Помоги проекту - поделись книгой:
– Молитвой Иисусовой.
С этого дня старец стал неторопливо творить в себе молитву Иисусову. Он не выпускал из руки чётки на 33 узелка: на богослужении, в храме и вне храма – постоянно творил молитву Иисусову. Обычно узелки на его чёточках были сплетены неправильно, кое-как, иногда они были даже сделаны из белых ниток.
Из немногих характерных, лаконичных и глубоких поучений старца приведём следующие:
«Ум человека – самая быстрая вещь в мире. Чтобы он не уходил от нас, куда не нужно, будем непрестанно творить молитву Иисусову».
«Если монах в молодости живёт правильно и подвизается, то его старость – годы тайноводства и наслаждения. Он похож на гружёный корабль, который медленно подходит к пристани. Однако если монах жил нерадиво, то горе ему».
Желая подчеркнуть значимость личного опыта, старец говорил одному из молодых монахов: «Скажи мне, сколько ты знаешь, а я скажу тебе, сколько я настрадался».
Другому монаху старец говорил о чрезмерной увлечённости материальными заботами и делами: «Горе ты моё, да дела ведь никогда не закончатся!.. А вот мы “закончимся”. Ведь даже Мафусал прожил столько лет, а когда умирал, оказалось, что половину дел своих оставил недоделанными!»
Старец огорчался, видя, что люди неблагодарны и забывают о Боге. Он образно говаривал: «Что б я смог для Тебя сделать, Боже мой – и Ты бы этого не предвидел? И что б я смог Тебе уготовить – и Ты бы этого не узнал?»
Когда надо было упомянуть Имя Божие, старец с благоговением говорил: «Святый Бог». Когда кто-то просил у него благословения, он благословлял со словами: «Спаси Господи».
Часто, когда речь заходила о святых, старец приходил в умиление и по его изъеденным морщинами щекам текли слёзы. Он говорил: «Я читал “Добротолюбие”, “Отечник”, “Лествицу” и другие книги. Но гораздо сильнее умиляют и радуют мою душу жития святых». Чем ближе был конец земной жизни старца, тем больше и больше слёз текло по его щекам.
На богослужение старец спускался раньше всех. В то время, когда звонил первый «будильный» колокольчик, то есть за полчаса до начала службы, отец Евдоким уже входил в храм. Он прикладывался к иконам и вставал в одну из «старческих» стасидий – в крайнюю справа в притворе, держал в руках свои чёточки и творил молитву Иисусову, покачивая головой. На буднях он не оставался до конца службы, а в какой-то момент уходил в келию. Но в воскресные и праздничные дни старец был на службе до конца и причащался Святых Христовых Таин. Во время пения причастного стиха он прикладывался к иконам в проскинитариях и в иконостасе, входил в алтарь, держа епитрахиль под мышкой. Он испрашивал прощения у игумена и причащался как последний монастырский иеромонах. По причине своего почтенного возраста отец Евдоким прекратил литургисать, как обычно это делают старые святогорские монахи. Однако когда опаздывал или отсутствовал седмичный, старец надевал епитрахиль и служил богослужение суточного круга.
Когда приблизилась кончина старца, монастырь Ксенофонт пригласил его вернуться в обитель своего пострига. Старец отказался со словами: «С дохиарскими отцами мы прожили столько лет, и ни они от меня, ни я от них не услышали ни одного слова, противного Евангелию. Как же сейчас я повернусь к ним спиной и их оставлю? Если бы вы позвали меня раньше, я бы пришёл. А сейчас пришёл уже мой конец». Так, отказавшись вернуться, старец восприял полную мзду изгнанника.
В неделю Святой Пятидесятницы старец заболел, и отцы хотели отвезти его в Салоники в больницу. «Нет, не успеете», – ответил старец. К тому времени он уже не мог выпивать свой стаканчик вина, который приносил ухаживавший за ним брат. Старец задолго до своей кончины сказал ему: «Знай: когда я не смогу пить вино, то умру».
Старец говорил отцам: «Когда я умру, в келии ничего не ищите, всё равно ничего не найдёте. Все, что у меня есть, уместится в моём кармане». Действительно, в его келии не нашлось ничего, кроме рясы, которую он носил.
Один монах спросил старца:
– Геронда, ты столько лет прожил на Святой Афонской Горе? Скажи, что ты понял? Каков смысл монашеской жизни?
– Смысл монашеской жизни – это смиренномудрие, – ответил старец.
Три дня перед кончиной старец ничего не вкушал, только пил воду. Над ним совершили таинство Елеосвящения, и когда оно подходило к концу, старец мирно испустил дух. Это произошло 1 июля 1990 года, в воскресный день. Его погребение возглавил приглашённый игумен монастыря Ксенофонт Алексий. На следующий день после кончины отца Евдокима пришло его прощение от Вселенской Патриархии.
Бывший игумен Евдоким отошёл ко Господу, находясь в изгнании, ссылке, непонимании, будучи оклеветан и презрён. Никто, кроме монастыря Дохиар, который принял изгнанника, о нём не заботился и им не интересовался. Старец был забыт всеми. Он испытал боль в своей земной жизни,
Благословение его и молитвы да будут с нами.
Аминь.
21. Таинственный затворник Иродион
Подвизавшийся на Капсале старец Иродион (в миру Иоанн Манду́ф) родился в 1904 году в местечке Ордасе́ст (Румыния). Его родителей звали Пётр и Елена. Иоанн приехал на Святую Афонскую Гору и стал монахом в принадлежащей монастырю Дионисиат келии Введения во храм Пресвятой Богородицы. Затем жил в разных келиях, главным образом на Капсале. 28 октября 1964 года он поселился в каливе святого великомученика Димитрия на Капсале. Последние годы своей жизни старец проводил затворнически: сурово, без утешений и в совершенном одиночестве. Возле его келии в скале была выдолблена ёмкость для воды. Когда однажды в эту цистерну упала крыса и пить эту воду стало опасно, отец Иродион всё равно не ходил за водой в другое место, и воду стал приносить ему сосед – старец Макарий. У отца Иродиона не было запасов, он не покупал пищи, не занимался рукоделием и не возделывал огородов, но Бог, Который питает птиц небесных, питал и его.
Когда к келии отца Иродиона приходил посетитель, старец приоткрывал дверь, высовывал голову и начинал говорить. Старец знал румынский, русский и греческий языки. Он часто «нёс ахинею», например, говорил, что ему дана власть над солнцем и над дождём. Но в этом несвязном многословии находилось нечто, за что цеплялся ум посетителя, поскольку это нечто, открывавшееся в словах старца Иродиона, было сугубо личное, имевшее отношение непосредственно к слушателю.
Уходя от старца, некоторые недоумевали: «Что это за тайна, которая называется “отец Иродион”? Кто он: пророк, сумасшедший, прельщённый или кто-то другой? В любом случае, всех, кому приходилось побывать у старца Иродиона Капсалиота, три вещи глубоко впечатляли.
Во-первых, его тихое и радостное лицо, аскетически бледное и прозрачное, оттенка жёлтой айвы. Несмотря на то, что было неумытым, грязным и исцарапанным, оно не отталкивало, напротив, вызывало симпатию.
Во-вторых, вне всякого сомнения лежало великое самоотречение старца. Будучи на девятом десятке жизни, он часто жил вообще без пищи, потому что в его полуразрушенной каливе не было съестных запасов. Войти в каливу можно было через множество дыр и проломов в стене. Кроме этого, в дождь келию старца заливало водой через прохудившуюся крышу, а никакой печи или другого отопления в каливе не было. Невозможно по-человечески уразуметь, как старец остался в живых в трудном 1986 году, когда была очень суровейшая зима и температура опускалась очень низко, учитывая и то, что он никогда не надевал обувь и ходил у себя в келии босиком. Кровати или чего-то подобного в келии тоже не было. Отец Иродион всегда стоял на ногах или чуть-чуть опирался на край ящика с разными вещами, годными только на помойку. Ноги отца Иродиона от многого стояния распухли и стали несгибаемыми – словно колонны. Под большим пальцем одной ноги старца была большая рана – размером с грецкий орех, которая не заживала. Из раны вытекала зловонная жидкость, но эта рана была забита землёй и её не было видно.
Когда отец Иродион был молодым монахом, в одной из келий на Провате[168] случился пожар. Старца несправедливо обвинили в том, что пожар случился по его вине. Мало того, что обвинили – некоторые миряне-рабочие очень сильно избили его за это. И когда позднее старца спрашивали, почему зимой он не разводит огонь, тот отвечал: «Чтобы не сжечь Капсалу».[169] Возможно, старец сам наложил на себя такую епитимию – никогда не разводить огонь.
Если старца спрашивали, что он делает, когда ему холодно, он отвечал: «Еду на Синай и греюсь.[170] У монаха, который действительно подвизается, внутри ой как тепло: всё равно что май месяц! Он никогда не мёрзнет!» Старец Паисий свидетельствовал об отце Иродионе: «Раз отец Иродион сидит у себя в келии в таких невероятных лишениях, значит, он получает утешение от Бога».
И, наконец, в-третьих – прозорливость и пророчества старца. Многим людям он открывал их помыслы. Однажды его посетили три монаха с острова Керкиры, и он сказал им, что они приехали «с Корфы».[171] Другому монаху он сказал, что тот купил скуфью и через несколько дней, выезжая в мир, её наденет. Так и случилось.
Один монах пришёл к старцу Иродиону, чтобы спросить его о раздвоении в помыслах: его мучили два помысла, и он не знал, какому из них последовать. Ещё до того, как брат успел спросить старца, тот первый сказал: «Пусть мнение не разделяет тебя. Ты сам его бери и разделяй».
В другой раз тот же самый монах во время Святой Четыредесятницы в упадке сил пришёл к отцу Иродиону, чтобы спросить, можно ли добавлять в пищу чуть-чуть растительного масла. Ещё до того, как он успел задать старцу вопрос, тот ответил: «Если не можешь, вкушай немного масла».
Другому монаху, у которого был помысл стать послушником насельника Капсалы старца Никиты, отец Иродион сам, ещё до того, как тот успел задать вопрос, сказал: «Старец Никита!.. Для того, чтобы руководить кем-то, старец Никита и сам должен что-то знать. А коли не так, оставайся лучше в своей келии. В келии, в келии – вот там и сиди».
Ещё одному монаху, который жил в одноэтажной келии, отец Иродион стал расписывать большие балконы в их келии, веранды, спускающиеся к морю, хотя ничего подобного не было и в помине. Когда годы спустя в этой келии построили новые здания с большими балконами и верандами, отцы вспомнили слова старца Иродиона.
Насельникам общежительной келии Буразери старец сказал, что видел во дворе их обители большую прекрасную церковь в честь Пресвятой Богородицы, стоящую среди цветов. Когда много лет спустя отцы построили новую церковь, они вспомнили слова отца Иродиона.
Как-то старца посетили два паломника, и отец Иродион начал рассказывать одному из них о его проблемах и затруднениях. Старец говорил о том, с чем этому человеку предстоит столкнуться, когда он вернётся в мир. Другой паломник спросил старца:
– А что же ты мне ничего не скажешь? Что, тебе совсем нечего мне сказать?
– Твоя проблема в смоковнице.
Человек оглянулся вокруг, но никакой смоковницы не увидел и сказал об этом старцу.
– Та смоковница, о которой я тебе говорю, за морем, – сказал старец.
Так ничего и не поняв, этот паломник ушёл от старца в недоумении. Вернувшись в свой дом, который находился в селении Сикея[172] недалеко от Коринфа, он увидел, что его семья столкнулась с большими трудностями. Вот тогда он и вспомнил сказанное старцем Иродионом.
Таинственный затворник Иродион
Когда отец Иродион состарился, его взял к себе в келию святого Георгия отец Мелетий-румын для того, чтобы о нём позаботиться. Туда однажды пришёл монах в сопровождении юноши. Ещё издалека увидев приближавшихся посетителей, старец Иродион, сидевший вместе с кошками возле двери, «в гневе и ярости» закричал, чтобы юноша остановился и не приближался, «потому что у него с собой аппарат». И действительно: в руках юноши была сумка, внутри которой лежал фотоаппарат. Бог знает, как это распознал отец Иродион.
Старца посещали и официальные лица, например, прот[173] Святой Афонской Горы иеромонах Паисий Хиландарский.
Отец Иродион мог дать и обычный добрый совет, например, такой: «Когда монах сидит в келии, не спрашивает, чем занимаются другие, но молится, в него приходит любовь Божия». И тут же неожиданно старец мог начать говорить какие-то несвязные вещи и совершать юродства. И естественно, собеседнику отца Иродиона трудно было разобраться что к чему и сделать о старце тот или иной вывод.
Однажды отца Иродиона посетили два монаха, они постучали в дверь, но старец не отвечал. Изнутри слышался шёпот. Через окошко отцы увидели, как старец стоит, повернувшись к стене. Он был неподвижен, что-то шептал себе под нос и ничего вокруг не слышал. Подождав около получаса, отцы вновь попытались привлечь внимание старца, но он не прервал своей молитвы.
Последние восемь дней своей жизни старец Иродион совсем ничего не ел и не пил. Вероятно, он предчувствовал свою смерть и готовился к ней. Старец стал жёлтым, как лимон. Он скончался в Рождественский пост, 12 декабря 1990 года. В этот день его келия, по свидетельству отца Мелетия, наполнилась благоуханием.
Бог да упокоит душу старца и да согреет её в раю, поскольку в этой суетной жизни он так много перенёс от стужи и холода.
Благословение его и молитвы да будут с нами.
Аминь.
22. Зографский игумен отец Евфимий
Игумен монастыря Зограф отец Евфимий родился 26 октября 1926 года в Болгарии в селе Э́нчевцы, недалеко от Велико-Тырново. В крещении ему было дано имя Богомил. С раннего возраста мальчик отличался сообразительностью и добропорядочностью. Он очень хорошо учился и с отличием окончил гимназию.
Отец Богомила хотел сделать его преемником в своих делах, однако юноша, отслужив в армии, объявил родителям, что желает стать священником в своём родном селе. Он поступил в духовную семинарию, которая в те годы находилась в Черепишском монастыре.[174] Через три года, окончив семинарию с отличными оценками, он возвратился в своё село, где все ожидали увидеть его священником. Богомила любили все за его кротость, добрый нрав, тихий характер. Но перед тем, как стать священником, ему надо было найти будущую матушку. Поскольку Богомил был неопытным в подобных делах, он попросил одного своего знакомого священника найти ему невесту. Однако девушка, которую тот выбрал, оказалась непригодной к роли матушки. После этого Богомил уехал из родной деревни и около 10 лет (с 1951 по 1961 год) трудился на стройках. Однако, работая строителем, он продолжал следовать своим благоговейным принципам и оставался верным чадом Церкви.
В начале 1962 года Богомил решил стать монахом. Для этой цели он отправился в монастырь Преображения Господня недалеко от Велико-Тырнова. После искуса он был пострижен в монахи с именем Евфимий, а в 1963 году рукоположен во пресвитера. Когда в Преображенский монастырь приезжали воспитанники духовной семинарии и брали у иеромонаха Евфимия благословение, он благословлял их, но и сам в свою очередь целовал им руку.
В 1964 году отца Евфимия послали служить в близлежащий женский монастырь святых апостолов Петра и Павла. Незадолго до этого в монастыре случился пожар, и иеромонах Евфимий вместе с сёстрами трудился над восстановлением обители. Они занимались тяжёлым физическим трудом – своими руками они делали кирпичи из глины. Однако, несмотря на усталость, отец Евфимий никогда не ложился в кровать, а краткие часы отдыха спал, сидя на стуле. От длительного стояния у него лопались вены на ногах, и он заматывал их бинтами. Под одеждой на голом теле отец Евфимий носил вериги, от которых его спина была покрыта ранами.
В те годы в монастыре Зограф на Святой Афонской Горе не хватало братии, и Священный Синод Болгарской Церкви принял решение послать туда нескольких монахов, чтобы поддержать этот монастырь. Когда отцу Евфимию предложили поехать на Святую Гору, он принял это с великой радостью. И 21 октября 1969 года вместе со своим собратом по монастырю, иеромонахом Иоанном, они прибыли в Зограф.
Тогда игуменом Зографа был румын, отец Дометий из ватопедской келии святого Ипатия. Отец Дометий по договорённости с братией Зографа согласился временно стать игуменом, не покидая при этом насовсем свою келию, чтобы в своё время передать игуменство достойному болгарину. По приезде на Святую Гору иеромонах Евфимий снискал всеобщее уважение, отцы стали ему доверять. В 1971 году его сделали членом Духовного собора, а 3 ноября 1975 года он за свою добродетель единогласно был избран игуменом, хотя отец Евфимий по смирению всеми способами пытался уклониться от игуменства. Он твердо говорил «нет», но и отцы не уступали. Тогда отцу Евфимию явилась Пресвятая Богородица и сказала ему: «Ты должен принять игуменство, потому что другого подходящего кандидата нет». Так, по благословению Пресвятой Богородицы, отец Евфимий стал игуменом, однако при этом сохранил простоту и смирение, до конца жизни, все 25 лет своего игуменства.
Игумен Евфимий никогда не «выпячивал» себя, не выказывал себя начальником, но всегда хотел быть в безвестности и оставаться в тени. Он первым приходил на все послушания и приносил себя в жертву обители.
Помимо обязанностей игумена, отец Евфимий исполнял послушание секретаря: читал приходившие в монастырь письма и отвечал на них. В Болгарии он немного выучил греческий язык, а живя в монастыре, выучил его ещё лучше, так что мог читать и писать на кафаревусе,[175] общаться с паломниками-греками и государственными служащими.
Кроме того, отец Евфимий, будучи игуменом и секретарём, нёс и послушание эконома. Он ездил в Салоники, чтобы сделать необходимые для обители закупки; шёл на рынок со своей старой голубой сумкой. Старец никогда не брал такси, а всегда ходил пешком и весь груз нёс на себе в монастырский конак. Завершив дела, отец Евфимий с покупками ехал на автовокзал и оттуда на обычном рейсовом автобусе – в Уранополис.
Живя в Салониках, он проводил время очень просто и аскетично. Старец никогда не оставлял богослужения суточного круга, совершая его по чёткам. Кроме этого, он молился по Псалтири и молитвослову, поскольку необходимых для богослужения книг на конаке не было. Помимо прочего он совершал большое количество земных поклонов. Когда приходило время богослужения, отец Евфимий скрывался у себя в комнате и молился, однако дверь не запирал, но и стучащему не открывал; а если кто-то сам входил в его комнату, прерывая молитву старца, он отвечал на вопросы и продолжал богослужение.
По утрам отец Евфимий совершал утреню и заканчивал её поздно. Часто монастырский эпитроп,[176] который ездил вместе с ним в Салоники, терял терпение и начинал стучать в дверь, чтобы старец поскорее заканчивал и они успели бы сделать необходимые дела. Однако старец не спешил: для него важнее были духовные обязанности. Не завтракая, они вместе с эпитропом выходили из конака и отправлялись по делам.
Когда вечером, уставшие и обессиленные, они возвращались на конак, то эпитроп обычно не мог дождаться, пока сварится ужин. Он на скорую руку ел немного хлеба и какой-нибудь фрукт. Однако старец Евфимий терпеливо готовил пищу и ел только за трапезой. Помимо трапезы старец никогда ничего не ел – ни в монастыре, ни вне его.
Обедать в кафе или таверну игумен не ходил никогда. Он говорил, что монаху это не приличествует. Однажды по настоянию эпитропа отец Евфимий вместе с ним пошёл пообедать в кафе, однако когда они ели, было видно, что старец очень расстроен. Если на конаке не было пищи, отец Евфимий разбивал несколько грецких орехов – это и был его ужин.
Однажды отец Евфимий взял в банке для нужд монастыря около миллиона драхм. В те времена (в 1986 году) это была внушительная денежная сумма. По всей вероятности, за игуменом следили: как только он вышел из дверей банка, какой-то человек выхватил у него из рук старую сумку с деньгами и умчался на мотоцикле. Старец успел только крикнуть ему вслед: «Погоди, зачем ты их забрал? Ведь это же монастырские деньги!»
Вечером отец игумен абсолютно спокойно рассказал о происшедшем эпитропу и ничуть не казался расстроенным. Отправившись спать, он тотчас уснул, как будто ничего не случилось. Вероятно, старец много молился о грабителе.
Будучи в Салониках, старец не рассеивался и не глядел по сторонам. Он был внимательным монахом, поэтому смог сохранить доброе духовное устроение. Возвращаясь в монастырь, он тут же начинал исполнять обязанности седмичного иеромонаха, поскольку в те годы священников в монастыре было мало. После утомительного путешествия, входя в монастырские ворота, отец игумен прямиком направлялся в церковь, надевал епитрахиль и начинал вечерню. А на следующий день на Божественной Литургии во время чтения Евангелия его голос постепенно менялся от умиления и глаза наполнялись слезами. Выезды в мир не изменяли старца, поскольку он имел трезвение и выезжал не по собственной воле, а по необходимости. «Безмолвник, исходящий из келии телом, но не исходящий словом на беседы, бывает кроток, и весь – дом любви».[177]
Старец чувствовал умиление, читая на воскресной вечерне акафист святому великомученику Георгию.[178] Когда старец не совершал Литургию, то стоял в стасидии на клиросе. Слушая канон на утрене, на каждом тропаре он осенял себя крестным знамением и делал поклон. Ему очень нравилось читать и петь. Отец Евфимий читал Псалтирь, каноны, часы, делая это медленно и чисто, без спешки. Когда на противоположном клиросе не оказывалось чтеца, он безропотно сам читал всё. Старец не придирался к монахам из-за их недостатков и никого не осуждал, но всегда был мирен и молчалив.
Поскольку в те годы зографская братия происходила из разных монастырей Болгарии, они не соблюдали строгий общежительный чин. Старец, если его об этом не просили, не вмешивался в их личную духовную жизнь. Он относился к братии с материнской любовью, однако в двух случаях был непреклонен: строго запрещал разговаривать в церкви и, если два брата находились между собой в ссоре – убеждал, чтобы до начала утрени они помирились.
Игумен следил за тем, чтобы богослужения совершались по чину и с благоговением, без сокращений. Однажды по ошибке уставщика на утрене забыли прочитать один из канонов Пресвятой Богородице. Несмотря на то, что отцу Евфимию очень хотелось спать, он вместо того, чтобы отдыхать после утрени, пошёл читать упущенный не по его вине канон. Вдвоём с одним из монахов они вычитали этот канон в приделе, посвящённом Пресвятой Богородице.
Да и как сон мог не бороть старца, который постоянно шёл с одного послушания на другое и спал совсем немного, а некоторые ночи не спал вообще? Часто случалось следующее: возвращаясь из Салоник, игумен, отслужив как седмичный иеромонах вечерню, шёл замешивать тесто и до поздней ночи выпекал просфоры. После этого он готовился к служению Божественной Литургии и, совсем не сомкнув глаз, направлялся в церковь. Естественно, что при таких трудах и бдениях старцу всегда хотелось спать. Однажды он перевозил на тракторе сено и, уснув за рулём, вместе с трактором упал в реку. Это был второй раз, когда явилась ему Пресвятая Богородица. Она спасла старца, так что у него не оказалось даже царапины, и предупредила: «Крайности ни к чему. Если бы Я не пришла, знаешь, что бы с тобой было?!»
Как-то раз после повечерия старец отправился перегонять ракию в келию, которая называется Патити́рия. Отец Евфимий трудился вместе с монастырскими работниками до самого рассвета. Со смирением отец игумен спросил эпитропа, придёт ли кто-нибудь из монахов, чтобы их заменить, но эпитроп рассудил, что пусть лучше останется сам игумен с рабочими, чтобы те не злоупотребили только что изготовленным продуктом. Около трёх часов ночи игумен Евфимий привёз ракию в монастырь и поместил сосуды в погреб, затем надел рясу, куколь и отправился в церковь. Пономарь, спускаясь стучать в монастырское било, видел это, и, когда кто-то из отцов осуждал игумена за то, что тот дремлет на службе (сам отец Евфимий на эти обвинения ничего не отвечал), вступался за него. Отцы, слыша эту историю, восхищались самоотречением и смирением старца.
В другой раз надо было срочно найти какой-то документ в монастырском архиве, игумен проискал его всю ночь, совсем не спал и нашёл его только под утро. На следующий день он отправился в монастырь Симонопетра, чтобы снять с найденного документа ксерокопию. Отцы этой обители предложили старцу отслужить Божественную Литургию, и он, с радостью приняв их предложение, стал готовиться к службе, проведя и следующую ночь без сна. Отец Евфимий совершал Божественную Литургию просто, смиренно и от сердца. Он служил безупречно и много молитв знал наизусть.
По отношению к каждому человеку старец проявлял любовь, не делая различий ни по национальности, ни по общественному статусу. Знавшие его люди – от полицейских в Зографе до членов Конституционного суда в Афинах – в один голос говорят о его смирении и любви. Например, господин Кириак Кескесиа́дис, много лет служивший в Зографе полицейским, вспоминал:
«Старец ни разу не отказался помочь полицейским или рабочим. Мы с ним дружили, и часто я приходил в игуменскую. Нередко во время разговора он клевал носом – он ведь ходил на все послушания и тянул на своих плечах все монастырские работы, и это при том, что у него не было помощников. На губах у старца всегда была улыбка, и ни на кого он никогда не раздражался.
Однажды я пошёл поохотиться в прилегающий к монастырю лес и оказался в густых зарослях, в расщелине у одного из потоков. Когда стемнело, я вдруг услышал, что кто-то приближается: трещали ветки и слышался шум. Это не был кабан, поскольку отсутствовал характерный для кабанов запах. Я посветил фонарём, крикнул и услышал, как треск стал подниматься вверх к дороге. Я подумал, что это может быть какой-нибудь преступник, и побежал за ним. Догнав его, я увидел, что это старец Евфимий. Он уже садился в машину. Я спросил его:
– Что же ты ничего не отвечал?
– Испугался, – ответил старец, – я ведь не знал, что это ты.
– А что же ты там искал внизу? – снова спросил я.
– Особую траву, чтобы положить её в бочки с вином. Я знал, что она там растёт, – ответил старец».
Зографский игумен отец Евфимий
Господин Георгий Сидеро́пулос, таможенный служащий, рассказал следующее:
«На Афонской Горе я служил с 1977 года. А с 1987 по 1992 год я служил в таможенном отделении монастыря Зограф. Перед тем как переехать в Зограф насовсем, я приезжал сюда как паломник и встречался со старцем. Я знал его как истинного монаха, человека молитвы. Он был игуменом, хотя его принимали за отшельника-аскета. Старец любил всех: и братию, и паломников, и рабочих, он часто сам прислуживал им на трапезе и в архондарике. Он всегда выглядел уставшим, но ни разу не отказался принять человека для исповеди или беседы. У него было много терпения и доброты, он никогда ни на что не жаловался.
Когда меня перевели в Зограф, здание, в котором размещался таможенный пост, было в ужасном состоянии. Старец проявил о нас заботу и просил потерпеть, одновременно присылая нам монастырских рабочих, чтобы они производили необходимые работы. Я видел, что он трудится везде: в церкви, в архондарике, в саду и огороде. Когда была необходимость, он даже садился за руль автомобиля, чтобы перевезти к пристани паломников или братию.
Однажды мы обсуждали, где взять рыбу к приближавшемуся престольному празднику монастыря. Я предложил старцу выехать в Салоники и купить рыбу там, однако он попросил меня забросить в море сети. В тот вечер мы поймали 80 килограммов рыбы, которой хватило на праздничную трапезу.
Как-то зимой был сильный снегопад, и снега навалило больше метра. Паломники, которые находились в монастыре, были обеспокоены, как они попадут домой. Старец сказал: “Расчистим тропинку”, – и первый с лопатой стал раскидывать снег, за ним последовали и другие отцы. Так мы расчистили тропинку, по которой паломники смогли дойти до пристани.[179]
Когда я приходил к старцу Евфимию в игуменскую, то видел, что для отдыха он не ложился на кровать, а дремал, сидя на стуле. Я спросил его:
– Почему бы тебе не прилечь поспать?
Поделиться книгой: