Помоги проекту - поделись книгой:
Луиза одержима страстью мариновать и консервировать и всегда в курсе новейших методов. Одни свои деликатесы она раскладывает по баночкам, другие закатывает в жестянки с помощью кухонной машинки для консервирования. Когда на адрес сэра Эдвина Мандерса прибыли две банки Луизиных фиг в сиропе, снабженные аккуратно надписанными карандашом ярлычками, Хелена поначалу встревожилась.
«Она что, решила пошутить, Эдвин?»
«Конечно, решила».
Хелена не могла раскусить эту шутку и написала Луизе, что фиги их всех очень развеселили.
– Они получили удовольствие? – выпытывала Луиза у Лоуренса.
– Да, чудесные были фиги.
– Не хуже Мандерсовых, мой милый, но не говори отцу, что я так сказала.
– Лучше Мандерсовых, – заметил Лоуренс.
– Значит, ты их попробовал, да?
– Вообще-то нет. Но знаю – они прямо тают во рту, так сказала мама. (Ничего подобного Хелена не говорила.)
– Поэтому я им и послала. Чтоб у них во рту таяли. Тебя угощу потом. Не представляю, что они имеют в виду – «очень развеселили». Передай отцу, что посылаю сигареты, чтоб его развеселить. Так и скажи ему, мой милый.
Лоуренс затянулся болгарской сигаретой.
– Очень крепкие, – сказал он. – Но мама всякий раз падает в обморок, стоит тебе отправить им что-нибудь дорогое. Она знает, что ты должна себе отказывать и…
У него едва не вырвались жалостливые слова матери «И у тебя каждый грош на счету», но он вовремя себя одернул: эти слова рассердили бы старую даму. К тому же они явно не отвечали действительности – бабушку окружала атмосфера достатка, в которой неизменно ощущался намек на умеренную роскошь. Даже ее странные кулинарные пристрастия, казалось, продиктованы инстинктивной тягой к экономии, а не желанием сберечь деньги.
– Хелена милая девочка, но сама себя обманывает. Я ни в чем не нуждаюсь, она и сама могла бы это заметить, если бы захотела. Ей вовсе не нужно из-за меня переживать.
Лоуренс целый день провел в своем маленьком быстроходном автомобиле, затолкав длинные ноги под панель управления. Нужно было объехать и осмотреть знакомые места и побережье, нужно было повидаться с приятелями таких же «корней» и воспитания, что и он, из тех, кого он иной раз привозил с собой, чтобы похвастаться своей забавной очаровательной бабушкой. В этот день Луиза Джепп переделала много дел. Покормила голубей и отдохнула. С довольно сосредоточенным видом она извлекла на свет буханку белого хлеба, срезала корку с одного конца, осмотрела срез, отрезала ломтик, опять осмотрела. После второго ломтя взялась за другой конец буханки – срезала корку и принялась нарезать ломти, каждый раз внимательно изучая срез. На третьем ломте она улыбнулась тому, что увидела, и, приложив отрезанные ломти к буханке, вернула ее, откуда взяла – в жестянку с надписью «ХЛЕБ».
В девять вечера вернулся Лоуренс. Гостиная в доме выходила окнами на деревню и имела форму вытянутого прямоугольника. Там он и застал бабушку и ее гостей – троих мужчин. После партии в рамми все подкреплялись Луизиными закусками, устроившись по одному у каждой стены. Один гость был в инвалидном кресле – молодой человек, на вид не старше двадцати четырех.
– Мистер Хогарт – мой внук; мой внук – мистер Уэбстер; а это мистер Хогарт-
– Слыхал вас в прошлую субботу, – подал голос самый старый из гостей, мистер Уэбстер, почти ровесник Луизы.
– Я видел вас нынче утром, – сказал Лоуренс. Мистер Уэбстер удивленно поднял брови. – С хлебным фургончиком, – добавил Лоуренс.
– Лоуренс очень наблюдательный, у него работа такая, – сказала Луиза.
Лоуренс, слегка захмелевший после нескольких порций спиртного, выдал положенную банальность:
– Я сразу запоминаю лица, – и обратился к Хогарту старшему: – Я, например, уверен, что где-то уже видел ваше лицо. – Но тут уверенность его покинула: – Вы, по крайней мере, напоминаете кого-то, с кем я встречался, только вот не вспомню, кого именно.
Хогарт-старший бросил на Луизу беспомощный взгляд, а его сын, парень в инвалидном кресле, произнес:
– Он напоминает меня. Вы со мной раньше встречались?
Лоуренс пригляделся к нему и ответил:
– Нет, не встречался. Ни с вами, ни с кем на вас похожим.
Тут до Лоуренса дошло, что он ляпнул не то, – ведь молодой человек был инвалидом, – и его понесло:
– Может, я скоро подамся в сыск. Для меня это будет в самый раз.
– Ну нет, Лоуренс, сыщика из тебя никогда не выйдет, – серьезным тоном возразила Луиза.
– Почему это?
– Чтобы стать сыщиком, нужно коварство. Все следователи жутко хитрые, частные сыщики ни перед чем не остановятся. А в тебе нет ни капли хитрости и коварства.
– Я подмечаю невероятные вещи, – похвастался Лоуренс, откинув голову с каштановой шевелюрой на спинку дивана. – Те, что считаются надежно скрытыми. Страшная штука, верно?
Лоуренс чувствовал, что он им не нравится, вызывает у них подозрения. Он занервничал и теперь, похоже, все время говорил невпопад. Он продолжал распространяться, какая прекрасная получится из него ищейка, и, похоже, не нравился им все больше. Но пока его несло, он внимательно наблюдал за ними – как и положено сыщику.
Их присутствие у бабушки было странным и удивительным и уже по этой причине не удивило его. Луиза разливает чай. Молодого Хогарта она называет Эндрю, его отца – Мервином, а Уэбстера – мистером Уэбстером.
В мистере Уэбстере с его сединой, седыми усами и темной морской курткой трудно опознать утреннего посетителя – торговца хлебом в песочного цвета комбинезоне. Лоуренс был доволен собой: он установил личность мистера Уэбстера, чей возраст приближался к семидесяти пяти и который, судя по произношению, был родом из Суссекса. На нем были коричневые замшевые туфли десятого, по оценке Лоуренса, размера.
Мервин Хогарт был тощий и низкорослый. Кожа и волосы у него были песочно-линялого цвета. Луиза намазала ему маслом кусочек черного хлеба.
– Мервину нужно есть часто и понемногу, у него болезнь желудка, – объяснила Луиза.
Речь Хогарта-старшего выдает в нем искушенного столичного жителя, одному Богу ведомо, что он делает у Луизы и откуда знает ее настолько хорошо, что она обращается к нему по имени и в курсе его желудочных недомоганий. Но Лоуренс не стал ломать голову над этими вопросами. Он отметил, что Хогарт-старший носит мешковатые фланелевые брюки и старый пиджак из рыжего твида и производит впечатление человека, который может себе позволить небрежность в одежде. Его сын Эндрю с пухлыми алыми губами имел коренастую фигуру и крупное лицо и носил очки. У него были парализованы ноги.
– Хорошо поездил, милый? – спросила Луиза Лоуренса, и Эндрю ему подмигнул.
Лоуренс обиделся – это было несправедливо по отношению к бабушке. Ему бы претило вступать с Эндрю в сговор против старой дамы; он взял отпуск для того, чтобы разобраться с собственными любовными делами, ему хотелось отдохнуть от сложностей, какими чревата принадлежность к особой, избранной, касте. С бабушкой ему хорошо, и нечего перемигиваться у нее за спиной. Поэтому Лоуренс улыбнулся Эндрю, словно хотел сказать: «Я видел, что вы мне подмигнули. Решительно вас не понял. Думаю, вы имели в виду нечто приятное».
Эндрю принялся оглядывать комнату, словно не видел чего-то, что должно было в ней находиться. Наконец он уперся глазами в коробку с болгарскими сигаретами на серванте, дотянулся до нее, открыл и взял сигарету. Мистер Уэбстер попытался перехватить взгляд Луизы, чтобы выразить недовольство манерами ее гостя, но она не желала играть в эти игры, встала и передала Лоуренсу открытую коробку.
– Болгарские, – сообщил ему Эндрю.
– Да, знаю. Странный вкус, правда?
– К ним привыкаешь, – заметил Эндрю.
– Болгарские! – воскликнул его отец. – Надо непременно попробовать.
Луиза молча передала коробку и едва заметно кивнула Лоуренсу, давая понять, что знает непреложную правду – в пепельнице у кресла Мервина Хогарта уже лежали три толстых раздавленных болгарских окурка.
Луиза безмолвно наблюдала спектакль, что устроил Хогарт, делая вид, будто впервые пробует эту марку и она ему очень нравится.
– Дорогая Луиза, какой экзотический вкус! Не думаю, чтобы я смог выкурить несколько штук. Очень крепкие и очень… как бы лучше сказать?
– Едкие, – устало подсказала Луиза, словно уже слышала те же самые слова из уст того же самого человека, сидящего на том же самом месте.
– Едкие! – повторил Мервин, будто она нашла единственно точное слово. – Запах… запах Балкан, – продолжал он, – а привкус… привкус…
– Козьего молока, – снова пришла ему на помощь Луиза.
– Вот именно! Козьего молока.
Луиза, уже на таясь, воззрилась на Лоуренса, глаза ее блестели, как черные бусинки. Лоуренс наблюдал за лицом Мервина, затем поглядел на пепельницу с доказательствами его притворства и снова на Мервина. Луиза принялась неслышно хихикать, словно осторожно встряхивала внутри себя бутылочку микстуры от кашля. Мистер Уэбстер краем глаза уловил эту дрожь. Он сидел далеко, да и голова у него плохо поворачивалась, поэтому, чтобы лучше видеть Луизу, ему пришлось повернуться к ней верхней частью корпуса. При этом его движении лицо Луизы пошло морщинками, но она тут же одернула себя, как примерная школьница.
– Вы живете в здешних краях? – спросил Лоуренс Эндрю.
Отец и сын ответили одновременно:
– О, нет, – сказал Мервин.
– О, да, – сказал Эндрю.
Луиза не выдержала и, хотя губы у нее оставались плотно сжатыми, испустила носом легкое ржание, будто пони. Мистер Уэбстер вздрогнул, словно это стены заговорили, и со звоном поставил чашку на блюдечко.
Хогарты поспешили исправить свой грубый промах и опять заговорили хором. Мервин:
– Ну, большей частью мы живем в Лондоне.
Эндрю:
– Я хотел сказать, что больше времени мы проводим здесь.
Отец решил поддержать версию Эндрю и вяло закончил:
– А иногда ездим за границу.
Лоуренс поглядел на часы и поспешно сказал Эндрю:
– Пойдемте выпьем. До закрытия еще минут пятнадцать.
Он сразу понял, что ляпнул совсем не то, но в ту минуту парень выглядел вполне здоровым, вовсе не инвалидом.
– Спасибо, но не сегодня. Как-нибудь в другой раз, если вы еще здесь будете, – ничуть не удивившись, ответил Эндрю.
– Лоуренс останется до конца недели, – сказала Луиза.
Лоуренс поспешил уйти. Они слышали, как он перешел дорогу и направился по деревенской улице в «Розу и корону».
– Приятный парень, – произнес мистер Уэбстер.
– Да, – согласилась Луиза, – и такой умница.
– Занимательный малый, – сказал Мервин.
– Я подумал… – начал Эндрю.
– О чем, мой милый? – спросила Луиза.
– Может, нам лучше не появляться до следующей недели?
Мистер Уэбстер повернулся лицом к старой даме и произнес:
– Не думал, что вы позволите вашему внуку с нами встретиться. Насколько я понял, нынче вечером он должен был находиться в другом месте. Надеюсь, он не утратил из-за нас душевного равновесия.
– Что вы! – любезно возразила Луиза. – Он душевного равновесия не утратит, мистер Уэбстер. Нынешняя молодежь лишена предрассудков.
На самом деле имелось в виду другое. Следующим высказался Мервин, закуривая болгарскую сигарету:
– Думаю, он начнет задавать вопросы. В конце-то концов, Луиза, это вполне естественно, чего еще ожидать?
– И какие же вопросы он начнет задавать?
– Он непременно… – начал Эндрю.
– Он непременно спросит, кто мы такие и что мы тут делаем, – сказал Мервин.
Мистер Уэбстер с грустью воззрился на Мервина, уязвленный грубой прямотой его слов.
– Еще бы! – сказала Луиза. – Лоуренс наверняка станет обо всех вас расспрашивать. Не сыграть ли нам еще партию, господа?
Мервин поглядел на стенные часы.
– Он ведь вернется после закрытия паба? – спросил Эндрю.
Мистер Уэбстер улыбнулся Луизе отеческой улыбкой.
– Время нас не торопит, – сказал он, – мы можем отложить наше дело до конца недели, если вы скажете, в какой вечер вашего внука не будет дома.
– Дело можно обсуждать и при Лоуренсе, – заметила она. – Лоуренс – милый мальчик.
– Ну еще бы, – произнес Мервин.
– Именно это мы и хотим сказать, – добавил Эндрю. – Не следует заставлять милого мальчика задаваться вопросами…
Луиза казалась слегка раздраженной – ее что-то расстраивало.
– Я-то надеялась, – сказала она, – что мы примем Лоуренса как своего. Уверяю вас – проявив осмотрительность, мы сможем обсуждать при Лоуренсе все, что нужно. Он по натуре совсем не подозрителен.
– Вот именно, осмотрительность, – произнес мистер Уэбстер. – Осмотрительность, дорогая моя миссис Джепп, никогда не помешает.
Луиза наградила его теплой улыбкой, словно он понял ее если и не до конца, то лучше всех остальных.
– Я тебя понимаю, Луиза, – сказал Мервин. – Ты неспособна жить в раздельных мирах. У тебя врожденная тяга к единству, к согласованию несовместимых элементов жизненного опыта. У тебя страсть отбирать случайные жизненные явления и соединять их в единое целое. Это твой идеал, когда-то он был и моим идеалом. Реальность, однако, не желает идти навстречу идеалистам. В твои годы трудно постичь факт, который ты не имела возможности осознать, но…
Поделиться книгой: