Помоги проекту - поделись книгой:
Была и еще одна забота у Кравкова. Он с университета сохранил в себе склонность к натуралистическим наблюдениям. За годы военных скитаний эта склонность не только не потухла в нем, но нашла себе богатую и разнообразную пищу в пылающих просторах Средней Азии. Задумав свой поход к плотине Чингиз-хана, Андрей Кравков постарался заботливо обставить его и с этой стороны. Он списался с Географическим Обществом и другими советскими учеными учреждениями по ряду вопросов, касавшихся исследования жизни в центральных песках пустыни Кызыл-кум.
И только к середине июня все было улажено. Перед Кравковым теперь встала задача: или отложить запоздавшую экспедицию до зимы и будущей весны, поставив тем самым под новые вопросы ее организацию, или пуститься в поход летом, не теряя с трудом достигнутой слаженности в деле, но с риском встретить двойные трудности в пути.
Кравков выбрал последнее.
Экспедиция была разбита на два отряда. В первый вошли: сам Кравков — начальником экспедиции, инженер-специалист по гидравлическим сооружениям, геодезист, два проводника и Володя Беликов. Этот отряд, выйдя из Дурт-куля по Иркибайской дороге, с самого же начала должен был заняться наблюдениями.
Во второй отряд вошли двадцать туземцев из обреченных песчаной смерти кишлаков под предводительством старого Эмро — певца из Чаюглы-куля. Этот отряд, вооруженный лопатами и кирками, представлял из себя основную рабочую силу для предполагавшихся значительных раскопок. Он должен был выступить на трое суток позднее и. двигаться от Кипчака на северо-восток, до выхода на Иркибайскую дорогу у колодца Ун-кудук. Здесь обе группы соединяются и, сделав два перехода по дороге, сворачивают с нее и двигаются вдоль русла Янгы-дарьи. По пути производятся съемки, измеряется в русле толщина песчаного покрова, исследуются грунты под песками и пр. Близ развалин Яныкента происходят крупные раскопки с целью выявления объемов древней плотины, изучаются ее положение, материал и ряд других технических вопросов, связанных с ее разрушением.
В зыбких туманах будущего, за рядом лет и преодолений, Кравкову виделся тот единственный день, когда каменный нож Чингиз-хана будет разрушен и ожившая жила снова набухнет голубою кровью жизни. Сыр-дарья встанет тогда на колоссальную двуногую дельту, и пустыня будет побеждена.
17 июня Андрей Кравков выступил с отрядом из Дурт-куля. Голубой опрокинутый ковш неба был безукоризненно чист. В его стеклянной глубине ликующе-угрозно крутился огненный диск солнца. Шесть верблюдов, надменно неся свои головы, бодро уходили на северо-запад.
Некоторое время путь шел вдоль Аму-дарьи. Навстречу попадалось много кишлаков, которые трудолюбиво закидывали в причесанную зелень посевов сложные сети арыков и рукавчиков. Вокруг них ширились изумрудные платы верблюжьей колючки. Розовыми метелочками по-петушиному топорщился гребенщики[26]) — предвестник тугая. А дальше и он, отодвинутый человеком и его хрупкими посевами, хмурился своими серовато-зелеными непроницаемыми толщами. Когда караван поднимался на курганы, во всю величавую ширь перед ним сверкала бирюзой Аму-дарья. И невольно глаза путников поворачивались к ней, ловя ее лазоревые излучины и как бы насыщаясь ее могучим многоводьем. Путь загибал вправо, в пустыню, — от воды, от красавицы Аму.
День прошел молчаливо. Только собаки экспедиции при проезде через кишлаки с увлечением обменивались взволнованными салютами с местными псами. Как баранта[27]), жалась по крышам обугленная солнцем, лохмато-курчавая детвора. Черными спицами впивались в проезжающих медлительные взгляды взрослых. А караван уходил вперед, волоча за собой любопытство, а может быть, и сочувствие обитателей кишлаков.
Поход начался. Горсточка людей уходила от человеческого жилья в безлюдье, в пески. Тысячи мелких случайностей теперь подстерегали их в пути, все надо было предвидеть, во всем надо было быстро разбираться, чтобы не поставить под угрозу жизнь — свою и товарищей. И первая же ночь несла загадки…
Перед вечером караван остановился на берегу пустынного озера Эс-Тэмес. Стеклянный глаз воды густо зарос по сторонам пушистыми ресницами тростников. Слышались крики уток и жалобные вопли кзыл-аяка[28]). Стремительно пронизывали воздух зеленовато-золотистые щурки. В прорывы тростников, среди скопищ темной птицы, жемчужно-белыми пятнами сверкали пеликаны, лебеди и цапли. Но ближайшие к людям тростники затаенно немели.
Кравков решил захватить здесь несколько экземпляров редкой птицы для своих коллекций. С одним из спутников он вошел в тростники.
Озерная впадина на большое пространство была окружена неглубокими плесами, которые чередовались с песчаными перекатами. Тростник был проходим, а иногда даже прерывался мелкими водными косами.
Увлекшись охотой, Кравков отбился от спутника и пошел в обход озера с южной стороны. Его особенно соблазнил редкий экземпляр черного аиста, которого он выследил в камышах. И только подвязывая к ремню вторую птицу, спустя часа полтора после выхода, он заметил, что сумерки уж хлынули в камыши густой чернильной волной и, быстро заполнив, преобразили их в сплошную непроницаемую стену.
Наощупь, раздирая ее перед собой, Кравков повернул обратно на сигнальные выстрелы, которые глухо доносились со стороны лагеря. Шел он по заливной озерной обочине, шлепая по лужам, иногда уходя в воду по колено. И вдруг позади него что-то шарахнулось в тростниках. Кравков снял с плеча ружье и остановился — треск в камышах тоже замер. Но едва он двинулся вперед, за ним снова трахнуло справа, слева, рывками, будоражливо продираясь сквозь заросли. Он остановился опять — остановились и там. Он повторил так несколько раз — результат был один и тот же. Тогда Кравков, быстро повернувшись, выстрелил в тьму, в шаги. Там круто что-то отшатнулось по воде и снова притихло…
Как Кравков ни вслушивался в ночь, ни одного звука, выдающего неизвестное, он не уловил. Он ринулся вперед, к лагерю. Минуту спустя за ним раздались хлопотливые, догоняющие шаги. Но теперь они страшно выросли — за ним гналось уже целое стадо, табун, скопище… Кравков, не разбирая, оборачивался, стрелял и снова шел на взметы горящих тростников, которые бросали для него в лагере.
Когда Кравкова встретили из лагеря, решено было разгадать это таинственное и, очевидно, безобидное преследование. Охотники пошли навстречу загадочному скопищу, они сделали несколько залпов наудачу, но преследующие были упорны; едва к ним начинали приближаться, они отступали, но как только охотники удалялись, волна тресков, шума и пенного клокотанья снова настигала по пятам.
На другой день, прежде чем двинуться дальше, Кравков с несколькими спутниками зашел в тростники. И что же? На всем его вчерашнем пути, по одному-по два, валялись огромные кабаны. Их было убито с десяток! Животные очевидно, шли массой, сплошной лавиной тел, — только в этом случае выстрелы в ночи и могли выхватить из них такое количество. Но что, какой странный инстинкт заставил животных под пулями проявить такое покорное и миролюбивое любопытство, — это для Кравкова и его товарищей так и осталось загадкой[29]).
Лагерь снялся. Перед путниками теперь открывались горящие пустоты Кызыл-кумов. На необузданные пространства горбилось холмами красновато-желтое море песков. С севера и северо-востока гряда за грядой катились эти сыпучие валы. Их бескрайная застывшая зыбь была величественна. Белой ослепительной пеной между ними сверкали солончаки. Они, как мягкий снег, проваливались под ногами верблюдов и четко отмечали путь каравана. Иногда после девятого вала песков по низинам мостились голубоватые паркеты пустыни — такыр. Скованная в гранит весенними водами и отшлифованная мириадами сыпучих шлифовальщиков стеклоподобная глина вобрала в себя и глубину неба и летучую тень редчайшего облачка. Верблюды скользили по такыру, как по льду, оставляя за собой едва заметные царапины. А впереди, за прозрачным полем — новый горб вязких песков.
