О чем молчат мертвые

Но даже эта возможность бледнела по сравнению с перспективой провести субботний день в «Секьюрити-сквер», месте, совершенно новом для Хизер. Последние несколько лет Санни боролась за возможность раз в месяц проводить там целый день с друзьями. Ради этого она даже стала подрабатывать няней за семьдесят пять центов в час. Хизер тоже надеялась начать работать, как только ей исполнится двенадцать, то есть на следующей неделе. Старшая сестра часто жаловалась, что ей годами приходилось добиваться определенных привилегий, тогда как младшая получала все гораздо скорее. Ну и что с того? Такова цена прогресса. Хизер не могла вспомнить, где именно услышала эту фразу, поэтому стала выдавать ее за свою собственную. С прогрессом не поспоришь. Если только это не стройка нового шоссе через парк – здесь, конечно, другое дело. Но это все потому, что там живут олени и другие дикие звери. Там была природа – а она куда важнее прогресса.

– Ты можешь пойти сегодня в молл, если возьмешь с собой сестру, – повторил отец, – или оставайся с ней дома. Выбирай.

– А если я останусь дома с Хизер, вы мне заплатите, как за услуги няни? – спросила Санни.

– Члены семьи не берут деньги за помощь друг другу, – ответил глава семейства. – Ты получаешь деньги на карманные расходы вовсе не за выполнение домашних обязанностей. Ты получаешь карманные деньги, потому что мы с твоей мамой понимаем, что тебе нужные личные средства, пусть мы и не всегда одобряем вещи, которые ты покупаешь. Семья – это монолитный организм, работающий как единое целое. Так что нет, ты не получишь денег за то, что будешь сидеть с младшей сестрой. Но я оплачу проезд на автобусе за вас обеих, если вы все-таки решите поехать в молл.

– Офигеть просто! – пробормотала Санни, нарезая ножиком блины.

– Что вы сказали, юная леди? – угрожающим тоном переспросил отец.

– Ничего. Мы с Хизер поедем в молл.

Младшая из сестер была просто в восторге. Отец оплатит проезд! Теперь у нее были дополнительные тридцать пять центов. Небольшая сумма, но это были ее личные тридцать пять центов, которые она могла не тратить, а значит, их можно было положить в копилку. Хизер умела копить, или, как называл это отец, мышковать деньги – он этого не одобрял, но ей было все равно. Уже тридцать девять долларов хранилось у нее в металлической коробке, перевязанной резиночками одной только ей известным образом, так что она сразу бы поняла, если бы кто-то попытался растащить ее запасы. Но Хизер не будет брать эти деньги с собой сегодня, потому что боится, что не сможет избежать соблазна все потратить. Нет, она сначала сравнит цены, узнает, нет ли где распродаж, и только приняв взвешенное решение, стоит ли покупать ту или иную вещь, вернется в магазин с накопленными деньгами. Она никогда не тратила деньги бездумно, как ее сестра. Та, например, прошлой осенью купила вязаный свитер бежевого цвета с красными карманами. После первой же стирки он полинял и покрылся красными пятнами. Санни купила его на какой-то распродаже, так что возврату он не подлежал. Она бы потеряла одиннадцать долларов, если бы мама не пошла с ней в магазин и не устроила там разнос. Санни было так стыдно, что она даже забыла поблагодарить продавца.

Отец поставил тарелки в раковину и, насвистывая, вышел из кухни. В тот день он был веселым, гораздо веселее обычного. Испек блинчики и даже посыпал их шоколадкой стружкой – настоящей шоколадной стружкой, а не какао, которое он обычно использовал. Больше того, он позволил Хизер выбрать радиостанцию на свой вкус. И хотя Санни посмеялась над ее выбором, та знала, что именно эту станцию сестра слушает поздно ночью у себя в комнате. Хизер вообще многое знала о Санни и о том, что творится в ее комнате. Она считала своим долгом следить за старшей сестрой, и это была еще одна причина, почему ей нравилось оставаться одной дома. Именно в такое время Хизер и нашла вчера в ящике стола Санни расписание автобусов, в котором было отмечено время рейсов пятнадцатого маршрута.

На самом деле Хизер искала дневник сестры, маленькую книжку из марокканской кожи с настоящим замком. Но не так уж трудно было догадаться, как открыть его без ключа. Ей удалось добраться до дневника Санни всего раз, около полугода назад, и он оказался ужасно скучным. Прочитав его, младшая сестра почувстволвала искреннюю жалость к старшей. Жизнь Хизер была намного более увлекательной. Наверное, у людей, которые живут интересной жизнью, нет времени вести дневник. Но Санни однажды обманула ее, навязав разговор об одной из записанных ею историй, – так она хотела доказать, что Хизер не могла знать, что именно произошло в школьном автобусе, если только не прочла ее дневник. У Хизер тогда были большие неприятности, хотя она и не могла понять почему. Если семья – это единое целое, то почему тогда Санни можно прятать от всех свои мысли?

