Помоги проекту - поделись книгой:
Магнитная буря кончилась, и компас успокоился. Солнце палило беспощадно. Злополучный караван двинулся на север, надеясь набрести на основное русло Янгы-дарьи, вдоль которого встречались колодцы.
Люди слабели. Слабели и животные. Измученные бурей и пятидневной жаждой верблюды начали спотыкаться. Все, кто мог, слезли и шли рядом. Началась медленная агония погибавших.
После полудня Володя Беликов потерял сознание — его привязали к верблюду. Остальные шли в каком-то горячем забытьи, — разлепятся тяжелые веки, воспаленные глаза скользнут по огнедышащему кругу, и снова — душная, тягучая вязь полубреда.
На другое утро привязали к верблюдам еще двоих. Кравков, Курбан-бай и геодезист тоже едва держались. На каждой остановке, чтобы дать отдохнуть верблюдам, они должны были отвязывать и снимать своих товарищей, а потом снова привязывать их. Уходили последние струйки сил. Это были третьи сутки без воды.
Опустив веки, Андрей Кравков бессознательно передвигал ноги. Его мысль работала ярко, но все это было в другом мире, в каких-то кошмарных грезах. Временами все его существо пронизывало острое чувство-мысль:
— Ведь, есть же там… где-то… вода… много воды… Аш-два-о![34]) Люди не только пьют, но и купаются… Такая масса воды… Купаются в аш-два-о, а тут нет… на кончик языка..
Иногда он поднимал отяжелевшие веки и, задыхаясь, указывал спутникам вперед — там была зелень и голубая, прохладная влага. Они напрягали силы— шли… шли… а кругом были пески, пересекаемые только такырами. Такыр блестел, как стекло, и отражал, как зеркало. И Кравков снова недоумевал:
— Ведь есть же где-то… там… вода… много воды…
Губы и языки у них растрескались и были в ранах. Они не могли говорить и только мычали. Перед вечером привязали геодезиста, а вечером на стоянке Андрей Кравков дрожащими от слабости руками записал в книжке:
«Искали плотину Чингиз-хзна. Буря четыре дня. Трое суток без воды. Умираем. Шесть».
Мутные пленки опускались на глаза, и буквы плыли где-то далеко-далеко.
На седьмой день только неиссякаемое упорство жизни заставило Андрея Кравкова и Курбан-бая размежить глаза, привязать товарищей и двинуть караван. Они уже все реже поднимали веки. Им теперь хотелось только добраться до сверкавшей впереди полосы такыра, по краям которого обычно копались колодцы. В полубреду они дошли. Но колодцев там не было.
Андрей Кравков опустился на песок.
С каждым днем все ниже поникал медно-бронзовой головой старый Эмро— певец из Чаюглы-куля. А мутных дней было четыре.
Колодец Ун-кудук, до которого так и не дошла группа Кравкова, ютился в ложбинке, загороженной с севера двумя холмами. Здесь и приютились два полушария юрт. Эмро прибыл сюда со своими людьми за день до бури.
Невыразимой тоской наливались глаза людей, смотревших в замутившиеся глубины неба. Там, куда неслись пески, зеленые четыреугольники посевов навсегда задергивались желтым покрывалом, и растрескавшиеся сакли, как разбитые челны, медленно тонули в горячем песчаном море.
В продолжение всей бури старый Эмро сидел неподвижно в полумраке юрты. Ему было горько за этих людей, за их тоску, за погибающие кишлаки, за погибающий труд.
Кизяк[35]) вспыхивал мерклым синеватым светом, и мудрые щели глаз заострялись у старого певца негодованием. Много тяжелых дум завязло в те дни в глубоких морщинах его лица. Буря, казалось, выдувала из его тела вспыхнувшие силы. И старое сердце стучало все глуше и глуше.
Буря кончилась. Эмро ждал каравана Кравкова еще двое суток, а перед вечером второго дня он собрал людей вокруг, сам сел посредине и, по обыкновению, пропел свои думы вслух.
«Много долгих лет, — начал он, — смотрел старый Эмро на свой народ. Пустыня желтой птицей налетала на его танапы и отнимала у него последнюю куджу и аталю[36]). И тогда старый Эмро пожалел свой народ.
«Давно-давно, еще дед деда старого Эмро ходил к пещерам пустыни, из которых она высылает свои летучие песчаные табуны, и принес оттуда древнюю грамоту о воде. В ней было страшное проклятие всей стране от великого хана.
«И вот длинное ухо[37]) приносит радостную весть о советском батыре, который пожалел бедных детей пустыни. Старый Эмро пришел к нему и отдал древнюю грамоту о воде.
«Тогда советский батырь пошел в пустыню, чтобы отворить ее сердце. И взыграла густая кровь в жилах старого Эмро. Вот, думал он, начнется янги турмыш.
«Но проклятие было сильнее. Пустыня подняла навстречу великую пыль. Она не пустила к себе советского батыря, — и бедному Эмро стали тяжелы его старые дни.
«Вот советский батырь припал на горячий песок и закрыл глаза. Голубая вода не оживит теперь мертвой страны, и Чаюглы-куль утонет в песках».
Певец кончил. По его бороде с волоска на волосок медленно перекатывалась мутная тягучая капля, но, не добравшись до конца, растаяла в горячем воздухе. Многие из круга низко опустили головы.
На другое утро, в которое решено было двинуться в обратный путь, старого Эмро нашли мертвым. Он лежал, спокойно вытянувшись во всю длину, с мудростью бесстрастия на лице. Его старое сердце отстучало в заботах и тревоге за родную страну…
Спутники зарыли тело старого певца в песок между двумя холмами, у колодца Ун-кудук, и назвали эту ложбину Эмра-крылган, что значит: место, где умер Эмро.
Первым, что вошло в потухшее сознание Андрея Кравкова, было неприятное, болезненное ощущение: кто-то набивал ему рот. Он еще не понимал, что с ним делают, а ему все пихали в рот до того, что он задыхался. Но вскоре Кравков почувствовал в этой массе влагу. Он начал сосать ее и выплевывать, а ему совали снова. Наконец, он совсем очнулся. Над ним склонился его проводник — Курбан-бай.
— Чито? Раздышал? — обрадованно спросил он.
Кравков приподнялся и осмотрелся. Он лежал на том же самом месте, на котором и опустился. Верблюды разбрелись по окрестности. На их спинах бессильно и мертвенно болтались товарищи. Это была картина гибели и смертного разброда каравана.
Случилось все так.
После того, как Кравков упал на песок, Курбан-бай имел еще силы добраться до холмика, чтобы посмотреть — нет ли чего дальше. Оттуда он за первой полосой такыра увидел вторую. Он подумал, что у той полосы могут быть колодцы, и как-то дотащился до нее. Там он, действительно, нашел колодезь, но воды в нем не было. Он стал разгребать руками песок на дне колодца и вскоре почувствовал на руках влагу. Песок был сырой. Он начал набирать его в рот и сосать. Оправившись, он захватил этого песку и пришел к Андрею Кравкову.
Тут только Кравков узнал, как скоро человек оправляется после страданий от жажды. Достаточно было нескольких горстей сырого песку, чтобы он мог вместе с Курбан-баем отправиться к колодцу.
Они раскопали колодезь походными лопатками и, отвязав товарищей, стали приводить их в чувство. Один за другим они возвращались к жизни. Не вернулся только Володя Беликов. Сколько ни бились над ним, смерть, повидимому, недавно, но уже цепко ухватилась за него.
Кравков был потрясен потерей. Он долго смотрел в изможденное и растрескавшееся лицо юноши, ища в нем упрека и негодования, но не прочел там ничего, кроме покоя и отчужденности.
А перед вечером засыпали в песок Володю Беликова, и не было поблизости даже камня, чтобы отметить его могилу…
На следующий день караван уже достиг безопасных мест у Мраморных гор, проблуждав в раскаленных песках восемь суток, считая от колодца Бай-Мурат-казган.
Теперь группа Кравкова находилась в стороне от намеченной дороги. Если бы Кравков двинулся отсюда к колодцу Ун-кудук, он уже не застал бы там рабочего отряда своей экспедиции. Спутники Эмро, схоронив своего предводителя, в тот же день возвратились обратно, и прошло уже двое суток, как они находились в пути.