Кое-где на наветренной стороне холмов корявыми пальцами стволов вцепились в бесплодье кусты кызыл-джузгана, сезена и деревца саксаула. Их узкая серо-зеленая листва не может прикрыть узловатого переплета сучьев, и вид их по-осеннему нищ и уныл. Но с каждым километром вглубь с пылающего лица пустыни стираются и эти чахлые пятна. Только горькие былинки полыни да верблюжья колючка жмутся по трещинам и ямкам. И над всем этим золотым, волшебно-остановившимся морем — живой, испепеляющий зверь — солнце. Он всепобеждающе волочит по пескам огненно-рыжие космы, и часы его прихода и ухода — часы ужаса и радости для путника.
Андрей Кравков упрямо вглядывался в золотистое марево песков. Почти весомо, осязательно он почувствовал клубок шести человеческих жизней, который он вталкивал в раскаленную печь пустыни. В последний раз Кравков перебрал все за и против. И когда он снова поднял голову и окинул взглядом открывшуюся перед ним мертвую страну, ожидавшую творческого прикосновения, — для него сомнений уже не существовало. Легкие вздохнули широко, и сразу стало все ясным и решенным окончательно.
Караван теперь двигался на север, надеясь под 43° сев. широты нащупать первые ответвления Янгы-дарьи. Пустыня принимала все более безжизненный характер. При малейшем дуновении ветерка подковообразные барханы дымились песчаными струйками и осевами, образуя на подветренной стороне причудливые отвороты, навесы и раструбы. Дорога шла вдоль линии колодцев, в направлении на Букан. Справа ныряли за горизонт отроги Тамды-тау. Налево круглилась горящая бескрайность песков. Казалось, в этих местах нет места жизни. Но это было не так.
Дней через шесть пути отряд добрался до урочища Мын-булак. Это была ложбина, которая узкой косой вклинивалась в пески с востока. Тут нашлось достаточно воды, виднелись серо-зеленые пятна растительности. Этот отрог тощих междугорных пастбищ Тамды-тау и Букан-тау давал желанную передышку на огненном пути. Кравков задержал здесь караван на лишние сутки и усердно обследовал этот чахлый лог. Но в день отправления отряд неожиданно был задержан в урочище Мын-булак еще на целые полдня.
В этот день, проснувшись рано, Андрей Кравков был смущен мутным пятном, которое появилось на западе. Он поднялся на соседний холм и стал разглядывать его в бинокль. Пятно быстро росло вширь и вверх. Кравков явственно различал теперь туманные взметы песка на горизонте. У него шевельнулась опасливая мысль о песчаной буре. Но в воздухе не было решительно никаких признаков ее приближения. Кроме того, Кравков знал, что обычно бури приходят здесь с севера или северовостока. Песчаное облако надвигалось прямо на Мын-булак. Через несколько минут Кравков разглядел черную кайму в основании облака. А еще через мгновение он понял, что эта темная полоса была живая. Что это? Орда конных кочевников или скопище диких животных? И Кравков настороженно впился глазами в пески.
Надвигалось что-то невиданное. Со скоростью ветра неслось оно к урочищу. Послышалось глухое нарастающее гудение, как будто далеко в горах сорвался гигантский оползень. Поперечник каймы вытягивался в несколько километров. Казалось, вот-вот налетит в ложбину эта буря живых тел и смоет без следа пятнышко лагеря. Но ураган чуть повернул вправо и понесся вдоль южного берега лощины, И в ту же минуту среди рваных взметов пыли Кравков разглядел несметное скопище антилоп.
Все спутники, кроме Беликова, подбежали к Кравкову и тоже замерли перед величественным зрелищем. Это была стихия. Не меньше десяти тысяч красивейших животных распласталось в стремительном беге. Казалось, что окрестности сотрясались от этого массового напряжения. В лощине стоял упругий гул, будто в тысячи подушек били палками. Лохматые вихры песка вставали до неба и висели над этой стремительной лавиной.
Антилопы, очевидно, переселялись от приаральских озер на пастбища Букан-тау. Умные животные инстинктом шли на урочище Мын-булак, чтобы по этой растительной косе добраться до горных долин. И только присутствие людей заставило их вначале пройти в полукилометре сбоку.
Кравков и его отряд несколько минут стояли, как зачарованные. Чтобы не нарушить зрелища, трепетавших собак держали на сворках. Наконец, толща тел начала редеть и оборвалась отставшими группами и одиночками, которые вытягивались в струну, чтобы догнать передних. А голова стада уже спускалась в лощину — километрах в двух ниже лагеря.
Когда серо-желтый лоскут тел растаял на востоке, Кравков велел собираться в путь. А сам, присев на холме, записывал о сделанных наблюдениях. Через некоторое время к нему подошел Курбан-бай— проводник — с жалобой:
— Маладой парень Валодя ни вставал, ни собирал палатку. Валодя брыкался, когда мы тянул нога.
Кравков недоверчиво поднял голову, но, увидя искреннюю растерянность киргиза и, дорожа временем, резко приказал:
— Кто через десять минут не будет готов, тот будет оставлен на месте. Так и передай!
Но угроза не помогла — Беликов продолжал валяться. Сдвинув брови, медлительно-взбешенно Андрей Кравков поднялся на ноги и пошел к лагерю, на ходу вынимая наган. Пришла ему суровая минута спросить своего юного спутника: куда он пойдет — вперед, с ними, или останется здесь навсегда? Срыву он выхватил закрепленные колышки у палатки и отдернул одно полотнище. Но жестокое слово, клокотавшее в его груди и сверкавшее в глазах, застряло в глотке.
Володя Беликов лежал навзничь с широко открытыми глазами. Глаза эти были стеклянные, неподвижные, смотревшие в смерть. А на груди из-под рубашки взгорбилась целая гора. Заглянули туда— и замерли. Это была зум-зум, очковая змея. Она свернулась в клубок и мирно грелась животным теплом…
Извлечь ее из-под рубашки и спасти Беликова от смертельного укуса было нелегко. Для этого взяли два медных полукруга, которые составляли крышку казана[30]) и с двух сторон сразу сдвинули их над грудью юноши, зажав комок змеи в материю. Затем быстро оборвали переднюю сторону рубашки и сняли вместе с ней ушастое чудовище[31]).
На груди Володи алели ссадины и раны, оставленные медными полукружьями. От ужаса последних минут его свела судорога, и он некоторое время был невменяем. Только часа через два он пришел в себя и рассказал, что ночью ему приснилось, будто он попал в прорубь и постепенно тонул в ледяной воде. В страхе проснувшись, он застыл и наяву, почувствовав на груди холодные, скользкие кольца чудовища. Несколько часов он лежал, как распятый, не смея шевельнуться, боясь произнести слово, едва дыша.
Беликову дали оправиться — и отъезд был отложен до обеда. Андрей Кравков угрюмо отошел в сторону и пометил в записной книжке:
«22 июня. — Только что поднял руку на своего юного друга, — таков закон жизни в пустыне. Но на его груди пригрелась зум-зум, и он смотрел мертвыми глазами. Теперь мне кажется, что я его убил, а змея спасла. И я благодарен змее».
Через три дня отряд Кравкова нащупал в песках пересохшие рукавчики Янгы-дарьи — древние прожилки страны. Теперь они едва заметны: мощные столетние толщи песка засыпали ложе, из которого когда-то ушла вода. И не верилось, что эта пустая раскаленная зыбь некогда была зелено-тучными лугами, пряно-цветистыми городами и голубой сетью вод, которая, подобно кровеносной системе, питала цветущие клетки этой земли.
С каждым новым шагом по умершей стране в груди Андрея Кравкова все туже сжималась пружина борьбы. Он знал теперь, что великому разрушению древности, смерти страны он должен противопоставить рождение страны в гуле и грохоте невиданного нового строительства. Он опустит сокрушительный удар на плотину и возвратит трудящимся эти неоглядные километры, отнятые у них пустыней и злой волей древнего завоевателя. И упруго чеканило сердце, и бодрым вызовом ширились его глаза.
26 июня ночевали у колодца Бай-Мурат-казган. Оставался небольшой переход до Ун-кудука, где должен был дожидаться Эмро со своими людьми. Их разделяли теперь какие-нибудь десятка три километров. Чтобы не обременять напрасно верблюдов, из восьми турсуков[32]) наполнили водой только два и рано утром отправились в путь.
Ранний час в пустыне изумителен. Вот между барханами еще лежит синими озерами предутренняя мгла. А восток уж дышит пламенем. Невидимый стрелок все выше и выше пускает в небо огненные стрелы. Вдруг горизонт в одном месте ярко плавится, и от него бегут ослепительные струйки лавы. Через несколько величавых минут на тонкий край земли стремительно выкатывается древний пылающий шар. Все живое в ужасе и благоговении опускает глаза долу. Нежнейшим розовым румянцем вспыхивают пески, и кажется тогда, что это розовое, младенчески-свежее море радостно плещется навстречу светилу и ластится к нему, и улыбается, тая в пространствах. Но еще минута — и пески вздрогнули, они уж воздушны, невесомы…
Пустыня накалялась, как железный лист. Зной густел и прижимал к земле. Начались часы обычного томительного колыхания в пылающей пустоте. Мучила жажда. Путники поминутно прикладывались к турсуку. Но влага, попадая в разгоряченное тело, не могла насытить его — истощающей росой она мгновенно выступала на лбу, и пересохшие мускулы снова требовали воды.
Двигались вдоль мелких ответвлений Янгы-дарьи. Иногда караван приостанавливался для съемки и исследований. Часа через четыре Кравков начал уже вглядываться в золотистое марево, отыскивая стоянку и колодезь. Но тут Курбан-бай, ехавший впереди, вдруг слез с верблюда и дождался Кравкова. Поравнявшись, он сказал:
— Смотри — желтый птица! — и показал на северо-восток.
Кравков долго шарил глазами в расплавленном стекле зноя. Наконец у самого горизонта он поймал едва заметное пятнышко.
— Полчаса летел — ба-альшой буран будет! — и Курбан-бай сделал крутой жест, как бы вздымая пески.
Приглядевшись еще раз к облачку, он спросил:
— Чито будешь делать?
Андрей Кравков с минуту молчал. Он видел, как страшная песчаная птица расправляла свои мутные крылья. Наконец, он спросил:
— Сколько мы отъехали?
— Пятынадцать, — был ответ.
— А сколько до Ун-кудука?
— Адинакий — пятынадцать.
— Значит, вперед! — было решение.
Люди стали сосредоточены. Собаки приседали на задние лапы и выли. Верблюды вытягивали шеи, как бы пытаясь ускользнуть от бури. Но рыжий ковер стремительно задергивал небосклон — и не прошло и двадцати минут, как ураган налетел, закрутил, поднял пески. Рванулись и взмыли по ветру накидки и полы халатов, животных завернуло вбок, седоки едва удержались на обмякших горбах. И когда люди снова открыли глаза, вся бескрайность пустыни была погружена в мятущуюся песчаную мглу. В пяти шагах ничего не было видно, только красный померкший шар солнца, как демон, прыгал в этом летучем хаосе.
Верблюды выбивались из сил. Кравков дал знак остановиться. Он знал, что такие бури редко продолжаются больше 3–4 часов. Надо было переждать. Положили верблюдов на землю и сами привалились к ним с подветренной стороны.
Жажда точила внутренности и сводила губы, иссушенные зноем и ветром. Не стесняясь, поминутно наклонялись к турсуку, — ведь буря скоро утихнет и к вечеру караван будет в Ун-кудуке!
Но проходит два часа — путники все лежат, проходит еще два — положение без перемен. Около верблюдов уже намело горы песка. Наступала ночь — буря выла с прежней силой.
Засыпанные, заброшенные в песках люди томительно ждали, вглядываясь из-под прикрытий в воющую чернь пустыни. Часто прикладывались к воде и за ночь кончили один турсук.
Утро пришло мутное, с рыжими, неистово взлохмаченными космами песков. Пустыня попрежнему хохотала над людьми.
Боком, защищаясь от песчаных игл, Курбан-бай пробрался к Андрею Кравкову.
— Турсук лопал! — прокричал он, наклонившись.
— Как?
— Вода нет! — еще раз крикнул Курбан-бай, и буря тотчас сорвала с его губ эту весть и на бешеных крыльях понесла ее по пустыне.
Это был второй и последний турсук с водой! Очевидно, ночью верблюд как-нибудь неловко повернулся и раздавил его.
Бережно были собраны драгоценные остатки воды, которые еще оставались в складках турсука. Набралось немного больше бутылки. Было ясно, что сидеть на месте нельзя. Во имя жизни надо было двигаться к Ун-кудуку. Решено было итти по компасу.
С трудом были подняты из песчаных сугробов верблюды — и караван медленно двинулся в ревущую мглу.
Пустыня зловеще играла с пришельцами.
Идут они час. Идут другой. Идут пять часов. Казалось, давно миновали все сроки, но колодца все не было.
Выбившись из сил, остановились снова в бушующих песках, в смертной заброшенности. Выпили по маленькой мерке воды.
Буря была исключительная — она продолжалась вторые сутки. На следующее утро Кравков понял, что компас расстроился — была одновременно и магнитная буря.
Теперь люди без цели, наобум блуждали по пустыне. Жара была предельная, потому что поднявшиеся пески не закрывали совсем солнца. Оно кровавым, карающим оком преследовало запутавшихся людей и, казалось, жгло еще сильнее. Песок набивался всюду: и в нос, и в глаза, и в уши, и в рот. Он хлестал с такой силой, что кожа не выносила миллионных его уколов. Кроме того, в песке было много солончаковых пород, и, попадая в глаза- или на треснувшую кожу, он разъедал ее до нестерпимой боли.
К вечеру третьего дня люди разделили последние глотки воды. Дромадеры[33]) кричали в бурю и мглу — жалобно, скрипуче, призывно. Собаки сухими, горячими языками лизали людям руки. Ночь засыпала всех в новые могилы песков.
Четверо суток свирепствовал ураган!
На утро пятого дня после выхода из Бай-Мурат-казгана Андрей Кравков тягуче-истомно приоткрыл глаза и сейчас же быстро закрыл их. Он не поверил себе, думая, что бредит от слабости.
Небо свергало лазурью. Красновато-рыжие космы бури улеглись. Перед ним в зыбкой солнечной дымке разметнулось широкое лазоревое поле. Перламутровой накипью застыли на нем белые гряды прибоя. Тучная, тяжелая зелень клонилась к воде. Чудесный берег был недалек.
При виде такой массы воды у Кравкова пробежала по спине влажно-холодная змейка.
— Вода! — крикнул он в безумной радости за шесть жизней.
Лагерь быстро встрепенулся. Все были ошеломлены открывшейся картиной и, несмотря на то, что более суток не имели во рту глотка воды, бодро двинулись к чудесному берегу. Руки поминутно поднимались по направлению к воде, сухие глаза блестели. Только на желтом пергаментном лице Курбан-бая не было оживления. Его глаза глядели ровно и понимающе.
Прошло полчаса. Лазурная гладь была попрежнему широка, но странно — она как будто не подпускала к себе. Цветущий берег отодвигался, менялся, пропадал, возникая в другом месте. Черный червь сомнения сначала глухо, потом все острее точил встрепенувшиеся мысли. Глаза потухали, обмякшие руки падали, и надежды непоправимо тускнели.
Мираж был так реален, что собаки, несмотря на чутье, в первый же момент бросились вперед. Как только они попали в полосу миража, они выросли в огромных чудовищ, которые мрачно и тяжело ворочались впереди, приникали к земле, неуклюже копошились и снова непомерно вырастали. При виде этих зловещих теней, тоска и страх сжимали сердца людей. Обманутые животные, вероятно, долго носились за водой по пустыне, пока зной и истощение не взяли своего. Они больше уже не вернулись.
Поделиться книгой: