Как соблазняют женщин. Кухня футуриста.

Скорость волнует и будоражит всех живых существ, пробуждает в них познавательное любопытство, дух приключений и неимоверное тщеславие. Бег означает презрение к тому, кто идет медленно. Счастливец, стремительно несущийся в автомобиле, переживает чувство превосходства, обгоняя тех, кому суждено вскоре быть побежденными усталостью, тяжестью в ногах и медлительностью, с которой они преодолевают расстояние в несколько километров. Женщине с ее вековыми привычками домохозяйки суждено было обрести в стремительной автомобильной скорости сильнейший афродизиак. Полуоткинувшись на сиденье, под покрывалом, прижатая мужским телом, она переживает ни с чем не сравнимое чувство полета, словно на обезумевшей постели, соскальзывающей вниз, в пучину водоворота, разверзшегося на горизонте. Ветер, шумящий у нее в ушах, словно в двух морских раковинах, транслирует в ее ошеломленный мозг ритм самой бесконечности, непрерывности и вечности. Ветер пронизывает ее своими щупальцами, ощупывая, ваяя, чеканя, раздевая ее и, наконец, полностью овладевая ею. Любая одежда превращается в облегающий купальник. Ткани, одушевленные волнующей силой, едва касаются ее тела. Блуждающие руки женщины рассеянно сливаются с руками первых встречных, одна с правой, другая с левой. Бездонная глубина небесного свода, монотонное трак-трак-ррррррррррр-трак-трак-ррррррррр при изменении скорости, ритмичное мелькание лесов, без конца бросающихся навстречу автомобилю, который равнодушно проносится мимо; длинный световой конус фар, глубоко пронзающий ночь; повозки и грузовики, кажущиеся домами, стога сена, напоминающие церкви, весь этот иллюзорный мир, бесконечный, напрасный и монотонный, властно воздействует на чувства женщины, заставляя ее наслаждаться легчайшими тактильными ощущениями.

Чистокровный соблазнитель, имеющий хороший автомобиль, может попытаться завоевать всех женщин во Вселенной.

На протяжении многих лет поезд был моим эффективным помощником. Будучи вынужден проводить три четверти своей жизни в поезде, я поневоле привык думать, писать и любить в поезде. Мерное металлическое постукивание вагонов на линии без лишних остановок с легкостью ослабляет волю и усыпляет стыдливость женщины. Однако это всегда остается вопросом везения и счастливой случайности. Однажды вечером я дремал, откинувшись, в купе первого класса на Лионском вокзале в Париже, когда вдруг услышал в коридоре знакомый мужской голос вперемежку с мелодичным женским голосом. Это был журналист, с которым я шапочно познакомился сам не помню где и когда.

– Какое совпадение! Вы тоже едете?

– Нет. Только моя подруга.

Нас представляют. Журналист уходит. Мы остаемся вдвоем.

Поезд трогается. Она смотрит на меня. Я смотрю на нее. Мы говорим о Болонье. Какой красивый город! Она родом из Болоньи!.. Мы надеемся, что нам никто не помешает… Скорость растет. Кажется, что поезд хочет побить все рекорды. Первая, очень долгая остановка. Беспорядочный металлический шум. Все окна блестят. Входит проводник. Вполголоса:

– Мсье, вы, без сомнения, желаете остаться один?!.

Чаевые. Мы остаемся вдвоем и ложимся. Я извлекаю из памяти пару подходящих к случаю банальных фраз, подобно тому как торговец рыбой извлекает из корзины пару снулых угрей. Они очень нравятся моей соседке.

– Какое премилое на вас платье. Жаль, если оно испачкается. Вам очень к лицу. Покупали в Париже? Жительницы Болоньи умеют одеваться. Желаете потушить свет?

– Да.

Я действую. Молниеносно, но властно я склоняюсь над ней, сжимаю ее в объятиях и целую без всяких объяснений. Наши ласки накатывают широкими волнами. Всякое сопротивление сломлено. Толчки движущегося поезда ускоряют слияние наших тел, они заставляют нас теснее прижиматься друг другу, чтоб не свалиться, в то время как каждую секунду я уверяю себя в том, что дверь в купе надежно заперта. Вниз, вниз, в яростном ритме локомотива мучительное и дикое наслаждение бросает нас туда и сюда, зигзагом и по спирали, вниз, вниз во французскую ночь, изголодавшуюся по скорым поездам… Сметливый проводник + курьерский поезд + августовская ночь + отсутствие попутчиков в купе + соблазнитель = отдавшаяся без остатка прекраснейшая жительница Болоньи. Однако нужно быть готовым защищаться, если атака не удалась. Поезд и скорость усиливают женские причуды, капризы и упрямство. Как-то вечером в Риме я захожу в купе поезда, следующего до Милана, и занимаю место напротив красивой дамы. Мы с ней занимаем оба угла. Сразу после этого муж просит ее поменяться с ним местами и садится напротив меня. Чтоб не смотреть на него, я читаю газету, затем ложусь с совершенно рассеянным видом и вновь начинаю разглядывать женщину. Муж засыпает. Я делаю вид, что сплю. Ночь. Я скрещиваю ноги. Легкое прикосновение рук. Мои руки обвиваются вокруг нее. Решительная любовная атака. Отказ. Я притворяюсь, что сплю. Я продолжаю. Дело идет на лад. Ей не удается уснуть. Ей скучно. Она очень взволнованна. Я расстегиваю на ней блузку. Все продолжается, проникает, скользит, определяется, завершается. Внезапно – неожиданный поворот сюжета. Дама вскакивает на ноги и включает свет. Я хватаю газету, бдительный, готовый ко всему, принимаю рассеянный вид.

– Паоло, – обращается дама твердым голосом к мужу. – Выйди со мной!

Медленно, тяжело муж встает и выходит вслед за ней в коридор. Длинный таинственный разговор. Я догадываюсь, готовясь защищаться. Через пять минут муж возвращается вместе с женой. Он садится напротив меня, скрестив руки и пристально, но беспокойно уставившись на меня, однако в его взгляде не заметно достаточно мужества. Я уже достиг состояния безмятежности арабского купца, который сладко дремлет, весь облепленный мухами. Ни вызова, ни борьбы. Так мы доезжаем до Болоньи. Эта дама, насладившись мной в свое удовольствие, своевременно решила:

l. Заявить мужу только о моих порочных намерениях.

2. Упрекнуть его в том, что он спал, вместо того чтобы защитить ее.

3. Окончательно убедить мужа, что добродетель его жены неколебима, как скала.

Десять лет спустя, проведя несколько дней в Сан-Себастьяне[15] на корриде, я стоял на маленькой станции в Баньер-де-Бигорр[16], ожидая поезда до Люшона[17]. Последние дни августа; мелодраматическое великолепие заката в мрачных Пиренеях. Малолюдно. Одна многочисленная семья, все в черном. Семь хмурых, скользких бегинок[18], погруженных в молитвы и перебирающих четки. Один старик, почти инвалид. Все пропитаны самыми черными из клерикальных чернил. И одна прелестная барышня, тоже в черном, но легкая, гибкая, с каштановыми волосами и влажными фиалковыми глазами. Это была семья богатых землевладельцев из Бретани. Гораздо позднее я узнал имя девушки – Иветт, – когда она назвала себя. Я ей нравился. Поезд тронулся. Час упорных, безрассудных, обволакивающих взглядов. Для меня не было никакой возможности войти в ее купе, куда сразу же набилось все семейство. Поезд был старый, без коридоров. Я устремился в соседнее купе. Я выглянул из окна и увидел, как Иветт высунулась из своего окошка. Поезд карабкался по склону горы, как всегда замедляя ход посреди безумно романтичных елей, на краю пугающих бездн, притягивающих самоубийц. Иветт со сладострастием приблизила ко мне свое бледное, нежное личико с насмешливым и чувственным ртом и глазами, окрасившими в фиалковый цвет весь горный горизонт. Безумство страсти отражалось в ее сверкающих зубах, блуждающем взгляде и в растрепанных ветром волосах с, казалось, вплетенными в них кольцами дыма и свистками тяжелого локомотива. Итак, спокойно и решительно я открыл дверцу купе. До сих пор я вижу исполненный ужаса взгляд моего единственного попутчика, пожилого господина, который, без сомнения, принял меня за вора. Я спустился на подножку, закрыл за собой дверцу и остался висеть снаружи, ухватившись за поручень, над бездной, на расстоянии более тысячи метров от земли. Осторожно, но уверенно я переступил на соседнюю подножку. Иветт смотрела на меня одновременно удивленно и испуганно. Я думаю, что если бы моя нога соскользнула вниз, то ее пылающее страстью лицо смогло бы притянуть и удержать меня, как магнит. Я дотянулся до нее и поцеловал ей руки:

– Un baiser, un baiser, je t’en supplie, ta bouche!.. encore ta bouche![19]

– C’est fou… fais attention…[20]

– Chérie, je t’adore pour toujours… ton nom?[21]

– Yvette[22].

– Philippe[23].

Суматоха тюленей в черном внутри купе. Поняли они, видели? Слышали? Не знаю. Я вернулся назад в свое купе. Объяснил все изумленному попутчику.

Обстоятельства разлучили меня с Иветт. Однако между нами вспыхнула любовная переписка. Однажды утром месяц спустя я садился в поезд, битком набитый паломниками, направляющимися в Лурд[24]. На этот раз в давке я энергично протиснулся в нужное купе и уселся между Иветт и ее крупной теткой. Беседа.

– Vous allez à Lourdes?[25]

– Oui[26].

– Vous n’avez pas les images bénies de la Vierge et les scapulaires bénis?[27]

Мне преподнесли образы, ладанки и розарии[28]. Принято. Прикинувшись паломником, я последовал за Иветт туда, куда она направлялась. В два часа пополудни по обширной площади, окруженной десятью тысячами умирающих или полутрупов на носилках и беспокойным лесом из тридцати тысяч рук, перекатывались массивные сгустки солнечного жара и свирепой веры.

Судорожное стремление выздороветь, сотрясающее все черепные коробки. Лучи и вопли, режущие, как топор. В пятидесяти метрах один от другого стоят, воздев руки, священники и, обратив лица к страшным разверзающимся небесам, громко призывают:

– Sainte Marie, délivrez nous! Sainte Marie guérissez nous![29]

И толпа отвечала, рыдая:

– Guérissez nous![30]

Я опустился на колени рядом с Иветт, которая молилась кротко, набожно, счастливая оттого, что моя рука нежно прижималась к ее руке. Вокруг нас бились волны молитвы, накатывавшие время от времени в ответ на голодный шакалий вой худого, как скелет, высокого священника в старой бурой рясе, взывавшего к небесам. В нескольких шагах бедная и изможденная мать кричала, кричала, кричала. Она каталась по земле, расцарапывала себе лицо ногтями с силой и остервенением, завывала и вновь валилась на землю, когда ее сын, бледный, распростертый на носилках, поднял руку. Видимо, он хотел привстать. Все окружили его. Он поднимался тяжело, шатаясь, запутавшись в тряпье и одеялах. Его поддерживали под руки, но он уже пошел. Все высохшие лица, окружавшие меня, напоминали туго сжатые, обагренные кровью кулаки.

– Le miracle! Le miracle![31]

Он пошел. Иветт судорожно оправила свою одежду. Я смущенно, со слезами следил за ним. Яркий свет и человеческое отчаяние вырвались на волю. Любая логика разлеталась вдребезги под напором тысяч бьющихся сердец. Целый океан горя, раскаленный, превосходящий белую громаду собора, заставляющий трепетать солнце, вздувшийся, дрожащий и исполненный накаленных добела слез. Иветт страстно сжала мои руки:

– Je t’aime bien, Philippe, parce que tu es un bon chrétien[32].

Тем же вечером мы шли вместе с ней в процессии, неся свечи, сверкавшие, как два бриллианта в бесконечном, сияющем световом ожерелье, которое растянулось на три километра и обернулось вокруг собора. Запахи ладана и воска смешивались с потным, плотским ароматом роз. Изредка я целовал дрожавшую от страсти руку Иветт. Она сказала мне:

– J’aimerais te voir vêtu comme un croisé et aller avec toi en Terre Sainte[33].

Я провел ночь в пансионе, предназначенном для священников, монахов и их родственников. Семья Иветт в качестве привилегии предложила мне разместиться на диване в прихожей. Запах фруктов, плесени, понюшек табака, сильный аромат фиалок, тянувшийся из капеллы. Масляный фитилек над фисгармонией предлагал моим нервным пальцам исполнить масканиевские вариации[34]. Я был бодр и не спал, когда Иветт осторожно подошла ко мне, прижимая палец к лукаво улыбающимся губам:

– Je veux que tu dises tes prières avec moi, Philippe[35].

Наши молитвы состояли из пятисот шестидесяти поцелуев и восьмидесяти пяти ласк. Дом содрогался от баритональных переливов храпа. Иветт дрожала. Она сказала мне:

– J’ai la fièvre. Mes joues brûlent. Touche![36]

Она заставила меня повторить свою любимую молитву. Я покрыл ее поцелуями. Вдруг в задумчивости:

– Crois-tu que Papa va guérir? Il est bien bas. Oh! que je sérais malheureuse s’il devait mourir. Il faut que tu pries beaucoup pour lui… Ce serait très gentil si tu étais médecin[37].

– Je suis poète[38].

– En Italie tout le monde est poète[39]…

Мы вновь встретились в Шартре. Наша любовь продолжалась более двух лет. Нет смысла рассказывать, как она закончилась. Я, несомненно, остался для Иветт безумным молодым итальянцем, который страстно целовал ее и балансировал на подножке поезда, над отвесной тысячеметровой пропастью.

6. Женщина и храбрость

В Париже я ухаживал за одной богатой американкой, владелицей прекрасной конюшни, обожавшей животных: она была молода и замужем за самым инвалидным из всех мужей. Несмотря на самые утонченные маневры соблазнителя, за две недели мне не удалось достичь даже незначительного успеха. Возможно, она любила и хранила верность кому-то другому. Я вновь встретил ее месяц спустя в Милане почти без надежды и, из чистой любезности, пригласил ее с мужем на обед. Мы садимся в экипаж. Льет дождь. У Порта Венеция[40] лошадь падает. Кучер, грубый мужлан с отталкивающей и тупой харей, вместо того чтобы попытаться поднять бедную клячу, принялся хлестать ее кнутом изо всех сил.

Резкие вскрики дамы. Я бросился в бой. Назвал извозчика свиньей и негодяем. Он ответил на оскорбление, и я устремился вперед с таким ожесточением, избивая его кулаками и ногами, что тот поскользнулся и упал рядом с лошадью. Этим все и закончилось. На следующий день я добился у дамы свидания, на котором она ни в чем мне не отказывала. Она принимала все с восхищением, говоря мне:

– Tu es un brave![41]

Несколько мгновений спустя, между двумя поцелуями:

– Comme les chevaux de fiacre sont mal-heureux![42]

Уж не знаю, что здесь преобладало – восхищение храбрым мужчиной, беспокойство при виде того, как я боролся с человеком гораздо сильнее меня, или просто беззаветная любовь к животным. Несомненно одно: женщины, в особенности женщины с сильным животным началом, обожают опасность и тех, кто умеет пробудить в них их животную сущность. Я не хочу хвалиться здесь своей храбростью. Я настоящий итальянский футурист, и этим все сказано. Именно так я проявил себя в багажном вагоне самого расхлябанного и разбитого из болгарских поездов, битком набитого ранеными, везшем меня из Мустафапаши[43] в Софию после битвы при Люлебургазе[44]. Множество военкоров из разных стран тряслись вместе со мной в ледяном вагоне. Мы сидели, скрестив ноги, и на моем правом бедре лежала перебинтованная, окровавленная голова молодого солдата, которую я поддерживал, оберегая от сильнейшей тряски. Две свечи. Колеблющийся полумрак. Зловоние и стоны. Вскрики на гортанных и варварских наречиях. В дверной щели – Балканские горы, бледные при лунном свете. Внизу, прямо под нами, Марица[45]. Поезд начал спускаться. Вдруг через вагон прошел болгарский офицер и, выйдя наружу, принялся что-то яростно кричать тормозному кондуктору. Скорость нарастала. Становилось не по себе. Беспокойство. Все вскочили на ноги. Вагон трясло. Тарарам. Тарарарарам, как будто поезд сошел с рельсов. Болгарский офицер объявил, что тормоза не справляются. Раненые стали кричать. Некоторые выглядели обескураженными. Среди других один немец с трясущимися губами бормотал что-то о никуда не годных болгарских железных дорогах. Катастрофа казалась неизбежной, а смерть неминуемой. Я поднялся и, закурив сигарету, принялся декламировать собственные белые стихи, воспевающие гоночный автомобиль. Смертельная опасность длилась десять минут.

Все пришли в себя, но ни у кого не было сил аплодировать. Это был единственный раз, когда мои лирические вирши остались без аплодисментов. Через несколько дней болгарский полковник, в то время как я обедал за его столом, с большим энтузиазмом описал эту сценку молодой даме, чьи трепетные ножки страстно переплетались с моими ногами, выражая мне полную поддержку. Это была простая и кроткая женщина, которая потом резко разорвала наши отношения из страха перед мужем. Обычные женские противоречия. У более утонченных женщин их рассудочное звериное нутро неустанно ищет и приуготовляет опасность, как надежный и эффективный афродизиак. Одна очень красивая и уже почти перезрелая англичанка восхищалась моими стихами. После первых поцелуев я намеревался назначить ей свидание вне дома. Страстно сжимая меня в объятиях:

– Я буду твоя, твоя, твоя.

– Когда?

– Нынче вечером.

– Где?

– Здесь.

– А твой муж?

– Не беспокойся, у него есть его бутылка!..

Я знал ее мужа, но не подозревал о его поразительном пристрастии к алкоголю.

Тем же вечером он заставил меня восхищаться картиной Сезанна в своей элегантной гостиной, достойной описания. Тяжелые портьеры из зеленого бархата делили комнату пополам. С одной стороны – глубокий желтый низкий диван, один из самых убедительных, какие мне только приходилось использовать в жизни, множество безделушек, два прекрасных Ренуара с его типичным горячим красным.

«C’est le coin de madame!..»[46] – сказала мне горничная. С другой стороны – большая фисгармония, буфет, до отказа набитый книгами и журналами, книжный шкаф, полный бутылок, кожаное кресло, глубокое и потертое. «C’est le coin de monsieur!..»[47] Когда я вошел, портьеры были чуть раздвинуты. Обычные в таких случаях фразы, много любезностей, несколько банальностей относительно современной живописи. За и против художников-футуристов. Энтузиазм, вызванный скульптурами Боччони[48], картинами Балла[49], светомузыкой Руссоло[50]. Минута на описание футуристической мебели Арнальдо Джинны[51], затем я декламировал первое, что приходило в голову. Энтузиазм, обсуждение. Хозяйка дома с рассеянным видом сдвигала и раздвигала портьеры, державшиеся на кольцах, как если бы хотела получить особый декоративный эффект. Горничная внесла поднос с бутылкой коньяка и поставила его на скамеечку для ног рядом с мужем, утонувшем в своем кресле. Он четырежды хладнокровно осушил свою рюмку, приговаривая: «Надеюсь, что вы получите удовольствие от некоторых других футуристических новинок». Вернулись к декламации. Моя прекрасная слушательница игриво откинулась на подушки, чтобы продемонстрировать в самом выгодном свете свое гибкое тело и ловко распахнула роскошный капот на своей белой груди. Вскоре муж задремал, о чем оповестили легкие флейтовые фиоритуры, означавшие храп. На диване мы поспешно приступили к более дерзким ласкам. Я старался не шуметь; она возбудилась, сгорая от желания, и отдавалась мне, по-видимому уверенная, что муж крепко спит. А тот вовсе не спал. Он подремывал, попеременно приоткрывая то один, то другой глаз с непрерывным бессмысленным бормотанием.

– Иди сюда. Джон не увидит нас. Нас скрывает портьера.

– Боюсь, что нет.

– Иди.

Она жадно поцеловала меня. Я грубо оторвался от нее и, быстро взглянув на мужа, задернул портьеру, чтобы полностью скрыть диван.

– Нет, нет! – громко воскликнула она. (Между нами произошла быстрая перепалка.)

– Не обращай внимания на портьеру!

– Так будет лучше!

– Нет! Доверься мне.

Она ловко выскользнула из моих объятий и, взглядом попросив у меня прощения, на четвереньках подползла к портьере и медленно раздвинула ее. Муж спал, откинув руку, его пальцы крепко сжимали полную рюмку. На мгновение он очнулся от сна, открыл глаза и снова равнодушно закрыл их. Затем он окончательно уснул. Моя подружка распахнула капот и страстно прильнула ко мне, довольная тем, что я был изумлен, но не испуган. Мы возобновили любовную игру, и мало-помалу я начал подражать ей в ее маниакальном желании производить шум. Она подпрыгивала, как сумасшедшая, от удовольствия, когда мой взгляд останавливался на бесподобном Джоне, грозящем в любой момент проснуться. Он не просыпался. Он опрокинул рюмку на себя. Когда я уходил, он блаженно храпел. Каждый вечер эта сцена повторялась с незначительными вариациями и преждевременными полупробуждениями, но никакой катастрофы. Месяц спустя, наскучив этим новым однообразием опасности, я прервал все и уехал в Милан.

Встречаются женщины, стремящиеся уверить своего любовника, будто их любви угрожает великая опасность, чтобы пришпорить его храбрость и ум. Мое первое свидание со знаменитой парижской писательницей произошло в такси, мчавшемся в Сюрен[52]. Красивая, элегантная, зрелая. Умнющая… но не настолько, чтобы превзойти футуриста. Мы несколько раз поцеловались, однако она сопротивлялась – или делала вид, что хочет еще немного поупрямиться. Я хотел побыстрее вернуться в Италию, но только после того, как сорву этот редкий оранжерейный цветок. Поцелуй за поцелуем.

– Ne sois pas si brutal! Ah! Le terrible italien! Calme-toi. Sois doux. Ne sois pas si impatient![53]

На мосту через Сену затор. Мы останавливаемся.

– Dieu! Voilà mon mari! Dans cette auto! Quelle rage! Pas de veine! Filons vite. Crie au chauffeur de partir et filer. Je savais bien qu’il nous guettait[54].

Мчимся. Направо. Налево. Вдоль по узким, поднимающимся вверх улочкам. На каждом повороте я невозмутимо даю указания водителю. Она вжалась в сиденье, закрыла лицо муфтой, боа, что-то бормотала, яростно шипела, упрекая меня, машину, улицу, фуры. Я – само спокойствие. Я не видел ее мужа. Мне с трудом верилось, что он решился бы преследовать нас на автомобиле, тем не менее я сделал вид, что поверил ей. Нужно было найти подходящую гостиницу. В первой попавшейся нас наверняка легко найти. Вперед. Мчимся. Вторая гостиница. Третья. Три четверти часа с дьявольской скоростью. У пятой водитель сдался. Нужно остановиться. Мы вышли из машины и потащились вниз по улице, содрогаясь.

– Brrrrrr, quelle frousse! Tu n’a peur de rien, toi. Mon mari est terrible. Il est capable de te tuer…[55]

– Ça n’a pas d’importance[56].

Восхитительное легкое белое вино. Неторопливые поцелуи. Crescendo appassio-nato[57].

Затем прекрасная литераторша сделала все, чтобы приуменьшить бесспорное превосходство итальянского поэта-футуриста. Эротическая тайна исповеди.

7. Женщина и ревность

Я предвижу громкий протест женщин: «Все это можно назвать прихотью, вожделением, случайным увлечением, но это не любовь, не жестокая, всепоглощающая, безумная страсть, пылающая ревностью…»

Никому не пожелал бы я пережить то, что довелось испытать мне в двадцать пять лет. Пьемонтка Ада Росси, хрупкая, высокая, бледная, с огромными голубыми глазами невинной девочки, с крупноватым ртом, здоровая, любящая хорошо поесть, чувственная, остроумная, интуитивная, лишенная сентиментальности, с прекрасными формами, несмотря на кажущуюся худобу, ленивая, но страстная, уверенная в себе и в своем непобедимом очаровании. Ее муж, богатый немецкий коммерсант, часто отлучался по многочисленным торговым делам в Смирну[58] и Константинополь. Он устраивал пышные приемы, и его салон слыл одним из самых интересных в Турине. Там мне довелось повстречаться с Арриго Бойто[59] и Джакозой[60], которым поклонялись, как двум божествам. Благодаря успеху моих стихов я встретил у них самый благосклонный прием. Наша любовь вспыхнула. Не я овладел ею. Она желала меня и овладела мной. Несколькими неделями позднее ее муж уехал на Восток. Мы предавались счастливой любви, без уверток и лжи, всю зиму напролет. В первых числах августа я присоединился к ней в Алассио[61].

Ее сопровождал дядя, старый жуир и игрок, немощный, апоплексический и порочный. Здесь все резко изменилось. Любила ли она меня? Да. Так же, как и раньше. Желала ли она меня? Безумно. Она отдавалась мне, как в первый раз, горячо, трепетно и восторженно. Тем не менее какая-то тень омрачала нашу любовь. Ада Росси казалась слишком восторженной, слишком возбужденной и сладострастной в своем элегантном купальном костюме, чувствуя на себе плотоядные, раздевающие взгляды многочисленных полуобнаженных мужчин с накачанными мускулами. Такие взгляды гипнотизируют. Простой флирт. Возможно. Но это не доставляет удовольствия и не воодушевляет. Жестокая ненависть начала отравлять мне кровь. Бессонные ночи. Горькие слезы разъедают глаза. Выследить. Застать врасплох. Коридор. Темные артерии «Гранд-отеля», наполненные моей собственной пульсирующей кровью. Бесшумные шаги. Мучительное желание, чтобы все наконец раскрылось. Чьи это пальцы сжимают ручку двери?.. Не ее ли?.. Истерический скрежет ключа…

Мне понадобилось двадцать минут, чтобы бесшумно повернуть его. Ее тоже нет!.. Как эта мысль вообще могла прийти мне в голову? Вот идиот. Но что мне оставалось делать, если она там… за этой стеной и может уйти?.. Целый час, медленными шагами до ее двери… Ждем… Часы пробили два. Ждем. Полтретьего. Все еще ждем… Сердце подкатывает к горлу. Ноги леденеют в снежной пустыне одиночества… Бездонность ночи отдается шумом в ушах… Вчера она приходила в мою комнату. Я умолял ее прийти сегодня ночью тоже. Она двусмысленно улыбнулась в ответ… Какая странная улыбка! Она устала и ляжет спать. Безмятежный храп довольных тел, не сходящих с ума от ревности, два, четыре, пять часов, исполненных мгновениями, когда необходимо выбрать лишь одно: вожделение, счастье, абсолютное блаженство или месть? Боже! Мой Боже! Вот оно. Вот!.. Это она. Ее дверь скрипнула. Открывается. В темноте белеет ее профиль. Куда она направляется? Она приближается. Она не знает, что я здесь. Не слышит моего дыхания. Я замираю в дверях комнаты. Что делать, если она пройдет мимо меня и не остановится?.. Все это обрушивается камнем вниз, в грудь… Я вжимаюсь в стену. Ее шаги. Шелест ее юбки и шорох ночного моря…

– Боже! Ты меня напугал!

– Ада, это я. Зайди.

В постели. Наконец-то. Она смущается, улыбается и отдается. Жестокое и счастливое мучение. Жгучие, благодарные слезы.

– Почему ты плачешь? Что с тобой?

Одна ее невинная, детская улыбка, и все вновь становится на место.

– Если бы ты не остановилась, то я схватил бы тебя за горло и задушил… Но не будем об этом. Я схожу с ума и умираю от ревности.

– Ты на самом деле сумасшедший. Не сжимай так мне горло. Ты делаешь мне больно.

Океан моей страсти стремится затопить пылающим, грубым, острым наслаждением маленькое, хрупкое, нежное создание, открытое ему навстречу, маленькую душу, пронзенную насквозь, сочащуюся ручейками наслаждения, как напрасно пролитой кровью. Зачем вопреки здравому смыслу стремиться присвоить сияние ее глаз? Зачем желать безраздельно владеть филантропическим пылом (да, да, «филантропическим», это верное слово) ее маленьких грудей? Зачем стоять на страже ее тесно сжатых ног? Сегодня мой сексуальный опыт иронически хохочет над тем ревнивым и глупым турком, который когда-то обитал в моем сердце.

В другой раз я плакал навзрыд в объятиях Ады.

– Прошу, умоляю тебя; видишь, я на коленях перед тобой; не говори больше о том юноше! Я не желаю слышать о нем.