От Ун-кудука до плотины Чингиз-хана оставалась большая и важнейшая для исследований часть пути вдоль Янгы-дарьи. Пускаться вперед отрядом в пять человек без рабочей силы было бесцельно. Все говорило за то, что надо было отложить экспедицию и вернуться обратно.
Место, где остановился караван Кравкова, поразило всех своей нетронутой красотой. Это был колоссальный каменный остров среди моря песков. Мраморные глыбы красного, черного и белого цвета окружали небольшую полынную долину. Тут же приютилось озеро, на котором путники нашли разнообразную дичь.
По утрам и вечерам долина принимала сказочный вид. Тысячи искр и огней сыпались в нее с окрестных мраморов. Белые скалы сверкали первозданными ледниками. В окружении черных глыб они казались чистейшими алмазами в темной роговой оправе. А рядом красные срезы вспыхивали пламенными каскадами. И все эти разноцветные сверкающие камни теснились к озеру, наполняя его красками, огнями и горделивыми очертаниями.
Долина давала отличный корм верблюдам, озеро снабжало людей. Кроме того, этот чудесный уголок действовал успокаивающе после смертного блуждания по пустыне и потери товарища. Кравков решил здесь задержаться.
А через день он отправил Курбан-бая и геодезиста на юг, в Чаюглы-куль. Они должны были разыскать там старого певца Эмро и передать ему письмо.
В нем было несколько строк.
МАРАКОТОВА БЕЗДНА
Длинное узкое смуглое лицо с тонкими чертами и острой бородкой клинышком и живыми глазами вопросительно осмотрело внутренность кабинки, и по выражению глаз я понял, что наше положение во всех деталях ему известно. Во взгляде отразилось сильное изумление. Электричество горело полным светом, и человеку снаружи наша кабинка представилась камерой смерти, где один человек уже лежал без чувств, а двое других, с искаженными лицами умирающих, смотрели в ужасе на него. Мы оба хватались руками за горло и с трудом дышали. Человек снаружи махнул нам рукой и исчез.
— Он бросил нас! — воскликнул Маракот.
— Или пошел за помощью. Поднимем Сканлэна. Он умрет внизу!..
Мы втащили механика на диван и приложили к его рту трубку от баллона с кислородом. У Сканлэна посерело лицо, он что-то бормотал в забытьи, но пульс еще бился, хотя и медленно.
— Еще есть надежда! — прохрипел я.
— Но это сумашествие! — крикнул Маракот. — Разве могут жить люди на дне океана? Как они могут дышать? Это коллективная галлюцинация! Мой друг, мы сошли с ума.
И, взглянув на мгновенье на серый, безнадежный ландшафт за окном, я остро, понял, что Маракот прав. Потом мне почудилось движение за окном. Где-то вдали появились туманные тени, они приближались и превращались в движущиеся фигуры. Толпа людей спешила к нам по дну океана.
Через минуту, они собрались перед окном, махали руками и жестикулировали, оживленно о чем-то споря. Среди толпы было несколько женщин. Один из мужчин — сильная фигура с большой головой и черной бородой, видимо был предводителем, или начальником. Он быстро осмотрел нашу стальную скорлупу и, благодаря наклону кабины, заметил, что в полу имеется трап. Послав одного из своих, который легко побежал обратно, предводитель стал энергично жестикулировать, приказывая нам открыть трап изнутри.
— Почему бы и не открыть? — спросил я. — Не все ли равно — утонуть или задохнуться? Я больше этого не выдержу.
— Мы не можем утонуть, — ответил Маракот. — Вода, входящая снизу, встретит сопротивление воздуха и дальше определенной высоты не дойдет. Дайте Сканлэну глоток водки. Пусть сделает последнее усилие и выпьет.
Я влил водки в горло механика. Он судорожно глотнул и посмотрел вокруг удивленным взором. Мы поставили беднягу на диван и, став по обе стороны, держали его. Когда Сканлэн совеем пришел в себя, я объяснил ему положение в двух словах.
— Если вода дойдет до батарей, возможно отравление хлором, — сказал Маракот. — Надо дать кислороду вытекать свободно — Чем больше будет давление, тем меньше войдет воды. Так. Теперь помогите мне поднять трап.
Мы налегли всей тяжестью и медленно отвалили круглую крышку в полу нашей отравленной тюрьмы… Мне казалось, что мы совершаем самоубийство… Зеленоватая вода, шипя и сверкая под лучами ламп, потоками ворвалась в кабинку. Она быстро залила пол, дошла нам до колен, до груди — и тут остановилась. Давление воздуха она не могла преодолеть. У меня кружилась голова, и в ушах шумело. В такой атмосфере мы не могли оставаться долго. Только ухватившись за провода, мы удерживались от падения вниз.
Взобравшись на диван, мы уже не могли смотреть в окна и, следовательно, знать, какие меры подводные люди принимают Для нашего освобождения. В самом деле, казалось совершенно невероятным, что нам могут притти на помощь, но у этих людей и, особенно, у предводителя был такой энергичный и обнадеживающий вид, что невольно появились безумные надежды на спасение. Вдруг нам показалось, что он смотрит на нас через круглое отверстие внизу сквозь воду, а через мгновенье он пролез через трап, поднялся на диван и стал рядом с нами — низенький, коренастый, плотный, не выше моего плеча. Его большие карие глаза осматривали нас, и в них светилось одобрение, точно он хотел сказать:
— Бедняги, вы думаете, что все кончено, а я отлично знаю, как отсюда выбраться.
И только теперь я убедился в очень странном обстоятельстве. Человек, если только он принадлежал к тому же человечеству, что и мы, носил прозрачный колпак, который обволакивал все его тело и голову, оставляя свободными руки и ноги. Колпак был так удивительно прозрачен, что в воде положительно был невидим, но теперь на воздухе он блестел, как серебро, оставаясь в то же время идеально прозрачным. На плечах у него были странные наплечники с отверстиями и завязками, плотно облегавшими грудь. Наплечники имели вид маленьких продолговатых ящичков с многочисленными дырочками.
Когда новый друг присоединился к нам, другое лицо появилось в отверстии в полу и протиснуло в него нечто в роде большого стеклянного шара, потом другой и третий. Шары быстро поднялись вверх и поплыли по поверхности. Потом таким же путем были переданы шесть маленьких ящичков, и наш новый знакомый привязал нам по два ящичка на плечи прикрепленными к ним завязками — совсем такие же, как у него. Внезапно я начал понимать, что в этом не было ничего сверхъестественного, ничего противоречившего законам природы; один из ящичков был, несомненно, оригинальным источником свежего воздуха, другой — поглотителем отработанных продуктов дыхания. Потом незнакомец натянул нам на головы прозрачные колпаки, охватил нам плечи и груди эластичными завязками, не позволявшими воде проникать внутрь колпака. Дыхание под колпаком было совершенно свободно, и я с радостью увидел, что у Маракота бодро заблестели глаза из-под очков, а широкая улыбка Биля Сканлэна показала мне, что животворный кислород делал свое дело, и Биль окончательно оправился. Наш спаситель оглядывал нас с улыбкой удовлетворения, затем махнул рукой, приглашая следовать за ним через трап в полу на дно океана. Дюжина дружеских рук протянулась, чтобы помочь нам вылезти и направить наши первые неуверенные шаги по вязкому глубокому илу.
Даже теперь я не могу забыть этого чудесного зрелища. Маракот, Сканлэн и я, здоровые и сильные попрежнему, стояли на дне океана, на дне подводной пропасти в восемь километров глубиной. Куда девалось ужасающее давление, смущавшее стольких исследователей! Оно мешало нам не больше, чем рыбам, плававшим кругом. Хотя наши головы и тела были надежно защищены тонкими прозрачными колоколами, упругими, но крепкими, как броневая сталь, руки и ноги, остававшиеся свободными, чувствовали лишь плотную среду воды — и ничего больше! Было очень странно стоять в группе бородатых людей и смотреть на кабинку, только что покинутую нами. Мы забыли выключить аккумуляторы; желтые снопы электрического света вырывались из круглых окон стальной кабинки, и стада рыбок мелькали в лучах.
Предводитель взял Маракота за руку, и мы двинулись за ними сквозь плотную водную среду, тяжело ступая по скользкому дну…
Поделиться книгой: