Помоги проекту - поделись книгой:
Высоко над холмами плыла луна, заливая своим сиянием и скалу, и песчаный берег, и море, чуть волнуемое ночным ветерком. На песках, — ни признака жизни, разве, что промелькнет и скроется тень от ночной птицы-рыболова, перелетающей от воды к холмам…
Они высадились на берег и пошли, один впереди, другой сзади. Слэйн держал под мышкой скатанный мешок, а Мэклин в руке лопату.
— Я думаю, мы уж слишком увлеклись с вами в этом деле, — начал Мэклин. — Вы говорили — сто тысяч. А там всего тысяч пять будет. Да и Джиму надо тоже помазать по губам. Ну, пятьдесят уйдет на его долю, этого с него будет довольно, он до денег не жаден. Значит, по две тысячи пятьсот на брата…
— Для разумного человека и это хорошая выручка, — сказал Слэйн. — Только бы вернуться благополучно.
— Ну, подождите, вы еще далеко не вернулись, — сказал Мэклин. — До этого нам еще ой-ой как много ждать!..
Они пришли к тому месту, где было зарыто золото. Все было в порядке.
Чтобы окончательно проверить, Слэйн кинул мешок на землю, а сам встал на колени и нагнулся, чтобы отгрести немного песок сверху. Но едва наклонился он, как какая-то легкая тень, точно от летевшей птицы, промелькнула по песку. Он оглянулся, за его спиной стоял Мэклин с занесенной над головой лопатой.
Лопата мгновенно опустилась, но Слэйн успел увернуться от удара и вскочить на ноги. Убийца не растерялся после промаха. Отдернув лопату, он взял ее наперевес и бросился с ней на товарища.
Слэйн отпрянул. Меньше чем на вершок прошел от него острый, стальной край лопаты. Не дав Мэклину опомниться, он схватил его за левую ногу над щиколодкой.
Мэклин упал, лопата выскользнула у него из рук. Но лишь какой-нибудь момент пролежал он на земле. Весь горя от злости, он подогнул правую ногу и потом изо всех сил, словно лошадь, лягнул ею Слэйна. Удар каблука пришелся о кость левой щеки Слэйна и чуть не оглушил его. Пальцы его ослабели и он выпустил из рук ногу Мэклина. В один миг тот был уже на нем и, придавив коленями обе его руки повыше локтя, давил ему горло.
В таком положении человек совершенно беспомощен. Он мог, сколько ему угодно, биться ногами, но ни повернуться, ни поднять плеча из-под колен противника он не мог.
А руки Мэклина все больше сдавливали горло Слэйну. Под этой хваткой Слэйну удалось один раз с громадным усилием слегка двинуться, так что он уже чуть-чуть приподнял было одно плечо, но тут же оно опять упало. Точно железом сдавило ему горло, какие-то сверкающие колеса быстро завертелись перед глазами… но вдруг ослабела железная хватка на его шее. Он приподнялся на локте, Мэклина не было над его головой. Он лежал рядом с ним вниз лицом и скреб ногами песок, залитый лунным светом. И тоже залитая лунным светом, прислонясь спиной к отвесной стене песчаника, стояла какая-то другая фигура… Это была Китивик.
Слэйн приподнялся на колени, она подошла к нему и указала рукой на шею Мэклина у затылка. Там, точно насекомое, вонзившее свое жало, торчала стрела духового ружья…
Неподвижной была Китивик. Она стояла рядом, не сводя глаз с Слэйна, а тот, все еще на коленях, склонился к телу убитого и пристально рассматривал стрелу, торчавшую в окоченелом мускуле его шеи.
Слэйн был не в силах овладеть собой. В эти первые секунды еще не упал тот подъем, которым он был охвачен в борьбе против Мэклина, он все еще как бы боролся с ним, пораженный тем, что тот, кого он считал человеком, оказался просто бандитом!..
Мало-по-малу рассудок вернулся к нему. Теперь все для него стало ясным. Мэклин хотел убить его ради денег, ради его доли золота. Китивик, очевидно, следила за ними. Она спасла его…
Он поднял глаза на девушку. Она стояла попрежнему, все еще не двигаясь с места:, видимо, что она не особенно была занята тем, что произошло. Она не умела, как он, сказать про себя: не. приди я, вы были бы убиты. Она была первобытным существом. Не дрогнув перед опасностью, она приняла факт так, как он был, ничего не приписывая себе. Она увидела человека, которого любила, в борьбе с другим, она видела, как этот другой поверг его наземь. И она убила этого другого. Вот и все…
Слэйн поднялся на ноги и, стоя рядом с ней, положил руку на ее плечо. Он нуждался в опоре.
Какую-нибудь минуту длилась борьба, но за эту минуту он потерял энергии столько, сколько хватило бы на несколько дней. Китивик обняла его, охватив рукой его спину и положив кисть руки ему сзади на плечо. Это не было жестом влюбленной. Это было оказание поддержки. Она спасла ему жизнь, и теперь она помогла ему вернуть свои силы.
Они вместе пошли к берегу моря.
— Китивик, — сказал Слэйн дорогой. — Вы спасли мне жизнь. Но она теперь немыслима без вас…
Китивик поняла его, поняла не из слов, а из тона его речи. Поняла она его и тогда, когда, придя к лодке, он объяснил ей знаками, что сейчас он поедет на судно, но потом вернется, и что он просит ее подождать его.
Он отчалил, а она, присев на песке, именно на том месте, где он указал ей, стала ждать его возвращения…
Такова была история Китивик. Я записал ее, воспользовавшись самым лучшим для нее источником — рассказом самого Слэйна.
Теперь — это коренастый человек, с проседью в волосах, занимает видное общественное положение…
Как он по дороге в Сидней учил Китивик азам английского языка; как он пустил в резиновый промысел те четыре тысячи, что достались ему из клада; как остальные две тысячи соверенов получил Джим, занявшийся на эти деньги судостроением; как Сэм, когда ему дали пятифунтовую кредитку, сейчас же вдрызг напился, попал в кутузку и был оттуда выпущен под их поручительство, — все это совершенно излишне для завершения рассказа, имеющего свой действительный, реальный конец: Китивик Слэйн…
КАК ЭТО БЫЛО
В долине зобатых таджиков
В первый раз мы сталкиваемся с зобатыми за перевалом Гушхон.
На «летовке»[92]), расположенной у самых снегов, живут совершенно одичавшие зобатые женщины. Издали завидев экспедицию, женщины скрываются в своих каменных пещерах и не впускают туда никого из европейцев. Наш проводник Исмаиль берет на себя роль дипломатического и торгового представителя экспедиции и целый час таскает из летовки на бивуак молоко и сыр.
Увидеть вблизи строптивых женщин нам так и не удается, несмотря на все просьбы, посулы и хитрости.
С рассветом мы продолжаем спуск и скоро скатываемся в долину Ванча.
Через реку Ванч перекинут большой мост обычной таджицкой системы; выступающие с обоих берегов бревна соединены брусьями, держащимися на честном слове. Непригодность такого моста выясняется лишь тогда, когда кто-нибудь на нем проваливается. Невидимому, такое «испытание» недавно произошло, так как на мосту копошится десяток таджиков, заботливо перекладывающих брусья и укрепляющих их камнями.
Таджики оборачиваются в нашу сторону — и мы ахаем от удивления. Все рабочие наделены зобами, безобразно свисающими на грудь…
Уродливые мешки разной формы и величины, выросшие у них на шее, болтаются при каждом движении, а когда голова наклоняется — отвисают перпендикулярно к земле.
Зобатые, прервав работу, помогают нам провести лошадей по мосту. Наши любопытные пристальные взгляды их нисколько не смущают, они даже не пытаются скрыть свое уродство.
Кишлак Рохарв, или, как он значится на карте — Кала-и-Ванч — самое крупное поселение зобатых таджиков. Широкая долина, в которой он расположен, вся покрыта колышущимися полями пшеницы и душистого клевера. Земли у ванчских таджиков больше, чем на Памире, и их дома выглядят гораздо богаче.
Экономическое благосостояние зобатых создало условия для их сравнительно быстрого культурного развития. Среди них довольно много, грамотных (по-персидски), ходят они в опрятных одеждах и владеют рядом инструментов, которые еще не употребляются памирскими таджиками.
В кишлаках[93]), находящихся выше по течению, зобатые уже с давних пор добывают железную руду и выплавляют в земляных домнах чугун. Разнообразные железные изделия расходятся из Ванча по всему Памиру, Дарвазу, проникают даже в Афганистан.
Но благосостояние ванчцев дается дорогой ценой. Их болезнь не только неизлечима, но и неотвратима. Ее причина — вода местных рек, насыщенная какими-то неизвестными веществами, вызывающими чудовищное разрастание щитовидной железы.
Речка Рохарв, орошающая поля в Кала-и-Ванче, разливает по всему кишлаку свои мутно-белые воды. Зобатые знают, что, эта именно вода вызывает у них уродливую опухоль, но бессильны что-нибудь сделать. Единственное средство избавиться от болезни — это уйти из долины. Но куда? Всюду кругом земли еще меньше, чем у них, всюду она уже занята и обрабатывается…
И вот с детства они пьют ядовитую воду, и уже годам к пяти появляется маленькая опухоль на шее. Она растет из года в год и многих преждевременно притягивает к земле. Некоторые ванчцы с особенно большими зобами не могут ходить без посторонней помощи — зоб не позволяет им смотреть на землю. У других (и очень многих!) на почве чрезмерной зобатости развивается слабоумие.
Таджики рассказывают нам, что года два назад вода в Рохарве стала как-будто прозрачнее, и это сразу сказалось на всех: зобы перестали расти. Но вот недавно в горах произошел обвал, который запрудил реку. Она снова стала мутной, и все чувствуют увеличение желез.
С момента нашего появления в Рохарве нас неизменно окружает толпа зобатых — взрослых и мальчишек. Они внимательно наблюдают за нами и охотно выполняют все наши просьбы. Когда мы привыкаем друг к другу, появляются больные, которые верят в медицинские знания русских, В Язгулеме мы «лечили» вереницы больных, постоянно дежуривших у нашего лагеря.
Ванчцы прежде всего, конечно, просят излечить их от зобатости. Хотя все они привыкли к своему уродству, но зоб затрудняет им передвижение, мешает работать.
— Вы пробовали лечиться сами? — спрашивает кино-оператор, выполняющий у нас роль главного врача.
— Да, некоторые из нас протыкали зобы ножом — думали: из него вода выйдет. Но только хуже делается, и рана долго не заживает.
Мы совершенно теряемся, и не знаем, что делать с больными.
— Ваша болезнь неизлечима — говорит «доктор», — у нас нет против нее лекарств.
Но зобатые не расходятся и продолжают просить какое-нибудь средство. В конце концов, мы вынуждены поить их содовой водой. Таджики с жадностью глотают шипучий напиток — и остаются очень довольны.
Человек ко всему привыкает. В течение короткой остановки в Ванче мы так привыкаем к зобатым, что не замечаем всей необычности этих людей, v Когда мы выходим из лагеря с киноаппаратом— кажется, что и снимать-то нечего. Выплавка железа начинается только поздней осенью, а сейчас зобатые убирают поля, сушат урюк[94]), пашут озимь. Все это мы уже снимали раньше. С трудом находим новые сюжеты, на которые имеет смысл тратить оставшуюся пленку.
Снопы на Ванче не носят на спине, а возят на_ санях-волокушах. В сани, похожие на русские розвальни, впрягается пара черных быков. Быки какой-то особой, тоже зобатой породы — тяжелые мешки свисают у них с шеи почти-что до земли.
Со скрипом и визгом ползут сани по бугристой дороге. Даже сильные волы не могут иногда сдвинуть их с ухаба. Другое дело, когда возят пшеницу с гор. Тогда сани сами катятся вниз, а быки служат лишь тормозом, останавливающим их падение.
Зерно молотится вязанкой колючего хвороста, которую таскают по кругу те же послушные, терпеливые животные. До головокружения вертится эта примитивная «машина» и вместе с ней уцепившийся за хворост таджик — пока из измельченных снопов не высыпятся все спелые зерна.
Вытянувшиеся рядком вверх по реке Рохарву водяные мельницы целый день скрежещут жерновами, перемалывая новый урожай.
Вот почти все, что удается подметить «кино-глазу» на Ванче.
Бродя по таджицким дворам и урюковым садам, мы схватываем еще несколько бытовых сценок. Зобатая девочка, сидя на корточках, моет у арыка посуду. Она с большим усилием вытягивает вперед руки, так как зоб мешает ей зачерпнуть воду.
В тени деревьев, на разостланном по земле ковре, спит совершенно голый пятимесячный мальчик. Около него сидит мать и, глядя с любовью на сына, отгоняет от него веткой назойливых мух. У женщины правильные, красивые черты лица, но шея обезображена кривым, выросшим в одну сторону зобом.
Мы подходим ближе. Ребенок переворачивается во сне, и мы видим, что он еще совершенно здоров. Мать улавливает наши взгляды, скользнувшие с ее зоба на шею мальчика — и улыбается. Она уверена, что ее сыну удастся избежать общей участи…
В Вамаре нам досаждали мухи, тысячами набивавшиеся в палатки. Они лезли в нее, как в мухоловку, пока полотнища внутри не становились черными. Мы пытались бороться с мухами, выгоняли их из палатки, устраивали чудовищные побоища, в результате которых вся земля покрывалась трупами «неприятеля». Но видя бесплодность борьбы, спасовали: сложили палатки и расположились на открытом воздухе.
В Ванче нас подстерегал враг более опасный и, главное — невидимый. Здесь мы впервые познакомились с москитами.
После первой же ночевки в Рохарве наши лица и руки покрылись волдырями, происхождение которых было неясно — после перехода мы спали, как убитые.
На следующую ночь все становится понятным. Как только гаснет свечка, в лицо, руки и все открытые части тела впиваются острые булавки. Мы зажигаем свет и, почесываясь, присматриваемся к белью, окружающим вещам, наконец, к воздуху. Никаких — ни крылатых, ни ползающих — врагов не видно и мы снова, укрывшись с головой, ложимся спать. Только-только находит сон, как снова что-то впивается в незакрытый кончик носа. Опять вскакиваем и начинаем не только смотреть, но и прислушиваться. Кто-то возится в соседней палатке, заглушая еле уловимый ухом комариный писк.
Лишь при помощи хитрости удается обнаружить врага. Не задувая свечки, я замираю неподвижно и, когда чувствую зудящий укол на лбу, с яростью хлопаю по укушенному месту. Тут только удается поймать маленькую мушку, величиной вдвое меньше булавочной головки, с широкими прозрачными крылышками.
Мы слышали, что москиты не любят гвоздичное масло и, достав из походной аптечки пузырек этой невыносимо пахнущей жидкости, поливаем ею пол палатки. Люди задыхаются, но москиты продолжают весело танцовать над нами. Лишь с рассветом, как черти с первым выкриком петуха — они исчезают, и мы засыпаем с тяжелой головой.
Мстиславский — автор фантастического романа «Крыша Мира» — описывает зобатых, как страшных и злых карликов, которые ничуть не лучше австралийских людоедов. У нас впечатление от Ванча остается совершенно обратное: живущие в долине таджики, пожалуй, самые культурные из всех населяющих Памир и прилежащие области. Это очень мягкие, отзывчивые, но несчастные люди.
И если мы покинули Ванч на сутки раньше намеченного срока, то одной из главных причин поспешного отъезда служили москиты…
Что это такое?
Читатель, посмотревший на это необычайное фото, долго будет ломать себе голову: что оно может собой представлять? Вероятно, многие так и не разрешат смысла загадочного снимка… Не будем злоупотреблять нетерпением читателя: фото изображает спину северного помора, облепленную тучей комаров… Ясно после этого, как мучителен бывает труд поморов вообще северных охотников в летнюю пору!
НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ
БОЧЕНКИНА И ХВОЩА
Красивая Меча
Поделиться книгой: