1917 Февраль ↔ Октябрь. Две революции — два проекта

За руганью есть признание: после утвердилась власть русского народа; большевики выступали как реставраторы относительно либералов — именно из-за усилий большевиков у них ничего не вышло. Большинство посмотрело и не приняло власти Милюкова, Керенского и пр.

Троцкий писал: «После корниловских дней открылась для советов новая глава… Петроградский Совет обнаружил столь резкий большевистский крен, что удивил оба лагеря: и правый и левый. В ночь на 1 сентября, под председательством все того же Чхеидзе, Совет проголосовал за власть рабочих и крестьян. Рядовые члены соглашательских фракций почти сплошь поддержали резолюцию большевиков… Это было начало конца. Оглушенный президиум заявил о сложении полномочий».125

Шелохаев так резюмирует стратегический замысел проекта Февральской революции с авторством кадетов. Этот замысел сводился «к полному раскрепощению личности и предоставлению ей максимально широких прав и свобод, формированию гражданского общества и правового государства, созданию рыночной рациональной, эффективной экономики, осуществлению системных социальных реформ, динамичному развитию духовной и культурной жизни и пр.». Замысел благородный, но в то время люди верили делам. И Керенский перед смертью честно написал о себе: «Ушел один, отринутый народом».

Лидер «молодых» представителей либерально-буржуазного сообщества П.П. Рябушинский на совещании русской эмиграции в 1920 г. так объяснил причины их поражения: «Многие из нас давно предчувствовали катастрофу, которая теперь потрясает всю Европу, мы понимали роковую неизбежность внутреннего потрясения в России, но мы ошиблись в оценке размаха событий и их глубины и вместе с нами ошибся весь мир. Русская буржуазия, численно слабая, не в состоянии была выступить той регулирующей силой, которая помешала бы событиям идти по неверному пути… Вся обстановка прошлого не способствовала нашему объединению, и в наступивший роковой момент стихийная волна жизни перекатилась через всех нас, смяла, размела и разбила».126

А либералы-интеллектуалы (кадеты) видели главную причину своего поражения в недостаточной укорененности либерализма на русской национальной почве, которая в начале XX в. была явно неблагоприятна для формирования прочной и разветвленной либеральной системы. Что ж, такая уж была русская национальная почва! Зато сейчас почву удобрили навозом, все идет как по маслу.

Тогда кадеты сослужили России огромную службу, продумав, прочувствовав и испытав в политической практике путь, который маячил перед Россией на перекрестке судьбы — путь устроения либерально-буржуазного государства и хозяйства. Так что большинство народа отвергло этот путь не по незнанию.

Уникальность Февральской революции 1917 г. в том, что с первых ее дней в стране стали формироваться прототипы двух моделей государственности — буржуазная республика и советская власть, одновременно, поначалу даже без взаимного насилия. Временное правительство и Советы означали два разных пути, разных жизнеустройства. Эти два типа власти были не просто различны по их идеологии, социальным и экономическим устремлениям. Они находились на двух разных и расходящихся ветвях цивилизации. То есть, их соединение, их «конвергенция» в ходе государственного строительства были невозможны.

Люди в течение довольно долгого времени могли сравнивать оба типа. Через семь месяцев верх взяли те, кто пошли дорогой Октября и советского строя. Был закреплен факт: Временное правительство иссякло, его власть перетекла к Советам. Третьего пути реально не было, даже крестьянский анархизм оформился лишь через столкновение белых и красных.

Деятельность вождей и интеллектуалов Февральской революции (включая Гражданскую войну) служит нам ценным уроком, которого мы только-только начинаем изучать. Очень сложно понять ход их мыслей. Много опытных и беспристрастных ученых и наблюдателей в России и на Западе предупреждали либералов и социалистов о глубоких ошибках в их прогнозах и решениях. Почему они не вняли предупреждениям? В то время социология уже начала осваивать типологию культуры, мировоззрения, экономики народов разных цивилизаций. Но даже и здравый смысл подсказывал, что культура и ценностная шкала большинства населения России весьма сильно отличались от культуры и ценностей Запада. Из этого вытекал очевидный вывод, что проектировать революции и даже реформы, повторяя опыт западных культур, нельзя. Даже и на Западе не было стереотипных таких драматических процессов, как революции.

На исходе Гражданской войны была попытка изменить ход событий и скорректировать тактику, исходя из анализа двух годов войны. Разумеется, в руководстве Белого движения уже не надеялись переломить ситуацию, слишком «массивным» и фундаментальным были противоречия. Но шанс был. Для нас очень важен проект в штабе Врангеля, получивший название «левая политика правыми руками». Он был выработан на совещаниях правой антиденикинской оппозиции в феврале-марте 1920 года. Намечалось устранить от власти Деникина и либералов (кадетов) и передать власть монархистам (правым). Они должны были провести «левые» реформы, отдав крестьянам часть помещичьей земли. Епископ Севастопольский Вениамин заявлял на проповеди, что Деникина погубил «либеральный курс». Как «правитель Юга России» Врангель сформировал правительство в основном из сподвижников Столыпина и планировал провести в Крыму и Северной Таврии земельную реформу, укрепив середняков и кулаков за счет крупных поместий. Был издан «приказ о земле», и Врангель потребовал: «Армия должна нести крестьянам землю на штыках — вот психологическое значение приказа».

Но было поздно. Этот новый вариант столыпинской реформы был легко блокирован помещиками и связанной с ними местной бюрократией. Да и крестьяне не желали покупать по высокой цене землю в рассрочку на 25 лет, считая это замаскированной формой возвращения земли помещикам. А главное, большинство крестьян не верило, что «одна губерния может одолеть всю Россию». Даже богатые крестьяне предпочитали выжидать. Помещики же сгоняли крестьян со своих земель, расправлялись с должниками, и пресечь это Врангель не мог. Для ведения войны пришлось реквизировать у крестьян хлеб и лошадей, насильно мобилизовать в армию. Это превратилось в открытый грабеж деревень и жестокие карательные рейды (в сентябре в селе Михайловке повесили 30 человек — уклоняющихся и тех, кто их прятал). Чины военно-судебного ведомства признавали, что «население местностей, занятых частями крымской армии, рассматривалось как завоеванное в неприятельской стране».

Начались вооруженные восстания, в ответ расстрелы заложников. В городах стихийно велась просоветская агитация. Доктрина «левой политики правыми руками» оказалась мертворожденной. Классовый эгоизм помещиков и буржуазии и жажда немедленного реванша пересилили доводы рассудка. Уже в Константинополе Врангель признался: «В Крыму происходила гальванизация трупа. Все, что там делалось, было лишь искусственным поддержанием жизни умирающего организма». Эксперимент Врангеля — важный урок для нас.

Этот эксперимент полезен и тем, что показал: система «левая политика правыми руками» недееспособна, она — порочный круг. Но ведь таков был результат социалистов — меньшевиков и эсеров, которые пытались вести «правую политику левыми руками». Вся их коалиция обнаружила глубокий кризис рациональности.

Победа белых, даже если бы им в первые месяцы удалось задушить Советскую власть, означала бы длительную тлеющую, со вспышками, гражданскую войну. Интеллектуалы Февральской революции и затем Белого движения верили в формальные политические установки казаков, монархистов, мятежников и повстанцев, которые отвергали большевиков — и делали принципиальную ошибку. За политическими установками надо было рассмотреть ценности, которые часто противоречат наведенным политическим установкам, а бывают иррациональными.

Белое движение было отвергнуто крестьянами и рабочими, составлявшими более 90% населения России, следуя голосу ценностей, а не конъюнктурной политической оболочке. А крестьяне в то время и умели, и обладали возможностями для длительного и упорного сопротивления. Рано или поздно, но они перемололи бы белых, как перемололи Колчака в Сибири почти без Красной армии.

Не нужно лелеять иллюзии, в большинстве населения Белое движение и примкнувшая к нему часть буржуазии были дискредитированы. Ненависть к белогвардейцам была столь очевидной, что организаторы антисоветской борьбы даже после завершения главных битв Гражданской войны скрывали связь своих действий с Белым движением. Так, 8 марта 1921 г. Гучков писал Врангелю: «В интересах как этого революционного движения, так и репутации “белого” дела необходимо, чтобы Вы и мы, Ваши единомышленники, не отождествлялись с руководителями движения. Тот демократический, рабочий, солдатско-матросский характер, который носит Кронштадтская и Петроградская революция, должен быть сохранен без примеси белогвардейского и буржуазного элемента: только в таком случае это движение окажет разлагающее влияние на оставшиеся в руках советской власти части Красной Армии, которая окончательно подточит устои этой власти. Всякая чужеродная примесь способна лишь повредить делу».127

Гучков и Врангель не хотели взглянуть в реальность, это было для них слишком тяжело. А И.Г. Церетели, один из лидеров меньшевиков, так писал в Париже в своих «Воспоминаниях о Февральской революции»: «История вряд ли знает другой такой пример, когда политические партии, получив так много доверия со стороны подавляющего большинства населения, выказали бы так мало склонности встать у власти, как это было в Февральской революции с русской социал-демократией».128

Вероятно, что они так и не поняли, в какую пропасть потащили «подавляющее большинство населения», и как им повезло, что при всех их благих пожеланиях население быстро поняло, куда его тащат. Благодаря организующему действию большевиков Советам удалось придти к власти на волне самой Февральской революции, пока не сложился новый государственный порядок, пока все было на распутье и люди находились в ситуации выбора, но уже угас оптимизм и надежды на то, что Февраль ответит на чаяния подавляющего большинства — крестьян. В этом смысле Октябрьская революция была тесно связана с Февральской.

Историк Д.О. Чураков пишет: «Революция 1917 г., таким образом, носила не только социальный, но и специфический национальный характер. Но это национальное содержание революции 1917 г. резко контрастировало с приходом на первые роли в обществе либералов-западников. Что это могло означать для страны, в которой национальная специфика имела столь глубокие и прочные корни? Это означало только одно — рождение одного из самых глубоких социальных конфликтов за всю историю России. И не случайно эта новая власть встречала тем большее сопротивление, чем активнее она пыталась перелицевать “под себя” традиционное российское общество».129

Сейчас, читая книги историков и «февральских» политиков, уже без ослепляющей страсти борьбы, видится особая сторона деятельности Временного правительства.

Я вижу их парадоксальное пребывание во власти как драму честных, образованных русских интеллигентов-западников, которых волна тотальной многослойной народной революции выбросила на свой гребень, пронесла их в пене до Октября — и утопила. Эта волна и пена помогли оформиться второй волне, а затем передать ей свою энергию и силу. Советская и постсоветская историографии, чтобы не усложнять картину, назвали Февральской революцией именно брызги и пену — деятельность Госдумы и Временного правительства. В действительности, Русскую революцию надо рассматривать как систему, ядро которую составляют столкновения 1905-1907 гг., затем февраль и октябрь 1917 г., а потом 1918-1921 гг. с хвостами 1930-х годов.

Глава 6. Проект Октябрьской революции

Эта глава уже позволяет сравнивать проекты Февральской и Октябрьской революций, а также представить их как две ветви Великой русской революции. Объем этой главы расширен, каждый тезис хорошо было бы разобрать и объяснить. Может быть, кто-то этим займётся.

Объяснительная модель русской (российской) революции начала ХХ века, положенная в основу официальной истории — как советской, так и антисоветской, — была мифологична и слишком идеологизирована. Особенно это касается именно Октябрьской революции (если не считать Гражданскую войну, которая, вероятно, еще более мифологизирована). Февральская революция имела свои прототипы и модели — хорошо описанные буржуазные революции Запада, а также классическая доктрина марксизма.

Модель и теория Октябрьской революции, напротив, складывались под давлением последних вопросов русской культуры, изменения картины мира в ходе кризиса физики и новой парадигмы рациональности, а также политических обстоятельств самой России. Поскольку модели этой революции были предназначены для решения срочных задач, а официальная история опиралась и опирается на истмат, многого до сих пор мы не можем объяснить. Что-то представлено версиями, но и главное еще надо описывать более связно и квалифицированно. Реальность нас обгоняет, а нам как раз необходимо беспристрастное знание и привлечение опыта краха СССР.

Потребность в таком знании определена тем, что за последние тридцать лет пришлось прийти к выводу, что наш нынешний кризис — эпизод этой самой Великой русской революции. Ее масштаб оказался гораздо больше, ее развитие очень нелинейно, и длится она дольше, чем ожидалось. Сталинизм (тоталитаризм, мобилизационный социализм — как его ни называй) лишь на время заморозил революционный процесс. Хрущев устроил «оттепель», ее попытались снова подморозить во времена Брежнева, но это лишь оттянуло перестройку, которая оказалась войной нового типа (холодной и гражданской, и внешней), к чему мы не были готовы.

Во времена «тоталитаризма» (морально-политического единства) казалось, что революция осталась позади, в истории, что произошло национальное примирение и антагонистические противоречия изжиты. Эту иллюзию создавало обществоведение через систему образования и СМИ. Во время «оттепели» наша интеллигенция смеялась над странным пророчеством Сталина о том, что «по мере продвижения к социализму нас ждет обострение классовой борьбы». Если отфильтровать марксистскую терминологию и перевести эту фразу на русский язык, ее надо понимать как предупреждение, что в лоне советского общества есть силы, которые в будущем попытаются сменить общественный строй и завладеть общенародной собственностью. Это и произошло на наших глазах — произошла антисоветская революция, используя значительную часть инструментария Февральской революции в новых, гораздо более для нее благоприятных условиях.

Эта глава сильно отличается от изложения проекта Февральской революции тем, что кадеты, буржуазия и меньшевики следовали канонам классической парадигмы либерализма и марксизма. В их проекте не было разрыва непрерывности — инновации (в понятиях Вебера). Коалиция революционеров Февраля использовала институты, философию, язык и логику буржуазно-демократических революций — структуры, которые в основном уже завершили процесс становления. Это им пытался объяснить Вебер, однако у них пересилил соблазн использовать надежную и эффективную классическую парадигму и не рисковать. Точнее, у этой революции не было Откровения, а ее подвижники не желали столкнуться с апокалипсисом. А крестьяне и рабочие России к этому были готовы, в их огне брода не было.

Маркс верно сказал, что крестьянин — «непонятный иероглиф для цивилизованного ума». Революционеры Февраля пошли за Марксом, этого иероглифа не поняли, но зато поднявшаяся масса вселила в них ужас. И до сих пор наши «цивилизованные умы» стараются об этом не думать. Но нам придется об этом говорить, хотя бы очень кратко.

П. Бурдье писал: «политический бунт предполагает бунт когнитивный, переворот в видении мира». Когнитивный бунт — это перестройка мышления, языка, «повестки дня» и логики объяснения социальной действительности. М. Вебер, изучая и сравнивая процессы развития в обществах модерна и в традиционных обществах, определил инновации как зародыши появления новых общественных форм и институтов. Он ввел в социологию важное понятие: общество в состоянии становления. Это аналогия понятия натурфилософии, обозначающего состояния вещества в момент его рождения — in statu nascendi.

Вебер считал, что идея и проектирование инновации, порождающие новую структуру in statu nascendi, требуют взаимодействия (синергизма) рационального усилия и внерационального импульса. Другими словами, он напомнил, что нельзя описать человеческие общности только посредством социальных и экономических индикаторов — социальное и психическое неразрывно связаны. Это значит, что идея (проект) воздействует не только на разум с его логикой и расчетом, но и на всю духовную сферу людей — чувства, воображение, память и подсознание. Это и есть взаимодействие рационального мышления с психикой. Если речь идет об идее, которая овладевает массы, значит, эта идея потрясла множество людей, глубоко затронула их разум, совесть и чаяния. Импульс к инновации, в котором синергически сочетаются рациональные представления с иррациональными символическими «образами», Вебер назвал «харизмой» (греч. charisma — благодать, дар божий). Он ее определяет как «“творческую” и революционную силу».

Вебер в своих трудах указал на особые качества инноваций «харизматического» типа, и знать эти качества крайне необходимо для нашей темы. Прежде всего, он считал, что такие инновации имеют не историческую природу — они «не осуществляются обычными общественными и историческими путями и отличаются от вспышек и изменений, которые имеют место в устоявшемся обществе». Это утверждение Вебера означает негодность для таких проблем исторического материализма, который перенес из естествознания в обществоведение идею объективных законов исторического развития. В периоды общественных кризисов (возникновение хаоса) теория «объективных законов» делает образованных людей буквально слепыми.

Особенности синергических инноваций — синтез сущностей, на первый взгляд несовместимых. Нелинейная парадигма Октябрьской революции была полна инноваций такого типа. Дж. Кейнс, работавший в 20-е годы в России, писал (1925): «Ленинизм — странная комбинация двух вещей, которые европейцы на протяжении нескольких столетий помещают в разных уголках своей души, — религии и бизнеса… Чувствуется, что здесь — лаборатория жизни».130

А. Грамши в июле 1918 г. в статье «Утопия» спорил с утверждениями, будто в России буржуазия должна была завершить необходимый этап буржуазной революции: «Где была в России буржуазия, способная осуществить эту задачу? И если господство буржуазии есть закон природы, то почему этот закон не сработал?.. Истина в том, что эта формула ни в коей мере не выражает никакого закона природы… То, что прямо определяет политическое действие, есть не экономическая система, а восприятие этой системы и так называемых законов ее развития. Эти законы не имеют ничего общего с законами природы, хотя и законы природы также в действительности не являются объективными, а представляют собой мыслительные конструкции, полезные для практики схемы, удобные для исследования и преподавания».131

В действительности успешная инновация типа революции происходит в редкостный момент сочетания многих необходимых обстоятельств. Это — случай, и мало кто из политиков способен почувствовать этот момент и увидеть сгусток этих обстоятельств («сегодня рано, послезавтра поздно»).

Другой важный тезис Вебера состоит в том, что харизматические вспышки и изменения в обществе мотивируются не экономическими интересами, а ценностями: «Харизма — это “власть антиэкономического типа”, отказывающаяся от всякого компромисса с повседневной необходимостью и ее выгодами». Инновация — проект изменения картины мира. Под его знамена становятся люди, ищущие правду и справедливость, как они их понимают. Как выразился Вебер, харизматическая группа организована «на коммунистических началах».

Этот процесс широко освещен и в литературе, и в воспоминаниях виднейших представителей интеллигенции революционного времени. Духовные искания рабочих и крестьян революционного периода отражались в культуре. Исследователь русского космизма С.Г. Семенова пишет: «Никогда, пожалуй, в истории литературы не было такого широчайшего, поистине низового поэтического движения, объединенного общими темами, устремлениями, интонациями… По самому своему характеру это была поэзия мечты, творчество идеала — ценнейшее свидетельство предельных чаяний народной души. Революция в стихах и статьях пролетарских (и не только пролетарских) поэтов… воспринималась не просто как обычная социальная революция, а как грандиозный катаклизм, начало “онтологического” переворота, призванного пересоздать не только общество, но и жизнь человека в его натурально-природной основе. Убежденность в том, что Октябрьский переворот — катастрофический прерыв старого мира, выход “в новое небо и новую землю”, было всеобщим».132

В этом духовном взрыве выражалось хилиастическое чаяние русских рабочих и крестьян — ожидание Преображения.

Когда появляется харизматическая фигура (вождь, полководец и др.), вокруг нее быстро собирается небольшая группа людей, которые уже были обуреваемы томлением духа. Эти люди становятся учениками и сподвижниками своего вождя, они составляют ядро, которое служит матрицей, на которой формируется общность, реализующая инновацию уже как социальный проект. Цепной процесс превращения этого ядра в активную общность и есть состояние in statu nascendi. Вебер писал: «Харизма обнаруживает эмоциональную нагруженность, напор страстей, достаточный для того, чтобы выйти из непосредственной реальности и вести иное существование».

Напор страстей в дни Февральской революции был краткосрочным (4 месяца), и эти страсти были праздничными. Пришвин записал в дневнике (5 июля 1917 г.), что либеральная революция потерпела крах, Россия пошла по какому-то совершенно иному пути: «Елецкий погром — это отдаленный раскат грома из Азии, и уже этого удара было довольно, чтобы все новые организации разлетелись, как битые стекла. Эта свистопляска с побоями — похороны революции».

«Похороны революции» — потому что активность большевиков и Советов либералы, меньшевики и все Временное правительство считали контрреволюцией. Приверженцы Февральской революции в массе своей считали (и считают сейчас) большевиков контрреволюционерами, а Октябрьскую революцию реакционным переворотом. Игра словами! Так, академик Веселовский написал в январе 1918 г.: «Разгон Учредительного собрания — прошел, или, вернее, проходит. Теперь уже несомненно, что революция убита; остаются борьба с анархией и реставрация… Все это… такие удары социализму и революции, от которых в России они не оправятся».

Для нас важнее мысль, высказанная Бердяевым в 1923 г.: «Гражданские войны революционных и контрреволюционных армий есть обычно борьба сил революционных с силами дореволюционными, революцией поражёнными. Настоящую же контрреволюцию, полагающую конец революции, могут сделать лишь силы пореволюционные, а не дореволюционные, лишь силы, развившиеся внутри самой революции. Контрреволюцию, начинающую новую, пореволюционную эпоху, не могут сделать классы и партии, которым революция нанесла тяжелые удары и которые она вытеснила из первых мест жизни… Идейная контрреволюция должна быть направлена к созданию новой жизни, в которой прошлое и будущее соединяются в вечном, она должна быть направлена и против всякой реакции».133

Действительно, буржуазно-либеральная Февральская революция могла быть преодолена только «контрреволюцией Советов», но не силами монархистов и дворян, «революцией поражёнными». Если представить себе, что монархисты и черносотенцы взяли реванш у либералов и социалистов, то это стало бы реакцией, задушившей Россию. Идя от Февраля назад, реакция не разорвала бы ни один из порочных кругов, в которые попала монархическая государственность. Подавить либеральную революцию могли только «силы, развившиеся внутри самой революции» — синтез Советов с большевиками. И эта сила была именно «направлена к созданию новой жизни и против всякой реакции».

Почти очевидно, что накал Февральской революции быстро угас или, точнее, вышел из-под контроля Временного правительства и превратился в форму инновации большевиков. В результате большевики въехали в состояние in statu nascendi на спине либеральной революции, используя ее энергию.

В феврале, выйдя из подполья, большевиков насчитывали 24 тыс. членов — в Петрограде 2 тыс., в Москве 600. В июле в партии были уже 240 тыс., к октябрю 350 тыс. А ведь не было ни прессы, ни телевидения. За 3-4 месяца в партию вступили 90% членов, которые не могли заняться политучебой и читать Ленина. Они только могли приложить профиль своих самых главных чаяний и зол к главным же элементам образа будущего всех политических партий, — и определились. Апрельские тезисы — вот, действительно, харизматическая инновация.

Отметим одну важную сторону революции 1917 года. Главной силой советской революции был союз рабочего класса и крестьянства, но надо учесть и другой срез — не классовый, а возрастной. На стороне Октября было особое поколение — та часть возрастной когорты населения России (в основном, губерний Центральной России), которая подростками пережила бурные 1902-1907-е годы. Очень важен был тот факт, что большая часть солдат из крестьян и рабочих, поддержавших революцию и затем составивших основу Красной армии, прошли «университет» революции 1905-1907 годов в юношеском возрасте, когда формируется характер и мировоззрение человека. Подростками они были и активными участниками волнений, и свидетелями карательных операций против крестьян после них. В армию они пришли уже лишенными монархических и либеральных иллюзий.

Коллективная память того поколения, которому довелось играть решающую роль в критический момент истории 1917 г. — это важный методологический вопрос. Действительно, в такие моменты действуют не просто классы или сословия, а также не просто этносы (народы), а возрастные когорты, взгляды и дух которых складывались в конкретных, исторических условиях. Историки отмечают, что особенными чертами отличается поколение, которое в момент политического потрясения находилось в состоянии формирования характера — было еще молодым, но уже достаточно зрелым.

Именно такое поколение сыграло решающую роль в Гражданской войне. Т. Шанин пишет: «Тем, кому в 1905 г. было от 15 до 25 лет, в 1918 г. исполнилось, соответственно, от 28 до 38 лет. К этому времени многие уже успели отслужить в армии, стали главами дворов, т.е. вошли в ядро общинного схода. Основными уроками, которые они вынесли из опыта революции 1905-1907 гг., была враждебность царизма к их основным требованиям, жестокость армии и “власти”, а также их собственная отчужденность от “своих” помещиков и городских средних классов».134

Из всего этого видно, что рассматривая обе революции как два «политических бунта», надо сравнить две их структуры в когнитивной сфере (два «когнитивных бунта»). Сравнение этих структур, которые служат основами проектов Февральской и Октябрьской революций, в принципе вполне возможно — надо произвести структурно-функциональный анализ этих проектов. Такой анализ полезен, даже если сил и времени достаточно только для небольшой выборки самых главных элементов и функций. Грубый анализ дает представление о стержне проекта, и это для начала полезнее, чем шлифовать какой-то интересный элемент, не видя и грубого образа системы. Эта книжка и есть попытка такого грубого анализа. Выберем главные, на наш взгляд, главные сгустки идей, представлений, тезисов и практических приемов проекта Октябрьской революции, иногда с соотношением проекта Февральской революции. Описание этих сгустков поневоле очень сжато.

1. Траектория

Под этом понимается направление исторического процесса, в котором не было глубоких разрывов непрерывности, подобных исчезновения империи скифов или Чингизхана, цивилизации Древнего Египта или ацтеков и инков. Хотя все эти культуры были важными источниками развития культур народов следующих эпох, самосознание этих народов переходит на другой путь. Русский народ молод, считается, что великорусский этнос стал складываться в ХIII-ХIV веках. Но к этому времени славянские племенные союзы уже несколько веков имели развитую государственность и были способны вести большие войны на больших территориях (как разгром Хазарской империи или война Александра Невского против крестоносцев). В ХVI веке Россия возникла как империя и православная цивилизация, по многим принципиальным признаков отличная от Запада, который представлял Россию как чужой («варвар на пороге»). Ливонская война (1558-1583) обозначила восточные пределы Европы.

Теперь России угрожали нашествия с Запада. Это заставило начать тяжелые и болезненные форсированные программы модернизации. Это порождало расколы, бунты, миграции на периферию (казаки, раскольники), ереси (особенно хилиазм) и укрепление общины как условие выживание общностей. Были массовые движения с участием государства, например, движение русских землепроходцев, которое связывают с «островным богословием» православия, с поиском «Преображения», при котором земное странствие связано с обожествлением мира. Так было с движением на Север, еще в большей степени на Восток и даже в освоение Америки.

С начала ХIХ века произошло взрывное становление русской литературы, которая сама была великим когнитивным бунтом, Преображением. Эта литература, как и наука, были принципиально революционные (в широком смысле). Вот горькое суждение В.В. Розанова: «Приказ № 1, превративший одиннадцатью строками одиннадцатимиллионную русскую армию в труху и сор, не подействовал бы на нее и даже не был бы вовсе понят ею, если бы уже 3/4 века к нему не подготовляла вся русская литература… Собственно, никакого сомнения, что Россию убила литература». Это невозможно объяснить европейцу.

После реформы 1861 г. группы разночинной интеллигенции «пошли в народ» объяснить крестьянам, какое зло — неравенство. Но в традиционном обществе социальное неравенство «не является проблемой, ибо объективное неравенство в этих обществах воспринимается как часть божественного порядка». На Западе «социальное неравенство было открыто как реальность» в XVIII веке вместе с буржуазией.135 Еще в 1880-х гг. в России крестьяне вязали народников и тащили к уряднику, а уже в 1905 г. приговор схода крестьян дер. Пертово Владимирской губ., направленный во Всероссийский крестьянский союз гласил: «Мы хотим и прав равных с богатыми и знатными. Мы все дети одного Бога и сословных различий никаких не должно быть. Место каждого из нас в ряду всех и голос беднейшего из нас должен иметь такое же значение, как голос самого богатого и знатного».136

Проблема осознания массами объективной реальности и определения привычной несправедливости как зла исключительно важна для объяснения процессов созревания революции и выработки советского проекта. Крестьяне обрели именно гражданское чувство. Судя по многим признакам, оно им было присуще даже в гораздо большей степени, нежели привилегированным сословиям. Крестьян уже нельзя было удовлетворить какими-то льготами и «смягчениями» — требование свободы и гражданских прав приобрело экзистенциальный характер. В очень большом числе наказов крестьяне подчеркивали, что свобода (или воля) для них важна в той же степени, что и земля: «без воли мы не сможем удержать за собой и землю».

Этот политический кризис сочетался с общим кризисом, вызванным интервенцией западного капитала, которая втягивала Россию в систему периферийного капитализма. Эта трансформация экономического, политического и культурного состояния России всеми большими социокультурными общностями и государством воспринималась как угроза национального суверенитета. Единой стратегии выхода из этого состояния не было.

На этом отрезке исторического процесса уже витал дух революции, и структура мировоззрения скачкообразно изменяется с каждым поколением. Сословное общество и монархическое государство от этого ритма отставали и, как говорилось, общественный строй быстро терял легитимность, а действия власти были неадекватными. 1905 г. был критической вехой в ходе истории: оппозиция, которая в России стала большой частью всей политической системы, оказалась на распутье (в точке бифуркации). Пути оппозиционных сообществ и их блоков стали расходиться и через десять лет определились два несовместимых проекта. Реализация этих проектов воплотилась в революциях — Февральской и Октябрьской.

Революция всегда — переход «порядок — хаос», разрушение структур, институтов, обычаев и социальных статусов. Если революционеры быстро не заменяют разрушенные элементы жизнеустройства новыми (хотя бы временными «шунтирующими» структурами), возникает разрыв непрерывности. Он несет социальное бедствие той или иной интенсивности. Траектория существования страны и народа изменяется — с неопределенностью, надеждами и страхами. Если образ будущего, который представили народу революционеры, отвечает чаяниям большинства населения, а революционеры самоотверженно стремятся к этому образу, тяготы и лишения принимаются как неизбежная и даже священная жертва. Страдания терпят как оправданные будущим избавлением. Это общее состояние массовое сознания в разгар революции.

Сравним векторы действий руководства обеих революций и отношения к этим векторам массы населения, которая определяла выбор. Эти векторы в основном задавали и направление траекториям после стабилизации бурного процесса революции.

Первое наступление на траекторию Российской империи предпринял блок «западников». Их атака в форме «политической революции» имела успех, а дальше Временное правительство должно было представить населению вектор, направление движения России. По словам и делам правительства можно было понять, что этот вектор ведет к смене типа российской государственности — на буржуазно-либеральную. Соответственно, народное хозяйство должно будет реформировано в капитализм западного типа.

Большинство населения эту траекторию не приняло. Объяснения причин этого конфликта исчерпывающе дали из эмиграции лидеры кадетов и октябристов: не было в России гражданского общества! Вот беда — не хотели крестьяне и рабочие в капитализм.

Здесь требуется маленькое отступление. Большинство населения России не хотело капитализма и буржуазно-либерального государства в конкретный исторический момент — начало ХХ века. А в конце ХХ века влиятельные группы советской элиты и городской молодежи захотели и в капитализм, и в буржуазно-либеральное государство. Эти группы (криминал пока забудем) даже выходят на площади с протестами: «коррумпированная власть притормаживает»! Здесь мы об этом не говорим, и непрерывные подмены предмета исторических периодов нашим креативным классом — странная глупость. 2017 год — это совсем не 1917! Сейчас мы пожинаем плоды успешной «революции сверху» 1991 года. Постарайтесь понять, почему в 1917 г. ваши деды пошли за Октябрьской революцией, а не Февральской. У дедов, которые пошли за Февралем, были свои резоны, их тоже надо понять, но у нас картина грубая, главное, увидеть катастрофические сдвиги.

Отрицание западного капитализма было в 1917 г. даже до Февраля почти тотальным, даже в части буржуазии — вот какой был мэйнстрим (чтобы понятнее). Он хорошо изучен, это не раскопки египетских пирамид. Историки иногда отмечают факт, который как-то выпал из массового сознания: в то время ненависть к буржуазии и богатым была стереотипом масс, почитайте хоть Бунина, который возненавидел это состояние русского простонародья. А историки объясняют изменение этого стереотипа ненависти: «В повседневной жизни на бытовом уровне это ощущалось на каждом шагу. До поры до времени оно носило стихийный характер и проявлялось на чувственном уровне без какой бы то ни было теоретической подпорки.

Однако все это стало приобретать осознанный характер и глубокую убежденность в условиях революции, когда партии обнародовали программы и определили средства борьбы за массы. Антибуржуазная пропаганда леворадикальных партий заняла в них ведущее место и легла на благодатную почву. Ненависть к капиталистам усилилась из-за политики Временного правительства, которое не стало выполнять “триединую программу революции” и тем самым оттолкнуло от себя большинство населения. По мере нарастания революции и углубления кризиса ненависть к капиталистам и помещикам быстро нарастала».137

Молодой Ленин в 1899 г. в своей книге громил народников и требовал «развития капитализма в России», но и у него вскользь проскочило замечание, как в России эксплуатировали батраков немцы-колонисты, «оттого по истощенному виду так легко узнать работавших у немцев-колонистов». А у русских крестьян, в том числе и кулаков, при переписях записывали батраков как членов семьи. Это вносило немало путаницы, потому что по мнению крестьян все, кто питаются из одного котла — члены семьи. А член семьи — не товар на рынке рабочей сила. Стоит также почитать Лескова и притчу Салтыкова-Щедрина «Мальчик в штанах и мальчик без штанов».

А уже незадолго до революций (1911 г.) Александр Блок так представил капитализм:

Век буржуазного богатства (Растущего незримо зла!). Под знаком равенства и братства Здесь зрели тёмные дела… … Двадцатый век… Ещё бездомней… Ещё страшнее жизни мгла (Ещё чернее и огромней Тень Люциферова крыла).

Тяга февральской коалиции к капитализму кардинально охладила энтузиазм. А дальше оказалось, что Временное правительство не собиралось, вопреки соглашению 2 марта с Советом, выполнять главные требования практически всех больших общностей (прежде всего, крестьян).

Программы Временного правительства были неадекватны идеалам и жизненным потребностям подавляющего большинства, и, следовательно, власть этих революционеров к середине лета стала нелегитимна.

Проект Октябрьской революции предложил другую траекторию: закрыть провал, созданный Февралем и вернуться на исторический путь России в новых, но понятных формах. «Вся власть Советам» — это самодержавие, но не царя, а выборных депутатов. Государство — отец народа, общины трудящихся всем дадут работу, капитализм Россия обойдет. Социальные формы будем проектировать исходя из справедливости и требований тысячей наказов и приговоров сельских сходов по всей России. Эта траектория после революции продолжила путь, отвечавший чаяниям большинства. Новые формы жизнеустройства были понятны и приняты.

Немецкий историк В. Шубарт в известной книге «Европа и душа Востока» (1938 г.) пишет: «Самым судьбоносным результатом войны 1914 года является не поражение Германии, не распад габсбургской монархии, не рост колониального могущества Англии и Франции, а зарождение большевизма, с которым борьба между Азией и Европой вступает в новую фазу… Причем вопрос ставится не в форме: Третий Рейх или Третий Интернационал и не фашизм или большевизм? Дело идет о мировом историческом столкновении между континентом Европы и континентом России… То, что случилось в 1917 году, отнюдь не создало настроений, враждебных Европе, оно их только вскрыло и усилило».138

Это — взгляд из Европы. А советский и израильский историк М. Агурский пишет в книге «Идеология национал-большевизма»: «Если до революции главным врагом большевиков была русская буржуазия, русская политическая система, русское самодержавие, то после революции, а в особенности во время гражданской войны, главным врагом большевиков стали не быстро разгромленные силы реакции в России, а мировой капитализм. По существу же речь шла о том, что России противостоял весь Запад…

Капитализм оказывался аутентичным выражением именно западной цивилизации, а борьба с капитализмом стала отрицанием самого Запада. Еще больше эта потенция увеличилась в ленинизме с его учением об империализме. Борьба против агрессивного капитализма, желающего подчинить себе другие страны, превращалась невольно в национальную борьбу. Как только Россия осталась в результате революции одна наедине с враждебным капиталистическим миром, социальная борьба не могла не вырасти в борьбу национальную, ибо социальный конфликт был немедленно локализирован. Россия противостояла западной цивилизации».139

Большевики, опираясь на Советы и армию, так легко отодвинули от власти Временное правительство потому, что всем было очевидно расхождение траекторий Февральской и Октябрьской революций, и подавляющее большинство не приняло проект западников.

2. Восстановление государственности: Советы

Важнейшей программой, к которой приступили Советы сразу после Октябрьской революции, было практическое государственное строительство. Для проекта большевиков было характерно абсолютное недопущение разрывов непрерывности в наличии власти. Во время становления советской власти «чувство государственности», проявилось, причем на всех, даже низовых, уровнях власти.

Французский историк Ферро, ссылаясь на признания Керенского, отмечает это уничтожение российской государственности как одно из важнейших явлений февральской революции. Напротив, рабочие организации, тесно связанные с Советами, стремились укрепить государственные начала в общественной жизни в самых разных их проявлениях. Меньшевик И.Г. Церетели, член исполкома Петроградского Совета, писал тогда об особом «государственном инстинкте» русских рабочих и их «тяге к организации». При этом организационная деятельность рабочих комитетов и Советов определенно создавала модель государственности, альтернативную той, что пыталось строить Временное правительство.

Крестьяне и горожане качнулись к большевикам во многом потому, что в них единственных почувствовали власть государственную. Контраст с кадетами, меньшевиками и эсерами был разительный. Этот «инстинкт государственности» — вовсе не тривиальное явление. Наоборот, большие социальные потрясения не раз ввергали население России в смуту и приводили к распаду государства. Прочность возникающей после революции государственности определяется тем, насколько быстро создаются институты власти и права и насколько быстро и полно они обретают легитимность. То либерально-буржуазное государство западного образца, которое должно было бы стать результатом Февральской революции, складывалось столь медленно, что не поспевало за событиями.

Здесь — принципиальное отличие политической философии большевиков от представлений их противников. А. Грамши писал в январе 1918 г.: «Создается впечатление, что в данный момент максималисты [большевики] были стихийным выражением [действия], биологически необходимого для того, чтобы Россия не претерпела самый ужасный распад, чтобы русский народ, углубившись в гигантскую и независимую работу по восстановлению самого себя, с меньшими страданиями перенес жестокие укусы голодного волка, чтобы Россия не превратилась в кровавую схватку зверей, пожирающих друг друга».140

В том факте, что большинство без боя и без выборов отдало власть большевикам, Грамши видит биологическую закономерность — неосознаваемое в рациональных понятиях ощущение, что это единственный путь к спасению. Эту мысль в разных вариантах выражали представители всех течений. Н.А. Бердяев писал: «России грозила полная анархия, анархический распад, он был остановлен коммунистической диктатурой, которая нашла лозунги, которым народ согласился подчиниться». Черносотенец Б.В. Никольский признавал, что большевики строили новую российскую государственность, выступая «как орудие исторической неизбежности», причем «с таким нечеловеческим напряжением, которого не выдержать было бы никому из прежних деятелей».

Антисоветский историк Р. Пайпс пишет, что после разгона Учредительного собрания большевиками «массы почуяли, что после целого года хаоса они получили, наконец, “настоящую” власть. И это утверждение справедливо не только в отношении рабочих и крестьянства, но парадоксальным образом, и в отношении состоятельных и консервативных слоев общества — пресловутых “гиен капитала” и “врагов народа”, презиравших и социалистическую интеллигенцию, и уличную толпу даже гораздо больше, чем большевиков».141

В сущности, крестьяне России (особенно в шинелях) потому и поддержали большевиков, что в них единственных была искра власти «не от мира сего» — власти без родственников. Эту разницу между большевиками и коалицией Февральской революции не исследовала и не объяснила ни советская, ни тем более нынешняя официальная наука, хотя за этой разницей стояли глубокие различия в типах мышления, культуры, памяти и жизненного опыта.

Среди марксистских движений большевики были единственной партией, которая после боролась за скорейшее восстановление правового, государственного характера репрессий — вместо партийного. Это вызывало острую критику эсеров и меньшевиков. Очень резко выступили эсеры на V Съезде Советов — они протестовали против вынесения смертных приговоров путем судопроизводства, поскольку это «возрождает старую проклятую буржуазную государственность».

Когда пришедшим к власти большевикам пришлось заняться государственным строительством, все действия по восстановлению армии, правоохранительных органов, правовой системы, вертикали государственного управления приводили к тяжелым дискуссиям и противодействию со ссылками на заветы Маркса.

Для самого первого периода Октябрьской революции отметим следующие характерные моменты:

— Невероятный по обычным меркам объем проведенной теоретической, аналитической и практической работы по конструированию и созданию форм и процедур государства и права.

— Высокая динамичность проектирования форм и структур, быстрота принятия решений и проведения их в жизнь, быстродействующие обратные связи с социальной практикой.

— Системное видение задач государственного строительства, различение фундаментальных и временных (а также чрезвычайных) структур, сочетание волевых решений с самоорганизацией, использование неформальных структур власти и авторитета.

Сразу после Октября кадеты, меньшевики, эсеры и иностранные специалисты были уверены, что большевики не продержатся дольше нескольких недель. В среде обывателей из привилегированных сословий тоже преобладала уверенность в недолговечности режима Советов.

Например, это толкнуло церковь на открытое выступление против Советской власти — 15 декабря 1917 г. Собор принял документ «О правовом положении Православной российской церкви». В нем православная церковь объявлялась первенствующей в государстве, главой государства и министром просвещения могли быть только лица православной веры, в государственных школах для детей православных родителей обязательно преподавание Закона Божьего и т.д.

Такими представлялись большевики и их последователи до лета 1917 г. Пришвин, проницательный наблюдатель, записал в дневнике 15 июня 1917 г. обо всех этих «марксистах, социалистах и пролетариях»: «Мне вас жаль, потому что в самое короткое время вы будете опрокинуты, и след вашего исчезновения не будет светиться огнем трагедии… И я говорю вам последнее слово, и вы это теперь сами должны чувствовать: дни ваши сочтены». Но уже 2 ноября он написал: «Большевики победили, потому что они не интеллигенты и прямо взялись за казарму и фабрику, не сидели, как эсеры, в кабинетах».

По многим признакам можно было понять, что новое поколение «марксистов, социалистов и пролетариев» освободилось от многих догм и мыслит в другой структуре рациональности. Так, власть Советов уже к марту 1918 г. утвердилась по всей стране, причем в 73 губерниях из 91 — мирным путем. Это было предопределено тем, что эта власть не стала навязывать свои формы, а предоставила возможность населению самостоятельно решать свои первичные социально-бытовые проблемы. В течение октября 1917 г. — января 1918 г. большевики создали систему самоуправления народа. Таков был первый этап процесса становления государственности.

Это отметил А. Деникин: он писал, что ни одно из антибольшевистских правительств «не сумело создать гибкий и сильный аппарат, могущий стремительно и быстро настигать, принуждать, действовать. Большевики бесконечно опережали нас в темпе своих действий, в энергии, подвижности и способности принуждать. Мы с нашими старыми приемами, старой психологией, старыми пороками военной и гражданской бюрократии, с петровской табелью о рангах не поспевали за ними».142

Сегодня было бы разумно нашим обществоведам обсудить это суждение Деникина — ведь наглядно выявилось фундаментальное различие методологии властных и управленческих структур Февральской и Октябрьской революций. Хоть сейчас надо разобрать природу этого различия.

Принципиальной идеей программы государственного строительства большевиков было представление советов как нового типа государства. Это заявление сделал Ленин в «Апрельских тезисах» 3 и 4 апреля 1917 г. Вот первые шаги этого процесса:

Еще до отречения царя, 25 февраля 1917 г., руководители Петроградского союза потребительских обществ провели совещание с членами социал-демократической фракции Государственной думы в помещении кооператоров на Невском проспекте. Они приняли совместное решение создать Совет рабочих депутатов — по типу Петербургского совета 1905 г. Выборы депутатов должны были организовать кооперативы и заводские кассы взаимопомощи. После этого заседания участники были арестованы и отправлены в тюрьму — всего на несколько дней, до победы Февральской революции.143