Помоги проекту - поделись книгой:
Она изумленно смотрела на меня, и скрытое удовольствие окрасило ее щеки.
– Зачем так плакать? Сумасшедший! Сумасшедший!
– Веришь, что я тебя обожаю?
– Это все слова! Я знаю, что немного нравлюсь тебе, совсем чуть-чуть… Но ты слишком нервный сегодня. Не плачь.
Обнаженная, она встала, нашла расческу и принялась расчесывать свои длинные каштановые волосы. Стоя перед зеркалом, она рассматривала свои маленькие крепкие груди и ровный, без складок живот; ей доставляло удовольствие кружить по комнате голой, окутанной, как вуалью, длинными волосами. Ее удивительно гибкое тело с широкими, полными бедрами свидетельствовало о неукротимой животной силе. Я говорил:
– Какое великолепное животное! Тебе самое место в зверинце.
– Но меня там не кормили бы ничем, кроме ослятины.
– Ешь меня.
– Нет, ты мой обожаемый Томмазино. Ты мне так нравишься! Но думаю, что я мало значу для тебя. Гораздо меньше, чем твое последнее творение: твоя поэма, твое изумительное произведение. Она у тебя в чемодане. Никто не смеет к ней прикасаться!.. Она гораздо драгоценнее, чем я!..
– Ты предпочла бы, чтобы я был тупицей? Если бы я был обыкновенным мужчиной, то ты не осталась бы со мной.
– Нет, нет. Ты мой. Я выбрала тебя, милый. Ты неотделим от меня, как моя собственная кожа. Животное – в тебе, а не твой ум. Этот ужасный ум, в котором для меня столько всего непонятного, всё против меня.
– Я весь твой: плотью и кровью. Неужели ты не видишь, что я умираю от любви? Если ты меня бросишь, если ты мне изменишь, я покончу с собой. Одна только мысль о том, что тебе понравится кто-то другой, лишает меня сил жить. Ты не веришь?
– И да, и нет. Я уверена в том, что твоя слава, твои идеи гораздо, гораздо более важны для тебя, чем я.
– Я не изменил бы тебе ни с одной другой женщиной.
– Ах! Ах! Если бы это оказалась жена крупного парижского издателя, то я не была бы так уверена.
– Эти твои слова – нелепица. Не лги. Ты делаешь вид, будто не веришь в мою любовь, чтобы свести меня с ума.
Я спрыгнул с кровати и сильно стукнулся коленом об угол. Ада испуганно обернулась.
– Ты очень сильно ушибся, малыш?
С неожиданной нежностью она поцеловала мое колено, затем с любовью обернула его своими волосами и прижала к своей груди.
Однажды вечером я увидел Аду с двумя юношами в лодке, пристающей к берегу. Один из них был моим соперником. Я подумал, что лодки бывают дырявыми и иногда идут ко дну самым глупым образом. Я желал этого всеми силами души. После обеда на террасе – лихорадочные огни, отчетливый и пронзительный звон посуды, пестрое мигание лампочек вперемежку с первыми звездами над белыми столиками и голубой морской гладью. Шум прибоя и взрывы смеха. Смех Ады у меня за спиной, из-за другого столика. Я почувствовал ее истому и жар, беспечность, ее обнаженные, слишком обнаженные руки. Я слышал, как она поднялась и удалилась вместе со своим ухажером. Я нагнал ее в коридоре. Схватил за запястье и стиснул его стальными пальцами. Она вскрикнула, гневно обернулась и прошептала, приблизив свое лицо к моему, с бешенством и презрением:
– Ты глупец!.. Ревнуешь меня, как деревенский кретин. Раньше мне было весело с тобой, но теперь ты начинаешь надоедать мне!
Я ответил ей, сохраняя спокойствие, медленным и решительным голосом. Я не чувствовал ни осуждения, ни отчаяния.
– Развлекайся… Не теряй времени… У тебя еще есть три года… или чуть больше… пока ты хороша, чертовски хороша… А после… я не знаю…
Приступ гнева заставил ее вздрогнуть. Ее глаза наполнились слезами, но она сдерживалась. Я уставил на нее ледяной, металлический взгляд. Она повернулась и ушла с резким ироническим смехом. Час спустя я встретил ее дядю.
– Что с вами? Вам плохо? Кажется, вам не по себе.
– Я получил письмо с сообщением о смерти одного близкого друга.
Он повернулся было идти, но затем внезапно догнал меня.
– Извините. Вы очень молоды, и я могу говорить с вами, как отец.
Я заметил, что он был пьян. Он продолжал:
– Вы солгали мне пять минут назад. Вы, случаем, не влюбились в эту сумасшедшую, в мою племянницу?
– Нет. Даже в мыслях не было!
– Мне показалось. Если так, то это даже лучше. Хотите совет? Не обращайте внимания на Аду. Она красива, я знаю, и чрезвычайно умна, но она злая, лживая, эгоистичная и скупая. Четыре года назад один молодой аргентинец покончил с собой из-за нее в Турине. Спросите ее об этом. Само собой, не ссылаясь на меня. Хотел бы я посмотреть, что она вам ответит. Что касается ее мужа, этого немецкого пивного бочонка, то – знает он об этом или нет – он все равно ее не любит. Его интересуют только хлопчатник и проститутки. Это вечные, неизменные ценности.
Я лег спать совершенно обессиленный. Меня била лихорадка. К ночи жар усилился. На следующее утро доктор казался очень встревоженным моей высокой температурой. Я только и ждал, когда он уйдет. Затем я предпринял отчаянную попытку обуздать рассеянные, беспорядочные мысли.
Я с трудом оделся.
Шатаясь, спустился вниз по лестнице. Пробило три. Время послеобеденного отдыха.
В саду никого. Мое внимание привлекли густые заросли бульвара справа.
Я знал, где найти ее. Вот она. Она… с ним! Я сделал три широких шага, избегая идти по гравию, осторожно и бесшумно ступая по траве. Я бросился на него. Они услыхали мои шаги. Однако все, что он успел сделать, так это обернуться ко мне, тут же скорчившись от свирепых ударов двух моих кулаков в живот. Я схватил его за горло. Я повалил его на землю и стал наносить неистовые удары кулаками и царапать ногтями глаза, рот, щеки. Он был сильнее меня, но от изумления растерялся перед моей стремительной атакой и не сумел защититься. Крики толпы отдыхающих. Иронические смешки. Скандал. Нас разняли. Я поспешно удалился. Ада догнала меня бегом. Нежное лицо искажено слезами.
Она рыдала.
– Я тебя обожаю, я не люблю никого, кроме тебя. Я умирала от желания увидеть тебя плачущим от ревности! Я бы сделала, что угодно… Я могла бы пойти на преступление, чтобы увидеть тебя, обезумевшего от ревности… Я не изменяла тебе. Я сделаю все, что ты захочешь. Я больше не увижусь с ним. Ты был похож на тигра. Как ты был прекрасен! Как прекрасен! Для меня, ты сделал все это для меня!
Я смотрел на нее с недоверчивым и изумленным любопытством, как смотрят друг на друга два кота, раздирающие августовский Млечный Путь своими протяжными и режущими слух воплями. Я чувствовал себя уже лучше. Полнота удовлетворенных нервов и мускулов. Лихорадка прекратилась тем же вечером. На следующий день Ада уехала вместе со своим дядей в Турин, где я встретился с ней. Я не мог снова видеть ее губительного флирта без желания немедленно вступить в бой… Ада стала послушной, ласковой, без лжи, без кокетства, изменившейся, чудесным образом изменившейся. Два счастливых года. Затем она уехала с мужем в Японию. Война положила конец всем кризисам, разрешила все проблемы, залечила все раны.
Ревность – это мрачная, свирепая и отвратительная болезнь, традиционная и безобразная итальянская особенность. Естественное следствие нашей поразительной чувственности и нашей безмерной привязчивости.
