет до основания выжжен огненным мечом великана Сурта, и на его пепелище возникнет новый мир – чистый и сверкающий, населенный новыми людьми, людьми истинно арийского духа!

– Но этот человек, Гиммлер, он говорил о том же самом – о торжестве арийской расы…

– Вы видели его лицо?! Это лицо мелкого чиновника, бухгалтера, налогового инспектора! Что может понимать такой жалкий человечишка в великих тайнах мироздания? Нет, будущее арийской расы должно быть в руках подлинных аристократов духа – таких, как мы с вами! Фон Зеботтендорфы, Раушенбахи, фон Третновы, потомки крестоносцев и гордых рыцарей Запада – вот кто должен вести арийскую расу к сияющим вершинам будущего… ведь именно для этого мы с вами создали общество «Туле»!

– Успокойтесь, Вернер! – перебил барон своего собеседника. – Думаю, вы не правы, и этот Гиммлер не хуже нас с вами знает, что нужно Германии. Оставим все как есть и предоставим судьбе решить за нас, кто прав в этом споре.

– Воля ваша, Рудольф! – Раушенбах развел руками. – Сдается мне, что этот бухгалтер вас околдовал. Но я не оставлю попыток вернуть священный кинжал королей-священников…

– Я боюсь за вас, Вернер! Мне кажется, вы затеваете слишком опасную игру…

– Не нужно бояться за меня! – Раушенбах встал и направился к двери, однако на пороге остановился и закончил фразу: – Бойтесь лучше за себя… за себя и за Германию!

Штандартен вернулся домой, но его мучило смутное, тяжелое беспокойство. Он ходил по комнате взад-вперед, как зверь в клетке, и не мог понять, что же его так гнетет.