– Просто Хизер восхищается своей старшей сестрой, – объясняла мама Санни. – Она хочет быть похожей на тебя, хочет делать все, что делаешь ты. Все младшие сестры так растут.

«Чепуха!» – хотела возразить Хизер. Если она и захочет брать пример с кого-нибудь, то точно не с Санни. Та уже почти доросла до старшей школы, а у нее до сих пор не было парня – а у Хизер, можно сказать, был. Когда они ходили всем классом в поход, Джейми Альтман всегда был рядом с ней и всегда составлял ей пару, когда учитель просил их разделиться по двое. А на День святого Валентина он даже подарил ей коробку конфет, правда, маленькую – там было всего четыре конфеты и ни одной с орешками, но Хизер была единственной из всех шестиклассниц, кто получил подарок от мальчика, так что разговоров об этом было довольно много. У младшей сестры точно не было необходимости брать пример со старшей.

Она развернула утреннюю газету и начала читать свой гороскоп. Надо же, всего через пять дней появится гороскоп специально для нее! Ну то есть для нее и всех остальных, кто родился третьего апреля. Она уже с нетерпением ждала, когда сможет его прочитать. А еще через неделю в «Вествью Лэйнс» намечалась вечеринка, где можно было поиграть в боулинг и попробовать различную выпечку – даже шоколадный торт с белой глазурью и синими розочками. Может, стоит прикупить что-нибудь из одежды. Хотя нет, не сегодня. Но она возьмет с собой в молл новую сумочку – заранее полученный подарок из отцовского магазина. На самом деле это был целый набор сумочек, которые пристегивались к деревянной ручке и, таким образом, их можно было подбирать под разные наряды. Пока Хизер остановила свой выбор на трех сумочках – джинсовой с красным зигзагом, хлопчатобумажной в шотландскую клетку и еще одной с огромными оранжевыми цветами. Отец не планировал их заказывать, но мама заметила, как внимательно младшая дочь разглядывала образцы, и уговорила его включить их в заказ, который он сделал еще в феврале. Этой весной они, безусловно, стали самым продаваемым товаром в его магазине, но это, похоже, сделало отца только еще более ворчливым.

– Что за ерунда! – говорил он. – Да через год их уже никто и носить-то не будет!

«Ну, конечно», – думала Хизер. Через год появятся еще какие-нибудь классные вещи, которые так и будут уговаривать их купить, и отец должен этому радоваться. Даже в свои одиннадцать она понимала, что было бы невозможно успешно вести дела, если бы вещи из года в год не входили и не выходили из моды.

* * *

Санни, расстроенная почти до слез, молча наблюдала, как отец вышел из кухни. Он был таким странным все утро: испек блины, разрешил Хизер слушать Дабл-ю-Си-Би-Эм, сам подпевал и даже комментировал некоторые песни.

– А эта мне нравится, – говорил он про каждую. – Девица…

– Минни Риппертон, – вставила Хизер.

– Ее голос звучит словно пташка поет, вам не кажется? – Глава семьи пытался подражать изящным мелизмам, и младшая дочь смеялась над его жалкими попытками, а Санни это просто смущало. Отец не должен знать такие песни, как «Люблю тебя», и уж тем более напевать их. Кроме того, он был самым настоящим вруном. Ему не нравилась ни одна из этих песен. То, что песня входила в топ-40 самых популярных композиций – да и вообще любая популярность, будь то музыка, кино, телепередача или мода, – сразу же, по мнению отца, означала исключение из списка серьезных вещей. В наушниках у него в кабинете всегда играл либо джаз, либо Боб Дилан, либо группа «Грейтфул Дэд», чьи песни казались его старшей дочери такими же бесформенными и бессмысленными, как джазовые композиции. Санни чувствовала себя весьма неловко, пока они все вместе слушали радио. Казалось, будто отец с сестрой читают у нее на глазах ее же собственный дневник. Казалось, будто они знают, о чем она думала по ночам, отправляясь в постель с наушниками в ушах. Ее вкусы менялись, но определенные любовные песни нравились ей до сих пор: «Ты так прекрасна», «Поэт», «Мои глаза тебя обожали». Ерзая на стуле и продолжая нарезать блинчики на еще более мелкие кусочки, она все ждала того момента, когда можно будет наконец выключить радио.

Затем заиграл Ринго Старр со своей «Нет-нет», и отец просто добил старшую дочку, сказав:

– Терпение человека не бесконечно. Когда я думаю о…

– О чем, папочка? – подыгрывая ему, спросила Хизер.

– А ладно, ни о чем. Какие планы на сегодня у моих девочек?

Именно тогда младшая дочь и сказала, что Санни собирается ехать в молл. Она сообщила это писклявым детским голоском, хотя давно уже его переросла. Когда Хизер выпрашивала что-либо для себя – например, разрешение съездить за покупками в Вудлон на велосипеде, – она разговаривала нормально, но когда ей нужно было выдать сестру, пользовалась своим тонким девчоночьим голоском. Маму это частенько умиляло. Санни, бывало, слышала, как та говорила кому-то по телефону, что Хизер в свои одиннадцать соображает на все сорок. Старшая дочь с нетерпением ждала, когда она назовет ее относительный возраст, но мама об этом больше не заговаривала.

Поставив свою тарелку в раковину рядом с тарелкой отца, она пыталась придумать оправдание, чтобы не мыть их сейчас, но знала, что это будет нечестно по отношению к матери, которой в конце рабочего дня придется еще и отмывать гору грязной посуды. Отцу и в голову никогда не приходило помыть посуду самому, но, по крайней мере, по сравнению с другими отцами он был не особо строгим. Соседские дети называли его хиппи из-за магазинчика, волос и бледно-голубого автобуса марки «Фольксваген». И хотя отец готовил – правда, по настроению – и говорил, что «поддерживает решение жены работать риэлтором в агентстве», к некоторым домашним обязанностям он не прикладывал руку ни разу в жизни.

«Если бы он сам мыл каждый день посуду, – думала Санни, соскребая остатки блинов в мусорное ведро, – он бы не был так категорично настроен против посудомоечных машин». Она показывала ему рекламу портативных моделей и объясняла, что их можно убрать в чулан, когда в них нет необходимости, но отец говорил, что это пустая трата денег, а также воды и электричества. Между тем он продолжал модернизировать свою стереосистему, которая стояла в гостиной. Санни часто жаловалась на музыку и просила его уйти с ней в кабинет, но он напоминал ей, что его кабинет был местом созерцания, местом, где он совершал утренний и вечерний ритуалы, известные как Агнихотра, часть культа пяти священных огней. По словам отца, это было не религией, а кое-чем получше.

– Ты что, шпионила за мной? – спросила Санни сестру. Хизер в это время напевала про себя какую-то песенку и накручивала на палец прядь волос, радуясь чему-то своему. Мама часто говорила, что им бы поменяться именами, что Хизер всегда весела и счастлива, а Санни колючая, как кактус. – Откуда ты узнала, что я еду в молл?

– Ты оставила на столе расписание, и там было подчеркнуто время отправления автобуса, – ответила младшая сестра.

– Что ты делала в моей комнате? Ты же знаешь, что тебе туда нельзя.

– Искала свою расческу. Ты ее всегда берешь и не возвращаешь.

– Неправда.

– Неважно. – Хизер беспечно пожала плечами. – Я просто увидела расписание и догадалась.

– Как только приедем туда, я иду по своим делам, а ты по своим. И не надо виться вокруг меня, хорошо?

– Больно надо. Ты только и делаешь, что торчишь в магазинчике «Зингер» и листаешь там книги с выкройками, а все из-за того, что в прошлом году тебя выгнали с уроков по домоводству.

– Просто там все машинки уже были старые, считай, сколько детей ими пользовалось. Иголки постоянно ломались… – Это оправдание придумала для Санни мама, и теперь она с радостью его повторяла. Она бы не отказалась найти оправдания своей неуспеваемости и по другим предметам. Чрезмерная мечтательность – вот самый безобидный аргумент, который смогли подыскать ее родители. А классный руководитель заключил, что она просто мало старается. – Между прочим, платье, которое мы сшили вместе с мамой, получилось что надо.

Хизер понимающе посмотрела на сестру. В принципе, платье действительно было сшито хорошо, Санни успешно справилась даже с самыми каверзными моментами – например, сделала нагрудную вытачку и нарезала материал, не нарушив узор. Но Хизер, похоже, родилась со знанием того, что было неведомо ее сестре. Хизер ни за что не выбрала бы грубую, чуть ли не парусиновую ткань с узором из кукурузных початков. Неудивительно, что Санни дразнили все кому не лень. Кукурузница, дерёвня! Впрочем, этим утром она выглядела нарядно: волосы были стянуты в два тугих хвостика, перевязанных зелеными ленточками, словно пучки соломы, стянутые зелеными стебельками травы. Даже мама подумала, что ее старшая дочь выглядит чудесно. Но позже, едва ступив в автобус, еще до выкриков вроде «Деревенщина!» и «Кукурузница!», Санни поняла, что совершила еще одну ошибку, надев это платье. Не помогла и изящная вытачка, благодаря которой ткань стягивала грудь, – у девушки, в общем-то, ее и не было.

– В любом случае, в молле ты не будешь увиваться за мной, – заявила Санни. – Папа сказал, что заберет нас в пять. Встретимся без десяти, у магазинчика, где продают карамельную кукурузу.

– А ты мне купишь хоть одну? – спросила младшая сестра.

– Что? Да, конечно. Кукурузу или мороженое в «Баскин Роббинс», что захочешь. Я даже дам тебе пять долларов, если только ты оставишь меня в покое.

– Целых пять долларов?

Хизер обожала деньги – деньги и вещи, – но ненавидела, когда надо было тратить первое, чтобы купить второе. Санни знала, что родителей очень беспокоила эта ее черта. Они пытались свести все к шутке, называли младшую дочку маленькой сорокой, которая, как только увидит что-нибудь новое и блестящее, сразу же тащит это в свое гнездо. Но в семье Бетани не было так принято, поэтому родители действительно переживали на этот счет. «Казалось, все вокруг ее пленит, неважно, кто иль что», – мрачно цитировал отец какую-то поэму о герцогине.

– Да, и тебе вообще не придется трогать свои сбережения, – пообещала Санни.

«И в таком случае, – подумала она про себя, – ты не станешь открывать свою металлическую коробку и не заметишь, что мне пришлось одолжить у тебя немного денег. Так что те пять долларов, что я тебе дам, на самом деле твои». Не только Хизер шарила по чужим комнатам и совала свой нос куда не следует. Санни даже разобралась, как именно сестра располагает свои специальные резиночки на коробке.

Ну ничего, зато будет знать, как шпионить за старшей сестрой.

Глава 7

В номере мотеля был торговый автомат – прямо в самом номере, а не где-нибудь на этаже или в холле. Мириам стояла, склонившись перед ним, нажимала на кнопки и совала пальцы в монетоприемник, как ребенок. Обертки шоколадных батончиков уже немного поблекли. Учитывая, что средняя шоколадка стоила там семьдесят пять центов, в то время как в автомате, что стоял в вестибюле здания, точно такую же можно было купить за тридцать пять, а в продуктовом через дорогу и того дешевле, прошло, должно быть, немало времени с тех пор, как кто-то решился опробовать преимущества внутрикомнатного автомата. Несмотря на это Санни и Хизер наверняка бы обрадовались такому аппарату – столько запрещенных сладостей, забитых в одну серебристую коробку. Различные конфеты по заоблачным ценам, которые можно было заполучить одним нажатием кнопки. Если бы они хоть раз остановились в таком мотеле – что само по себе было маловероятно, учитывая, что Дэйв предпочитал ночевать в кемпингах, «реальных местах», как он их называл, которые заодно были «дешевыми местами», – девочки умоляли бы дать им пару долларов, чтобы покормить автомат, а Дэйв стал бы ворчать о пустой трате денег. Мириам наверняка бы сломалась под натиском их просьб, а он бы, в свою очередь, начал увещевать, что она их балует и что родители должны работать единым фронтом, так что остаток вечера, несомненно, прошел бы в холодном молчании.

Что еще могло произойти во время этого воображаемого пребывания в мотеле, который был менее чем в пяти милях от их дома? Они бы, как обычно, смотрели телевизор, по очереди выбирая каналы, а затем выключили бы его и стали читать допоздна. Если бы в номере было радио, Дэйв настроил бы его на какую-нибудь джазовую станцию или на вечернее шоу мистера Харли. Мириам представила, как они ищут здесь убежище во время стихийного бедствия вроде урагана Агнес, что прошел три года назад, когда они некоторое время просидели на Алгонкин-лейн из-за поднявшегося уровня воды. Тогда это казалось целым приключением. Электричества не было, и приходилось читать в свете фонарика и слушать новости по переносному радио Дэйва. Мириам даже немного расстроилась, когда уровень воды спал и снова включили электроэнергию.

Ключ повернулся в замке, и она вздрогнула. Но это был всего лишь Джефф – в руках он держал ведерко со льдом.

– Галло, – сказал он, и она сначала подумала, что это какое-то странное приветствие, и только через секунду поняла, что это сорт вина, которое он принес.

– Придется подождать, пока остынет, – добавил он.

– Угу, – ответила Мириам, хотя и знала способ, как ускорить этот процесс. Нужно положить бутылку в ведерко со льдом и крутить ее там по часовой стрелке сто раз, причем ровно сто, и вуаля – холодное вино. Именно в один из таких моментов, когда Мириам осознала, что вот уже несколько минут стоит и размешивает бутылкой вина лед в ведерке, она решила, что действительно стоит подыскать себе работу. Да, им нужны были деньги, даже очень, но эта проблема была для нее не так насущна, как перспектива превратиться в затюканную домохозяйку, которая сдувает пылинки с детей, пока они обедают после школы и пересказывают все, что произошло с ними за день.

Джефф подошел к ней поближе и взял ее за подбородок. Его рука все еще была холодной после ведерка со льдом, но Мириам даже не вздрогнула и не отшатнулась. Во время поцелуя они больно стукнулись зубами, так что им пришлось немного изменить положение губ, словно они никогда не целовались прежде. Забавно, им удавалось так грациозно заниматься любовью в различных тесных и неудобных местах – в офисном чулане, в общественном туалете, на заднем сиденье его маленького спортивного авто, – зато теперь, когда им было где развернуться, они оказались поразительно неуклюжими.

Мириам хотела забыться, просто отдавшись Джеффу, – и все пошло как по маслу. Это был уже их седьмой раз, но она до сих пор удивлялась, насколько это было здо́рово. Секс с Дэйвом всегда выходил немного мрачноватым, словно он пытался доказать свои феминистские взгляды, сделав его безрадостным для них обоих, засыпая ее тонной серьезных вопросов. Эдакий философский акт любви, думала она про себя. «Что ты чувствуешь? Что, если я сделаю вот так? А если я войду под таким углом?» Если бы она попыталась объяснить это своим подружкам – которых у нее на самом деле и не было, – они бы подумали, что она слишком придирчива и неблагодарна. А Мириам вряд ли смогла бы донести до них, что Дэйв только делает вид, будто его заботит, чтобы ей было хорошо, а в действительности просто пытался сделать все, чтобы она не получила никакого удовольствия. Ему, казалось, всегда было ее немного жаль, а себя он считал подарком, дарованным этой бедной девочке с севера, которую он приютил.

Джефф перевернул ее, и она вцепилась в изголовье привинченной к полу кровати. Он крепко обхватил ее и вошел сзади. В этом для Мириам не было ничего нового – Дэйв тоже старательно изучал «Камасутру», – но Джефф был молчалив, а его действия преисполнены уверенности, и это было для нее в новинку. По словам Дэйва, так уж сложилось физиологически – да, Дэйв всегда объяснял ей ее собственную анатомию, – что она не может испытывать оргазм, однако с Джеффом это происходило регулярно. Правда, не сейчас. По крайней мере, не прямо сейчас. Впереди у них был целый день, поэтому они не торопились. Или старались не торопиться.

Когда Мириам только устроилась на работу, она и не думала о любовных романах на стороне или даже о безобидном флирте. Нет, секс был для нее не особо важен, по крайней мере, так она думала, выходя замуж за Дэйва. Ее сексуальный опыт был на тот момент несколько ограничен – так диктовали нравы того времени. Хотя, скорее, даже не столько нравы, сколько возможные результаты: средств защиты было не так много, а растить детей в одиночку было не так просто. И все же, когда Мириам познакомилась с Дэйвом, она уже не была девственницей. Ради бога нет, ей ведь было двадцать два, и у нее уже были отношения с парнем из колледжа, и у них в этом плане все было просто замечательно. Умопомрачительный секс, как говорят теперь, но ее ум действительно помрачился после того, как жених внезапно исчез, ничего ей не объяснив и осуществив тем самым суровые пророчества ее матери насчет коровы и молока задаром.

Врачи сказали, что у нее случился нервный срыв, и Мириам всегда считала, что этот термин идеально отражал происходящее. Вся ее нервная система словно в один миг перестала функционировать. Ее будто парализовало, а все основные функции организма, ответственные за сон, питание и естественную нужду, дали сбой. Первую неделю она могла спать не больше четырех часов в сутки и почти ничего не ела. Вторую поднималась с постели, только чтобы набрать себе тонну еды, причем тянуло ее на странные сочетания, будто она была беременна: тесто для шоколадного печенья, яйцо всмятку с мороженым, морковь с патокой… В конце концов она бросила учебу и вернулась домой в Оттаву. Родители расценивали все ее проблемы как прямое следствие несерьезного обращения не столько по отношению к молодому человеку, который им, кстати, даже нравился, сколько к самим Соединенным Штатам. Они почему-то не одобряли решение Мириам учиться там. Скорее всего, они просто подозревали, что это был первый шаг в ее плане покинуть Канаду, а за компанию и родительский дом.

Джефф повалил Мириам на кровать. Он не сказал ни слова после своего «Придется подождать, пока остынет» и даже ни разу не застонал. Затем он перевернул ее, причем так ловко и быстро, будто она была блином на сковородке, и спрятал лицо между ее ног. Мириам этого немного стеснялась и в этом тоже винила Дэйва. «Ты ведь еврейка, верно? – спросил Дэйв после того, как они в первый раз это попробовали. – Ну, в смысле, ты не соблюдаешь всякие ритуалы, но это ведь часть твоей культуры, да?» Пораженная его словами, она смогла только кивнуть. «Так вот, от миквы[11] есть своя польза. Мне, конечно, многое в вашей религии не нравится, но омовение после менструации никому не повредит».

В Дэйве до сих пор сохранились пережитки антисемитизма, хотя он всегда настаивал на том, что его предубеждения связаны не с религией, а с делением общества на классы. Якобы такова реакция бедняка, оказавшегося в районе, где жили одни богачи. После этих слов Мириам, конечно, не стала купаться в молоке, но превратилась в заядлую потребительницу различных спреев и других средств женской гигиены. Затем она прочитала статью, в которой говорилось, что вся эта индустрия – сплошной бред, еще один маркетинговый ход, предлагающий решить проблему, которой не существует. Тем не менее она так и не оправилась от мысли, что у нее был ржавый и металлический вкус крови. Но даже если и так, Джеффа это явно не волновало. Он, как оказалось, был воплощением всего, что ненавидел Дэйв: зажиточный житель Пайксвилля, член еврейской общины, обладатель загородного дома и трех избалованных, непослушных детей. И это была не шутка. Мириам виделась с его детьми в офисе: они были просто отвратительны. Но она выбрала Джеффа не из-за того, что в нем так точно было подобрано все ненавистное Дэйву. Она выбрала его – если подобное решение вообще можно назвать выбором – потому, что он сам подошел к ней, и потому, что он хотел ее, а ей оказалось настолько приятно быть желанной, что она даже не смогла представить, как сказать ему «нет».

Сегодняшняя встреча с ним была рискованной. Их супруги ведь не идиоты! По крайней мере, ее муж не идиот. Завтра, когда Дэйв развернет воскресную газету, он может заметить отсутствие колонки с объявлениями о продаже недвижимости. Пасха ведь уже была, и ему может показаться интересным, зачем это Мириам поехала на работу в выходной, когда там и делать-то нечего. Вообще весь их роман с Джеффом был рискованным, потому что оба они не хотели разрушать свои отношения с супругами или, того хуже, разводиться. Джефф-то уж точно этого не хотел. А Мириам не знала, чего хочет, не знала, что делать.

Джефф уже начинал терять терпение. Обычно она делала все быстро, пожалуй, слишком быстро, но сегодня не могла удержать своих мыслей. И если бы Мириам не возбудилась, ее любовник мог отбросить вежливость и отправиться в погоню за собственным удовольствием. Она попыталась сосредоточиться на себе, двигаясь в такт его языку. Еще немного – и она наконец дошла до финала. Оргазмы с Джеффом напоминали ей рекламу с Эллой Фицджеральд. Она словно вибрировала от напряжения, пока в конце концов не сломалась. Теперь она была абсолютно беспомощна, не могла даже пошевелиться, но Джефф привык к этому. Он уложил ее, будто тряпичную куклу, так, как ему было надо, и почти насильственно приступил к делу, пока тоже не кончил.

Что теперь? Обычно они просто одевались – точнее, надевали то, что успели снять, – и возвращались к работе либо ехали домой. В общем, каждый продолжал жить собственной жизнью.

Джефф вынул бутылку вина из пластмассового ведерка.

– Нет штопора, – сказал он, удивившись собственному просчету.

Небрежно, словно делая это уже не в первый раз, он отбил горлышко о край раковины и наполнил два стакана, параллельно вылавливая осколки стекла.

– Мне понравилось трахать тебя в постели, – улыбнулся Джефф.

– Наш самый первый раз тоже был в постели, – заметила Мириам.

– Это не считается.

«Почему нет?» – подумала женщина, но задавать этот вопрос вслух не стала. Их первый раз был в доме клиента, и нарушение чужой собственности, которую им доверили, казалось более вопиющим, чем сама измена. Когда Джефф попросил ее подойти посмотреть новое предложение о продаже дома, она знала, что они займутся сексом, но решила прикинуться наивной. «Женщина всегда задает темп», – завуалированно говорила мама Мириам, пытаясь добраться до причины нервного срыва дочери. Мириам нравилось делать вид, будто Джефф полностью контролирует ситуацию, причем так же просто, как контролирует ее тело в постели. Рядом с ним она чувствовала себя легкой, как перышко, чувствовала себя почти ребенком. С возрастом она не набирала вес, но годы все равно действовали на фигуру не лучшим образом. Она игнорировала этот факт, пока не стала обращать внимание на фигуры дочек – невероятно стройные, с узкими бедрами. Их обеих, казалось, можно было сломать пополам, будто спички.

– И что теперь? – спросила Мириам.

– Теперь, в смысле здесь и сейчас? – переспросил Джефф. – Или теперь, в смысле завтра, через неделю, через месяц?

Женщина замешкалась:

– И то, и другое.

– Начнем с того, что сегодня мы еще раз займемся сексом. Может быть, дважды, если повезет. А завтра, пока ты празднуешь в церкви якобы воскрешение Христа…

– Я не хожу в церковь.

– Мне казалось…

– Он не просил меня принимать его веру. Более того, он не хочет, чтобы девочки росли в какой-либо из существующих религий. Максимум несколько несветских традиций, вроде рождественской елки и корзинок с пасхальными яйцами.

Мириам только что нарушила негласное правило, упомянув своих детей, и в комнате повисло неловкое молчание. Она не знала, как поднять тему, которую ей действительно хотелось обсудить. Как мы со всем этим покончим? Если мы встречаемся только ради секса, получится ли у нас разорвать отношения взаимным и безболезненным для обоих способом? Буду ли я скучать по тебе, пока ты будешь искать себе новое увлечение? Или наоборот? Как обычно заканчиваются подобные интрижки?

Позже Мириам поняла, что их интрижка закончилась в тот самый момент, причем самым банальным и решительным образом. Наверное, так было всегда. Над Хиросимой взорвалась ядерная бомба, и люди, которые в то время шли домой из чужих постелей, со страхом увидели грибовидное облако в небе, а через секунду погибли. Цунами смывали с лица земли тайных любовников, поезда увозили прелюбодеев в Освенцим, хоть и не измена была тому причиной, но все же…

Тем не менее это стало частью ее – моментом, к которому она еще не раз мысленно возвращалась. Если в будущем Мириам попыталась бы вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя по-настоящему счастливой, ей пришло бы в голову это теплое вино с осколками стекла и пыльный торговый автомат.

Глава 8

Автобусная остановка на Форест-Парк-авеню была ей более чем знакома. Санни садилась на ней в автобус каждый день, когда ехала в школу, – уже почти три года. Но сегодня она рассматривала ее так внимательно, словно увидела впервые. Остановка выполняла самую обычную задачу – защищала пассажиров от дождя и холода, пока те ждали свой автобус, однако кто-то удосужился покрасить ее так, что она выглядела почти красиво. Крыша была грязно-зеленого цвета – мама хотела покрасить дом в такой же оттенок, но отец сказал, что цвет слишком темный, а он, как человек, близкий к искусству, всегда выигрывал в подобных спорах. Стены остановки были сложены из бледно-бежевого кирпича, а скамейка внутри остановки – такого же цвета, как крыша.

Местные мальчишки, неравнодушные ко всем аккуратным и чистым постройкам, изрисовали все стены грубыми граффити. Потом кто-то, похоже, пытался их отмыть, но несколько наиболее упрямых ругательств и рисунков не пожелали так просто сдаваться. Хизер мрачно посмотрела на них.

– Они когда-нибудь… – начала она.

– Нет, – резко оборвала ее Санни. – Они ко мне больше не лезут.

– Правда? – Голос младшей из сестер звучал так, словно ей было почти жаль старшую.

– Эти ребята не любят меня после той истории с автобусом.

– Но они ведь не здесь живут, – заметила Хизер. – А эти граффити нарисовали те, кто живет в этом районе, разве нет?

– Но я здесь единственная, кто ходит в Рок-Глен. А все остальные младше или старше меня, причем намного. В этом-то и была вся проблема, помнишь? «За нами правда, но за ними сила». Побеждают те, кого больше.

Устав от этой семейной истории, не имевшей к ней никакого отношения, Хизер села на скамейку, раскрыла сумочку и принялась изучать ее содержимое, напевая что-то себе под нос. Автобус должен был прийти не раньше чем через пятнадцать минут, но Санни решила выйти пораньше, чтобы случайно не опоздать на него.

Битва за маршрут школьного автобуса стала для Санни первым столкновением с вопиющей несправедливостью, уроком о том, что деньги порой имеют больший вес, чем здравый смысл. Большинство учеников школы Рок-Глен жили далеко от Форест-Парк-авеню, в нескольких кварталах оттуда, на Гаррисон-бульвар. Они могли выбрать абсолютно любую школу, но во всех тех, что были поблизости, учились только негры, так что родители выбирали для своих чад Рок Глен на самом юго-западе города, куда ходили в основном белые. Эти же родители наняли на свои деньги частный автобус. Остановка Санни, крошечный комплекс на Форест-Парк-авеню, была последней остановкой утром, по дороге в школу, и первой – днем, на обратном пути. И два года это всех устраивало. Но потом почему-то перестало.

Прошлым летом родители тех, кто жил дальше всех от школы, начали жаловаться, что их дети приезжали бы домой гораздо раньше, если бы автобус не заезжал на Форест-Парк-авеню за Санни. «Почему из-за нее одной должны страдать все остальные?» – говорили они и грозились найти другую автобусную компанию, а на этом автобусе пусть Санни катается сама. Ее родители были потрясены этим, но не смогли ничего поделать. Если они хотели продолжать пользоваться услугами данного маршрута – а они хотели, учитывая, что и мать, и отец работали, – им пришлось пойти на компромисс: маршрут изменили только во второй половине дня. Так что теперь Санни каждый день смотрела, как пролетает за окном ее район, пока автобус стремительно мчится вперед, чтобы высадить школьников в обратном порядке, и только затем возвращается на Форест-Парк-авеню. Учитывая, что их семьи победили в этом противостоянии, другие ребята должны были успокоиться, но Санни вскоре поняла, что все не так просто. Они невзлюбили ее больше, чем когда-либо, потому что ее отец с матерью чуть ли не называли их родителей расистами. «Любительница ниггеров, – шипел на нее какой-то старшеклассник. – Ты и твои родители – любители ниггеров!» Она не понимала, что в этом плохого, но слова его звучали очень оскорбительно.

На общественный же транспорт, в отличие от частных компаний, не повлияешь. Если поездка до «Секьюрити-сквер» занимает двадцать пять минут, включая остановки, значит, ровно столько же потребуется и на обратную дорогу. Общественный транспорт эгалитарен – этому слову Санни научилась у отца, и оно ей очень нравилось, так как напоминало фильм «Три мушкетера» с Майклом Йорком в главной роли. После перехода в старшую школу она планировала пересесть на общественный транспорт и пользоваться бесплатными купонами на проезд, которые будут ей ежемесячно выдавать. Чтобы подготовить ее к этому, родители стали отпускать ее одну в центр города, на Говард-стрит, и в крупные торговые центры. Именно так она и пришла к мысли, что может поехать в «Секьюрити-сквер» и никому об этом не сказать. В общем, Санни уже была сыта по горло автобусными остановками.

Но Хизер почти не ездила на автобусах, поэтому взволнованно подскочила с деревянной скамейки, держа в одной руке деньги на проезд, а другой крепко прижимая к себе свою новую сумочку. У Санни тоже была сумочка из отцовского магазина, плетенная в стиле макраме, но они получали все эти вещи не бесплатно, что бы там ни думали их сверстники. Если только это был не подарок, как в случае с сумочкой Хизер, то им приходилось оплачивать полную стоимость покупки, так как отец говорил, что рентабельность и халява – вещи несовместимые. Это слово, «рентабельность», всегда почему-то напоминало Санни о ее уроках машинописи в школе, на которых она получала ужасные оценки. Просто она всегда проваливала задания, когда нужно было печатать на время. Она делала так много ошибок, что, когда время заканчивалось, оставалась с отрицательным счетом. А в целом она печатала очень хорошо.

Санни все задавалась вопросом, зачем родители отправили ее на этот факультативный курс. Возможно, они считали, что в будущем она будет зарабатывать этим на жизнь? В шестом классе, после того как почти всех ее друзей поместили в список «отличников школы Рок-Глен», а она так и оставалась всего лишь «хорошисткой», Санни начала переживать, что все ее будущее пошло под откос, пока она не обращала внимания на уже потерянные возможности, о которых раньше даже и не думала. Когда она была маленькой, дедушка с бабушкой подарили ей набор медсестры, а Хизер получила набор врача. Набор медсестры тогда казался куда лучше, потому что на пластиковой коробке была нарисована симпатичная девочка, а на наборе доктора – мальчик. Из-за этого Санни часто подсмеивалась над сестрой: «Ты мальчик, ты мальчик!» Но, может быть, было бы лучше стать врачом? Или, по крайней мере, говорить людям, что ты могла бы им стать? Отец говорил, что они могут стать кем захотят, но Санни сомневалась, что он действительно в это верил.

Хизер, разумеется, сразу же попадет в список отличников, как только поступит в Рок-Глен в следующем году. Конечно, всякое может быть, но все же Санни была в этом уверена. Ее сестра станет отличницей и со всеми пятерками, скорее всего, пропустит один год и поступит в старшую школу еще в девятом классе вместо десятого. Дело не в том, что Хизер умнее Санни. Мама говорила, что если верить результатам теста на коэффициент интеллекта, то они обе очень умные, почти гении. Просто Хизер хорошо училась. Как какой-нибудь игрок в бейсбол, она понимала, что нужно следовать правилам, тогда как Санни допускала много ошибок, изо всех сил стараясь проявлять изобретательность и отличаться от других.

Пятерки и механическая память – вот те самые ценности, которые исповедовали ее родители, и Санни явно не оправдала их ожиданий, когда не дотянула до отличницы. Не потому ли она так злилась на них все это время? Мама смеялась и говорила, что это просто такой период в ее жизни и что он скоро пройдет, а отец вел с ней по этому поводу длинные дискуссии, но это были «рациональные» дискуссии, которые только еще больше выводили ее из себя. Недавно Санни намеренно начала критиковать политику, самое дорогое для отца, но он по-прежнему оставался невероятно спокойным, разговаривая с ней, как с маленькой девочкой, как с Хизер.

– Если ты хочешь поддержать Джеральда Форда на выборах в следующем году – ради бога, сделай это, – сказал он ей всего несколько недель назад. – Все, чего я прошу, так это чтобы ты приняла взвешенное решение, выяснила его позицию по определенным вопросам.

Санни не собиралась никого поддерживать на выборах. Политика – самая дурацкая вещь в мире. Она со стыдом вспоминала свою страстную речь в поддержку Макговерна, которую толкала в шестом классе на пятничных дебатах. Когда настал день импровизированных выборов, только шесть учеников из двадцати семи проголосовали за Макговерна – на один меньше, чем при первом подсчете голосов.

– Санни меня отговорила, – сказал Лайл Мэлоун, симпатичный самодовольный юноша, когда его попросили объяснить, почему он изменил свое решение. – Я понял, что тот, кто ей так сильно нравится, просто не может быть хорошим.