В нас чрезвычайно сильны животное, земное и эфирное начала, судорожно и непрерывно вибрирующие, незримыми нитями связанные со всей Вселенной, мы лучше любого другого народа умеем интерпретировать, предчувствовать, артистически преображать. Мы ощущаем и воссоздаем в себе море, реки, соленые ветра, сгустки жара, центростремительное движение, экспансию электрического света, мы глубже чувствуем женщин. Поэтому мы закоренелые ревнивцы. Все остальные средиземноморские народы не настолько ревнивы, включая испанцев. Северяне, не обладающие нашей витальной мощью, вообще неспособны ревновать. В Германии, Швеции и Норвегии девственность не имеет никакой ценности. Там это просто препятствие, помеха, преграда, которую преодолевают на пути к свободному удовлетворению сексуальных потребностей. Не были по-настоящему ревнивы дюжина русских мужей или любовников дюжины русских женщин – интеллектуалок, поэтесс и артисток, аплодировавших мне в Петрограде в подвальном кабаре «Бродячая собака»[62]: пьяный шум голосов, реки спиртного, подогретые восторгом, вызванным воинственной свободой моей декламации. Эти юные, изящнейшие, полуобнаженные женщины пожелали вручить мне необычный подарок: совокупное, но вполне доходчивое объяснение в любви с непременными поцелуями, скрепленными подписями двенадцати перьев, обмакнутых в двенадцать капель крови из их правых рук. Это оказалась длительная процедура. Крики боли смешивались с громким смехом. Дамы в ожесточении наносили себе раны, чтобы выдавить достаточно большую каплю крови. Двенадцать мужчин почтительно созерцали. Двое или трое из них, укрывшись за стеклами своих очков, как в скафандрах на дне океана, раскраснелись от выпитого алкоголя.
Я обедал в обществе утонченнейшего английского миллионера, стильного до приторности, и его прекрасной подруги, американской актрисы. После того как были съедены макароны, и пока наши рты были заняты французской болтовней об искусстве, ноги актрисы переплелись с моими в страстном диалоге. Когда принесли виски, англичанин, вставив монокль в глаз, фамильярно ткнул меня в живот, говоря с игривой иронией:
– Ах! Ах!.. Вы волочитесь за моей крошкой, как субмарина!
Я застыл в изумлении.
Очевидна неспособность северян глубоко чувствовать женщину, мощно и сладострастно вожделеть ее. Очевидна их неспособность быть чувственными, возбужденными и, следовательно, ревнивыми. Само наше физиологическое превосходство становится причиной ужасной болезни, которая нас одурманивает, терзает, превращает нашу жизнь в печальную сексуальную манию, в тягостную погоню за одной-единственной женщиной, в то время как мы могли бы наслаждаться бесчисленным количеством других дам. Необходимо избавиться от этого наваждения: единственная женщина и единственный мужчина. Ускорение половых отношений. Умножение интенсивности совокуплений, частых и бурных, разнообразных и судорожных. Горе тому итальянцу, который разжижает свое сердце и однообразит свой секс. Верность: меланхолия, привычка. Ревность: мания старого домоседа, который может сидеть только в насиженном кресле. Женская ревность обладает большей разрушительной мощью, чем мужская.
Искусный соблазнитель, уединившийся с двумя женщинами, способен овладеть обеими, ловко играя на их неизбежной ревности. Это закон. Четыре года назад, отдыхая в Альпах, я ухаживал за белокурой падуанской вдовой и за черноволосой грациозной барышней из Павии. Две близкие подруги. Я остановился в той же маленькой гостинице, что и девушка из Павии. Наши комнаты находились не рядом, но по соседству. Наши окна выходили на одну и ту же горную улочку, прямо напротив располагалась небольшая гостиница, где обитала дама из Падуи со всей семьей. Еженощно после прогулки три освещенных окна обозначали вершины нашего любовного треугольника. Я растолковал ей науку любовного шифрования и обмена сигналами из комнаты путем включения и выключения света. Я попросил ее ответить мне «да» или «нет» с помощью лампы на окне. Она отказалась. В первую ночь я не получил ответа. На следующую ночь тоже. На третью ночь, заметив в окне вдовы мгновенный сигнал «да», я увидел в окне соседней комнаты тень барышни, наблюдавшей за нами. В течение всего следующего дня я усердно ухаживал за этой последней. А по ночам продолжал регулярно обмениваться световыми сигналами с другой. Утром я решил, что барышня уже ушла. Дверь ее комнаты была открыта. Я вошел и спрятался у нее под кроватью. Так прошли десять часов с редкими вылазками и мышиными прятками. Она отсутствовала весь день. В полночь я услышал, как она вернулась домой вместе с подругой и с ее семьей, нарастающий шум голосов и жеманные прощания, шаги на лестнице, скрип открывающейся двери. Я под кроватью, животом на полу, с колотящимся сердцем. Она раздевается, уверенная, ни о чем не подозревающая, беспечная, рассеянная. Чувственный аромат банана, который сам с себя медленно снимает кожуру. Жаркий аромат льняного нательного белья. Рука, медленно стягивающая чулок, обнажая красивую икру. Затем в сорочке перед окном. Отошла от окна. Вновь принялась исподтишка подглядывать из-за шторы. Внезапно дама из гостиницы напротив начала подавать сигналы, удивленная отсутствием ответа. Я почувствовал, как под весом девушки прогнулась постель. Встревоженная, с вздымающейся грудью, она наблюдала за жестами своей подруги. Тогда я осторожно, с медлительностью часовой стрелки выбрался из-под кровати с противоположной от окна стороны и, мгновенно распрямившись, упал на нее, зажав ей рот поцелуем. Затем нежно, с тысячью поцелуев, с бесконечными ласковыми убеждениями, я склонил ее ко всем наслаждениям, которых жаждало ее тело. Любой отказ, любое колебание преодолевались упорными сигналами лампы, вызывавшими у нас взрывы безумного веселья. На следующий день у падуанской дамы под глазами были темные круги от бессонницы. Несколько дней спустя пала также и эта крепость. На сей раз к шапочному разбору. Получилось так, что своими световыми сигналами я обнаружил и поразил одновременно две на вид непобедимые батареи противника.
8. Женщина и сложность
Среди множества романов у меня было всего три немецких любовницы. Уроженка Гамбурга, юная и свежая, но упрямая и тупая, как исторический очерк Бенедетто Кроче[63]. Жена издателя из Лейпцига, совершенно лишенная вкуса. И одна берлинская дама, незабываемая. Я познакомился с ней в отеле «Пальма» в Палермо. Статная, величественная. Она предпринимала героические, но безуспешные попытки быть элегантной. Без конца говорила о знаменитых парижских портных. По словам управляющего отеля, она принадлежала к сливкам берлинского общества. Мне она не понравилась. Тем не менее она выражала мне такое постоянное восхищение, в ее голубых глазах отражалось такое комическое изумление, когда я резко высказался против руин и музеев, что у меня появилось желание каталогизировать ее. Мои друзья-футуристы Бруно Корра и Сеттимелли[64] организовали большое футуристическое турне с моей драмой «Электричество», и вечером, пока я общался с палермской публикой в концертном зале Гарибальди[65], выступая со сцены между Пеппино Ардиццоне[66] и Таска ди Куто[67], я заметил свою экзальтированную берлинскую подругу, сидящую в кресле прямо передо мной. В тот момент я с презрением и негодованием обрушился на иностранцев, на традиционалистов вообще и на немцев в частности, за то, что они своим идиотским восхищением способствовали упрочению нашего художественного традиционализма, плагиаторского культа прошлого, пристрастию к ложной античности, к старой, мертвой, но пока что не погребенной Италии. По окончании футуристы и традиционалисты сцепились в «Четырех собаках из Кампаньи»[68]. Армандо Мацца[69] выставил свои богатырские кулаки, Франческо Канджулло[70] надавал пинков какому-то критику. Берлинская дама назначила мне свидание этой ночью, в два часа.
Жуткая жара в закипающем заливе Палермо, казавшемся вулканом, до краев наполненным раскаленной лавой. В час ночи все обливались потом, как под лучами тропического солнца. Без особого энтузиазма, но с любопытством я вошел в комнату прекрасной берлинки. В темноте дотронулся до ее крупных обнаженных рук. Просторная комната с двумя окнами, распахнутыми навстречу жаркому африканскому дыханию моря и раскаленным звездам. Мы оба обливаемся потом. Я был бы рад растянуться вместе с ней на голых камнях, подальше от жарких диванов и кроватей. Час спустя она сказала мне:
– Я сейчас включу свет, ты должен видеть ночную сорочку, которую я надела специально для тебя.
Мы поднялись. Свет. Удар по моим нервам. Ее ночная сорочка была сшита из немецкого флага. Два имперских орла распростерли свои крылья на животе.
Я всегда был противником Тройственного союза[71]. Поэтому мне понравилось во второй раз промаршировать по Берлину.
От германской тупости до парижской утонченности дистанция гораздо больше, чем от Земли до Луны. По иронии судьбы, я в одну зиму познал и насладился четырьмя или пятью типами женщин, наделенных совершенно аномальной и эксцентрической чувственностью.
Я безумно влюбился в одну молодую еврейскую актрису алжирского происхождения, смуглую, дикую, лукавую и хитрую, в высшей степени тщеславную, расчетливую, с огромными лакричными глазами, негритянским ртом – одним словом, в неистовую парижскую арабку. У нее было несколько причуд, одна из них заключалась в том, что я должен был каждый вечер с неизменным энтузиазмом расхваливать ее груди. Действительно, прекраснейшие. Однако уже через месяц я решительно отказался отвечать на ее надоедливые возгласы:
– Скажи, что мои маленькие груди прекрасны! Скажи мне, что они красивые!
– Да, они красивые! Красивые! И хватит!..
Она надоела мне, и я разорвал наши отношения, получив в ответ неоднократные обвинения, которые должны были уязвить меня:
– Tu n’est qu’une brute en amour, tu ne comprends rien aux finesses[72].
Одна барышня из Сен-Клу[73], с которой я познакомился на вилле, где гостил в течение недели, обладала странной способностью раздваиваться в моменты любви. В то время как она отдавалась самым безумным ласкам, она иногда заводила странный, фантастический диалог с набухшим и чувственным соском своей собственной правой груди, уставившись на него гипнотическим взглядом. Она бормотала, обращаясь к нему с непонятными, но, по-видимому, очень нежными словами.
Время от времени она отрывалась от него, чтобы сказать мне:
– Взгляни на мою грудь, как увеличивается сосок, как зверек!
Так мы развлекались в течение двух ночей. Потом она повторила это еще раз; хватит! Без сомнения, она посчитала меня слишком примитивным и грубым в любви, неспособным понять всю ее утонченность.
Встречаются женщины, которые любят инвалидов, побежденных, обманутых. Одной из них я сказал: «Ты вынюхиваешь труп?.. Он еще не провонял! Приходи через двадцать лет, прошу тебя!»
В течение трех лет, предшествовавших мировой катастрофе, Париж, впитавший в себя и доведший до совершенства всю элегантность, изысканность, весь рационализм и все эротические изыски, казалось, действительно желал бросить дерзкий вызов миру и пробить стену невозможного. Все развлечения, причуды, прихоти, все реализованные, осуществленные, исчерпанные замыслы. Женская литературная мания вслед за манией бриджа достигла снобистских, совершенно безумных и идиотских форм. Однажды днем в благопристойнейшем политическом салоне мне довелось услышать сразу двадцать разных декламаторш. Одна шестидесятилетняя дама читала «Ночь» де Мюссе[74]. Лорнет вздрагивал в ее старых узловатых пальцах. Розовато-сиреневый девичий туалет диссонировал со старой вешалкой. Усталый и слюнявый язык мусолил пылкие строфы. Небрежность всех шляп с перьями, шушукающихся о своих делах и не обращающих ни малейшего внимания на декламаторшу. Затем белокурый бородач, аккуратно расчесанный, в рединготе, нотариус или управляющий банка, десять минут декламировал александрийский стих с жестами, напоминающими сеятеля. Потом томная, жеманная барышня разводила китайские церемонии, чирикая воробьиным голоском и рифмуя
Она почитала за счастье пригласить меня в дом промышленника-миллиардера по случаю торжества, которое должно было превзойти все, что только случалось видеть сказочного, странного и пикантного. Все аристократические лимузины ослепительно сверкали, ряд сферических отражений, мягкое мерцание стекла на бледно-розовой материи, черное дерево, красный, бирюзовый, нежно-желтый лак, латунные фары, непрерывные крики уличных продавцов газет на тротуаре, среди вспыхивающих огней: кру-брррр-брррр, кру-брррр-брррр. Мы заходим вместе. Просторный квадратный двор. Три стены задрапированы белым и зеленым; задний фасад, видимо другого дома, принадлежащего другому владельцу, истекал любопытством, сочившимся из всех окон. Нарастающее многоголосие. Тяжелый запах надушенных женских тел. Тщеславие, возбуждение четырехсот шляпок, перьев, кисеи, вуалей, вспыхивающая полемика. Жестикуляция, как при кораблекрушении. Трепет чаек в колышущейся веерной пене. Духота усиливается. Внутренность огромной морской раковины до половины залита августовским солнцем. Места больше не было, но толпа продолжала напирать. Локти вонзаются в бока. Рыжие, золотистые, квадратные, козлиные бороды прикасались к выпуклостям грудей, раскрашенных, как перистые облака на закате. Длинные сероватые патлы старого декадента между острых лопаток тощего пианиста, черные повязки с разинутыми красными ртами. Смесь испарений. Пыхтение. Будет очень интересно! Исключительно! «Возвращение на землю», драматическая поэма… Здесь нет сцены! Это что-то совершенно новое! Божественная Летткот Ливи предстанет обнаженной! Или почти! Прикрыта листьями!.. Стихи тоже ее! В центре здесь будет земля, настоящая земля! Толпа сдвинулась, тесно сомкнулась, образовав круг, как вокруг арены. Тишина! Тишина! Стиснутые со всех сторон, моя подруга и я слились в единое целое. Представление началось. Ничего не было видно. Обрывки стихов прорывались сквозь шум, не прекращавшийся из-за давки. Внезапно посреди человеческого моря я увидел прославленную Ливи, всю в зеленом, она разбрасывала вокруг себя полной обнаженной рукой черную землю. Затем она наполнила себе рот землей. И наконец, закричала с драматическим надрывом: «Нужно есть землю! Питаться, питаться, питаться землей… чтобы не умереть!» Между тем на втором этаже прямо перед нами открылось окно, и из него показалась толстая французская консьержка, одна из типичных консьержек, принимавших активное участие в сражениях квартиросъемщиков-дрейфусистов[75] с квартиросъемщиками-антидрейфусистами. Под мышкой у нее была длинная метла, крупные руки прижаты к животу. Трясясь от смеха, она нарушила всеобщее молчание: «А эта жирная! Дурдом! Дурдом!..» Все засмеялись, но я смеялся громче всех, потому что, возможно, я был единственным, кто по-настоящему ощущал неизбежную необходимость мировой катастрофы. Моя подруга взглянула мне в глаза, все поняла и сказала: «Вы правы, считая все это идиотизмом… После такого представления остается только ждать всемирного потопа». Какие-то два жалобных и жеманных голоса уже десять минут гудели у меня в ушах. Обмен нежностями, характерными для полуэротических отношений – таких, как те, что связывали нас с подругой. Я обернулся и увидел толстого шестидесятилетнего господина, любовно прижимавшего правой рукой непристойно изнеженного юнца с бледными щеками, с оттопыренными, как у старой проститутки, губами, с порочными голубыми глазами, болезненно и трусливо смотревшими из-под прекрасных белокурых волос.
Справа от меня оказалась известнейшая писательница, разбухшая от тридцатилетних литературных чаепитий: широкая грудь-форштевень, туго перетянутая бархатом гранатового цвета, колеблющийся рангоут остроконечной дальневосточной шляпы. Рядом, почти скрытая ею, стояла очень хрупкая белокурая куколка (золотисто-кремовое, тонкое стеклянное очарование), которая обращалась к библейскому, плешивому банкиру, цепляющему на крючок женщин (на борт парусника или шлюпки), со старым, заржавленным носом:
– О! Я нахожу, что деньги сродни по силе афродизиаку. Деньги – это самая великая проверка любви, какую только мужчина может предложить нам…
Надо думать, она хранила верность своему перепончатокрылому банкиру, дававшему ей сто тысяч франков в год на наряды, и испытывала наслаждение от победы над подругами и от их унижения. Несомненно, она предпочитала ощупывать ткани на манекенах, пылко прижимаясь к самому соблазнительному из любовников. Банкир время от времени плотоядно посмеивался, демонстрируя при каждой улыбке два длинных золотых зуба всякий раз, когда его нижняя губа оттопыривалась.
– Ваша подруга Розалия предпочитает в качестве возбуждающего средства ласкать свои груди слуховой трубкой, когда ее любовник разговаривает с ней по телефону. Это самый интимный разговор… Но что за странная прихоть примешивать к своим нормальным любовным похождениям гомосексуалистов в качестве зрителей!..
– Чтобы изучать на их примере гримасы отвращения…
Через час в автомобиле я страстно сжимал в объятиях свою подругу Жюли де Меркур, заявлявшую с важным видом:
– Я люблю простоту и ненавижу сложность.
Я устремился на штурм. Добился свидания. Я был убежден, что очень ей нравлюсь. Ее возбуждали мои поцелуи, она высоко ценила мои душевные качества, ей льстила моя горячность. Мы оказались в гостиничном номере. Все происходило естественно. Поэтому я почувствовал себя смущенным и раздраженным, когда она нежно прильнула ко мне, отказываясь, однако, от любовного соития и говоря умоляющим голосом:
– Не будь таким нормальным! Дай мне насладиться самим желанием!
– Ты не хочешь быть моей?
– Да, да, однажды, скоро я буду твоей, как ты захочешь. Но не сейчас, я тебя умоляю; чтобы не исчезло желание!
Я послушно вступил в утонченную игру, продлившуюся целую ночь. Однако на втором свидании я грубо принудил свою подругу к прекрасной и здоровой нормальности.
Даже в Италии можно встретить несчастных ненормальных женщин, чей сексуальный инстинкт искажается тысячью псевдооригинальных причуд. Двенадцать лет назад я был представлен одним моим другом в салоне клерикальной римской аристократии (уже навсегда закрытом). Хозяйка дома, очень богатая, брюнетка, молодая, банально красивая. Мы сблизились, и мне понравилось часто обедать с ней, поскольку за ее столом можно было встретить все возможные разновидности прелатов, от типичных до весьма оригинальных. Кормили, естественно, на славу, а великолепным винам, подававшимся к мясу, всегда удавалось победить любую словесную стыдливость. Ее муж, клерикал, каких поискать, елейный, дряблый, болезненный, бывший уже инвалидом в свои пятьдесят лет, с трудом волочил короткие ноги, его жирные пальцы посылали воздушные поцелуи навстречу кому-то незримому. Престарелый кардинал, маленький, горбатый, искривленный, как окровавленный корень. Шарообразный епископ, дремавший после каждого блюда. Однако все пробуждались, расправляя тело, душу, глаза и слова, когда во время десерта он начинал свой розарий из похабных анекдотов. Первые еще были пристойными. Затем, несмотря на большое распятие из слоновой кости, тускло светившееся на темной стене, в жизнерадостном свете накрытого стола начинались описания, достойные Боккаччо, которые все выслушивали, потупив глаза, уставившись на бокалы с бенедиктином[76] и настоящим шартрезом[77]. Хозяйка дома жадно прислушивалась к скабрезностям. Это был первый успех трех или четырех моих пикантных рассказов. На ее именинах вечером в день святой Анны, на вилле в Тиволи[78], я сымпровизировал притчу под густыми оливами, сквозь которые просачивался густой и благословенный лунный ликер. Ее муж остался в Риме. Шарообразный епископ, утомленный непосильной тяжестью бытия, дремал в своем особенном, плетенном из ивовых прутьев кресле и сопровождал мое выступление храпом, выводя сложные рулады.
9. Женщина и футурист
Я быстро постиг все тонкости и тайны эротики, изучив множество женских типов, от римлянок до парижанок. И теперь я наконец счастлив прервать этот процесс непринужденно и почти невежливо – буду рад, если меня назовут варваром, скотом, простецом и невеждой. В действительности я никогда не был наивным простаком, поскольку женский чувственный механизм представлялся мне совершенно элементарным вопреки и несмотря на бесчисленные литературные фиоритуры, выкрутасы, финтифлюшки, недомолвки, ничего, в сущности, не меняющие.
Что нужно для соблазнения стольких женщин?
Необходимо обладать всеми без исключения качествами итальянского футуриста. Гибкое, сильное, ловкое тело. Мобилизованные мускулы. Элегантность, великолепные, как у Бруно Корры, волосы или магнетическая лысина Маринетти. Жизненная мощь. Весь диапазон полутонов мужского голоса. Широкий, выразительный и точный жест. Деньги необходимы, чтобы взять экипаж или такси и снять номер в гостинице. Хорошие ораторские способности. Новаторский склад ума. Умение вовремя и решительно дать пощечину и, прежде всего, храбрость, храбрость, храбрость, воля и опять храбрость и храбрость. Никогда не будьте педантичным, академичным, культурным. Инстинктивно ненавидьте все германское. Будьте импровизатором во всем, решительным и всегда готовым пустить в ход этот свой талант. Избегайте околичностей. Воспринимайте женщину как сестру моря, ветра, облаков, электрических батарей, тигров, овец, гусей, ковров, парусов. Никогда не рассматривайте ее как сестру звездам… У всех женщин есть душа, однако ее содержимое зависит от длины волос – электрических проводников урагана. Женщины мыслят, желают, работают; они также способствуют прогрессу человеческого интеллекта. Но все они в основном реципиенты. Они любят и чувствуют тех, кто желает их с большей силой, с большей инстинктивной мощью. Они преклоняются перед силой более храброго, более героичного. Героизм – высший афродизиак для женщины!.. Вот почему именно сейчас, в момент мировой катастрофы, можно наслаждаться женщиной и судить о ней. Вот почему во время нашей великой гигиенической войны, ведущейся ради достижения всех наших национальных стремлений, итальянские сторонники нейтралитета (профессора и философы-германофилы, официальные социалисты, пацифисты) все или почти все оказались рогоносцами. Чтобы не марать эту эластичную, насыщенную воздухом, стремительную и футуристическую книгу, я не упоминал жен многих сторонников нейтралитета: тем дамам я сделал соответствующее внушение быстро и с непринужденностью неизбежного и необходимого вмешательства!.. Это банальные и пошлые интрижки. Вялые и равнодушные женщины, оболваненные своими пацифистскими, скаредными, эгоистическими, безвольными, казенными, педантичными мужьями, редко моются, у них загрубевшие руки, большие ноги, они читают «Стампу»[79] и «Пополо Романо»[80]. Ну и хватит. С неуклюжестью немецкого дипломата они сдаются мне, надеясь
Последняя из них хотела внушить мне идею достойного, то есть немецкого мира. Я ответил, что не будь она женщиной, то я надавал бы ей пинков, как любой уважающий себя итальянец должен наградить тумаками каждого встречного официального социалиста.
Вы хотите соблазнять женщин?
1. Не дрейфьте в жизненной игре!
2. Никогда не будьте постоянным!
3. Чистосердечно ненавидьте руины, музеи, ностальгию, слезы, профессоров и всех педантов с их педантичностью.
4. Будьте оригинальными, изменчивыми, многообразными, всевидящими, находчивыми, храбрыми, дерзкими интервентами всегда и во всем.
5. Будьте итальянцами, то есть врагами любого сентиментализма, любого клерикализма, философизма и социализма.
6. Будьте ФУТУРИСТАМИ!
10. Женщины, отдавайте предпочтение славным калекам!
Женщины, вы имеете честь жить в мужественное и футуристическое время аннулированных наций, разрушенных до основания городов, переселения народов, пущенных ко дну эскадр, взорванных гор и взятых в плен войск.
В это удивительное время, неверное, быстрое, диссонирующее, асимметричное и неуравновешенное, разрушается и гибнет наконец идиотичнейшая гармония человеческого тела.
Пушки обезглавили монументальную античную красоту, статичную и нейтральную, укрывшуюся, как сама Греция, посреди трепещущих олив, оттеняющих скалистые берега идиотичнейшего Геллеспонта.
Субмарины торпедировали последних Тритонов[81]. Море, свободное от профессорского эллинизма и берлинской мифологии, стало сегодня сильным, здоровым, соленым морем, наполненным сверкающей рыбой; именно в море героически продлеваются вибрации грандиозных сражений.
Поделиться книгой: