Помоги проекту - поделись книгой:
— Собирайся — и в дорожку, — объяснил Заболот кратко.
Мария поехала.
Заболот надел шинельку. Вынес из дома вещи Марии. Накрыл их целлофаном. Открыл канистру бензина, да и подпалил дом и конюшню. После дождей горело хреново, да и бензин, видимо, был не до конца бензином.
По дороге зашагал быстро, подробно всматриваясь в архитектуру лежащих под ногами пространств.
— Куда едем? — спросил человек из машины.
— В Рим, — сказал Заболот, — мне к Феллини, на съемки.
— Артист, что ли? — удивленно проговорил извозчик молока и дернул рычаг передач.
О Николае
Николай не верил дуракам. Поэтому, должно быть, не огорчился, когда жена от него ушла в очередной и последний раз.
— Не может быть, — сказал он в колодец, вытащил ведро воды и вылил себе на голову.
До самого вечера собирал в мешок ежиков, а принесши их домой, взял и высыпал посреди хаты.
— Ищите, — сказал он им, — здесь где-то было счастье.
Ну, ежики, они что. Оклемались и врассыпную. Сел Николай на кровати, голову обхватил, глаз наружу выставил и горьким голосом пропел:
— У Сократа тоже была жена, — рассказывал Николай участковому. — Между прочим, неплохой ведь был философ.
— Неужели, — ответил участковый.
— Что ж, — переменил тему Николай, — несите цикуту, падре.
— Я тебе сейчас дам падре, — пообещал участковый.
Пьяный Николай заснул. Через две недели, вернувшись в дом, он продолжал думать о Сократе.
— Вот, — как-то ночью сказал он в темноту, — поговорить нам просто надо, чего маяться?
— Говори, черт с тобой, — сказал Сократ, — я послушаю.
— Ладно, — попросил Николай, — только, слушай, ты сядь, не торчи, как колокольня, мне, видишь ли, думать легче будет.
— В саду, под яблоней, мой стол молился Богу, — говорил Николай. Лопата входила в грунт, как в масло, как в Бога душу, думал Николай, закапывая в землю Псалтырь.
Сосед Федяй попросил позаботиться об озимых.
— Озимые, — говорил Федяй, доставая из-под стола вторую емкость, — гибнут. Ты посмотри, милый, корова у меня в том году отелилась. Захожу к ней давеча в стойло, а она серебреная вся стоит. Я тебе скажу, чуть сам не поседел. Нет, положительно же можно утверждать, что озимых не будет.
— Так надо о них позаботиться, — задумчиво предложил Николай.
— Во-во, — зажегся Федяй, — надо что-то такое, но чтоб по закону.
— По закону, Федяй, ты на своей корове жениться должен, а озимые мы с тобой спасем в совершенно другом смысле.
Воткнув в землю лопату, Николай склонился над кадкою, в которой собрался последний дождь. Воды попить. Ведь горло пересохло. Да и в глазах потемнело. И увидел Николай в кадке счастливую жизнь.
— Где двое соберутся во имя мое, — читал Николай, с трудом разбирая написанное, — там и я между вами. А ведь славно, — сказал Николай.
— Правда, — ответил Сократ, — только нас ведь с тобой не двое.
— Ну а сколько, по-твоему? — обиделся Николай.
— Сколько, сколько! Я думаю, что необходимое количество.
— Да и то, — согласился Николай. — Я вот за молоком к тетке Верке нынче ходил. Так что, думаешь, она мне сказала?
— Кто? — спросил Сократ, — Верка? Это та, у которой в огороде старые сливы?
— Ну а какая еще? — сказал Николай. — Она и есть, Верка-молочница. Так вот. Пришел я к ней с бутылкой и говорю: мол, молока дай, тетка Верка. Мне в бутылку, грамм триста. Задумал, — объясняю я ей, — позавтракать, а молока нет. Вот беда. Она взяла бутылку и мигом вернулась с ней, с полной, значит. Я беру бутылку, а ведь и неловко все же, денег-то у меня, сам знаешь.
— Ну, — говорит Сократ.
— Ну, я ей и говорю, что, может, помочь чем-то, у меня орехов полный огород, да и лопата немецкая, а еще где-то валенки на чердаке, практически новые, если я все правильно помню. Бог с тобой, говорит Верка, Бог с тобой, милый. Понимаешь, в чем дело, Сократ. «Милый» она сказала.
— И что? — сказал Сократ.
— А то, что как сказала она это, я так почувствовал, что больше никого в мире и нет.
Ходил как-то Сократ по морозу бутылки сдавать. Холод, прямо скажем, невероятный. В мире полное обморожение, вплоть до гангрены. Пришел в магазин, а там очередь. Пока выстоял, пока туда, сюда. Потом же отовариваться надо. Короче, когда в обратный путь пустился, стала такая неохота идти, что не передать.
Сел Сократ в сугроб возле самого своего дома, ноги вытянул. Сказал:
— Ух.
Дом ему свой видно было распрекрасно, настроение появилось отличное.
— Мы приятно провели время, — сказал Сократ подходящему откуда-то сбоку Николаю, — просто великолепно.
— Не знаю, — сказал Николай, — все может быть.
— Да брось, Колька, не грусти, — обнадежил Сократ, — эти дни останутся в веках. Хорошо, что без спешки все прошло. Опять же на свежем воздухе.
— Нам письмо пришло, — сказал Николай, — пойдем, почитаем.
— Да ну его, — рассмеялся Сократ, — не время сейчас для корреспонденции.
— Но почерк ее, — задумчиво сказал Николай.
— А конверт, — спросил Сократ, — конверт — чей?
— Забавно, — сказал Николай, — мороз стоит, а мы сидим. И суда нет так долго. Почему нет так долго суда? Когда же, Сократ, появятся судьи?
О Власе
С похмелья купил Влас себе «Куяльник». Цитрусовый. Попить и вообще. Пришел на работу. На ступеньках его шеф встречает и говорит:
— Что ж ты, Влас, хлоп тебя по голове, на работу опаздываешь?
Влас наморщился и говорит:
— Ну черт его знает. Шел на работу, а тут «Куяльник». Вчера же воскресенье было.
Задумался шеф и спрашивает:
— А не суббота?
— Нет, ну как же суббота, мы по воскресеньям дома сидим.
— В самом деле, — говорит шеф, — дома. Ну да Бог с ним. А что «Куяльник»?
— Вода, — томно сказал Влас, — вода и вообще.
— С газом? — спрашивает шеф.
Влас посмотрел на бутылку и говорит:
— Не видно, но я бы не стал.
Шеф тоже посмотрел на бутылку и говорит:
— Я бы тоже не стал, и потом вот что я тебе, Влас, скажу. Пиджак у тебя одет навыворот.
Посмотрел Влас на пиджак и наморщился.
— Хлоп меня по голове, — говорит, — это ж надо так на работу идти, что пиджак выкрутился.
— Да, Влас, — согласился шеф, — это ты за «Куяльником» пребывал в спешке, но теперь изменись, чтобы одежда в тебе согласовалась.
Конечно, тут Влас и пиджак заново взворотил, и носки с галстуком из кармана достал и надел.
— Вот, — оценил шеф, — теперь я тебя вижу, а то было не узнать: босиком и с «Куяльником». Фигня какая-то.
— А ботинки мне были не по дороге, — объяснил Влас, — и потом — весна на улице.
— Какая там весна, — наморщился шеф, — оттепель.
— Ну да, оттепель, — не согласился Влас, — июнь на дворе.
— Март, — устало сказал шеф, — март, ты забыл просто.
— Да уж нет, — уперся Влас, — я по радио слышал.
— Прогнозы это все, — возразил шеф, — прогнозы и мечты, а жизнь сурова.
— Да, — загрустил Влас, — но можно обратиться в календарь.
— Брось, Влас, будь мужчиной. Календари — для неврастеников. Открой глаза и глянь.
Влас глянул. С неба сыпался снег. Дворники несли елки.
Лыжня шла от старой бани наискосок по ельнику к двум колеям неблагополучной дороги военного лесного хозяйства. А там, на юго-востоке — брешь в лесах: огромный, пятнадцать на пятнадцать километров, незамерзающий квадрат — поле болот.
Напротив, ступая на север, через час можно было выехать к желтому шлагбауму с домиком старшины Петина, которого звали Хароном. Он был мудак и бабник, но человек хороший. Дальше шла деревня с едким названием Перикса, а уж за ней — трасса, ведущая неизвестно куда. По ней ходили автобусы.
Жили мы уединенно — шесть человек армейских кинологов. Выездной, меняющийся раз в сутки, караул из двенадцати человек не вносил разнообразия в распорядок. Они приезжали и уезжали, а мы здесь жили, и часто, когда нам не привозили воду, мы в огромной выварке топили снег и пили его.
На наших выгулах имелось два-два с половиной десятка собак караульной службы. Восточно-европейцы, немцы, москвичи, бульдоги, а также несколько странных псов неопределенной породы и с явными признаками вырождения. Они произошли от неравных браков, то бишь армейских собачьих мезальянсов. Самые нервные были самыми умными, но работать не хотели. Они целыми днями весело носились по выгулам, рассматривая нас, их друзей, покровителей и наставников, а также беременное снегом небо.
В тот год снега, действительно, выпало на удивление много. Вообще говоря, он почти не прекращал своего неумолимого, тишайшего хода. С ноября по март набралась едва ли одна неделя без снега. Запомнились частые оттепели на несколько часов, которые сменялись вновь скрипучим и жарким морозом.
За давностью лет не помню многого. Однако врезался в память наш одноэтажный домик, где кровати в два яруса, да кухня с электроплитой, да умывальник с пипочкой. На нем стояла высокая шапка снега. Над ней висел месяц. Вокруг него в гармоничном порядке располагались звезды, кометы, метеоры, ангелы, радиоволны. Это была наша вселенная. И в ней, несомненно, был Бог.
Лешка по кличке Хендрикс умер первым. Он и был худой. Худее собственной гитары. Чистоплотный — страсть. Недели за две до Рождества стал недомогать. Лежал много, перестал с собаками в караулы ходить. Наш старший сержант — Бальчик Серега — кормил болящего глюконатом кальция, уверяя, что в нем вся сила. Хендрикс недоверчиво щурился, тихо посмеивался, хрустел белыми таблетками, курил, глядя в потолок, наигрывал один и тот же третий трек из «Electric Ladyland». Умер ночью, когда над снежной шапкой нашего домика водили хороводы, гудящие, как шмели, ангелы, да на коротких волнах пели вражескими голосами Вена и Париж.
Поделиться книгой: