Помоги проекту - поделись книгой:
– Черт возьми, Глория! Ты кем себя вообще вообразила? Гребаным Монти Холлом? Думаешь, я такой идиот? Любые наши с тобой договоренности требуют одобрения прокурора, и ты сама это прекрасно знаешь.
– Что ж, в таком случае она не будет с тобой сегодня разговаривать. Она очень устала, как-никак у нее травма головы. Не думаю, что стоит допускать к ней кого-либо, пока врачи не выяснят, повлияла ли травма на ее память.
– Они еще вчера провели обследование.
– Ей только залатали раны и заставили пройти психологический тест. Но я бы хотела еще получить консультацию эксперта, кого-нибудь из области нейрохирургии. Она ведь может даже не помнить самой аварии и не знать, что незаконно покинула место происшествия.
– Прибереги этот бред для заключительной речи в суде, Глория, и не выделывайся. Я должен узнать, о каком именно деле она хочет нам рассказать и в нашей ли оно юрисдикции.
– О, оно еще как в вашей юрисдикции, детектив! – При разговоре с мужчинами Бустаманте каждую фразу произносила с каким-то грязным подтекстом. Когда Инфанте впервые с ней познакомился, он подумал, что это такой способ защиты, попытка скрыть свою сексуальную ориентацию. Но Ленхард настаивал на мнении, что это высокоразвитое чувство иронии, способ потрепать мозги, которым профессиональные нервотрепы вроде Глории регулярно пользуются, чтобы не потерять хватку.
– Так я могу с ней поговорить? – попытался настоять на своем детектив.
– Об убийстве – да, об аварии – нет.
– Твою мать, Глория! Я занимаюсь расследованием убийств. Мне глубоко наплевать, что она помяла крыло чужой машины, пока ехала по шоссе. Хотя подожди – может, она сделала это специально? Может, хотела убить тех, кто был во второй машине? Черт, да у меня просто везуха поперла, и теперь я раскрою целых два дела зараз!
Кевин щелкнул пальцами.
Адвокат окинула его скучающим взглядом.
– Не отбирай хлеб у своего сержанта. Это же он у нас юморист. А ты просто славный парень.
Женщина в больничной палате лежала в своей постели, плотно сомкнув глаза, как ребенок, который делает вид, что ничего не знает и ни в чем не виноват. Солнечный луч, проникавший в комнату сквозь занавески, освещал лишь половину ее лица и одну руку, покрытую легким пушком. Весь ее вид говорил о бесконечной утомленности. Она на секунду приоткрыла глаза и затем снова закрыла их.
– Я так устала, – пробормотала она. – Обязательно делать это сейчас, Глория?
– Он ненадолго, милая, – отозвалась Бустаманте.
– Ему нужна только первая история, – добавила адвокат.
Первая история? А какая тогда вторая?
– Мне от этого не легче, – простонала пациентка. – Может, ты сама ему все расскажешь, а я пока посплю?
Пора было брать дело в свои руки и перестать ждать, пока Глория представит его, чего она явно делать не собиралась.
– Меня зовут Кевин Инфанте, – заговорил полицейский. – Я детектив полиции округа Балтимор.
– Инфанте? Это как «младенец» по-итальянски? – спросила лежащая женщина, глаза которой по-прежнему были закрыты. Кевин хотел, чтобы она открыла их. До этого момента он и не подозревал, насколько важен зрительный контакт в его деле. Конечно, он думал об этом, изучал, как разные люди пользуются мимикой, знал, что означает, когда человек избегает прямого взгляда. Но в его практике это был первый случай, когда субъект сидит – а вернее сказать, лежит – с плотно закрытыми глазами.
– Наверное, – ответил он, как будто не слышал этого раньше, как будто две бывшие жены не напоминали ему об этом сотни раз.
Наконец пациентка открыла глаза – они оказались ярко-голубыми. Эх, еще одна пара голубых глаз потрачена на блондинку! Голубоглазая брюнетка, сочетание светлого и темного – вот каким был идеал Кевина.
– Но вы не похожи на младенца, – заметила женщина. В ее голосе, в отличие от Глории, не было ни намека на флирт. Подобного рода игры были явно не для нее. – Забавно, на секунду мне вспомнился персонаж из какого-то мультика, такой гигантский младенец в подгузнике и с чепчиком на голове.
– Малыш Хьюи, – подсказал детектив.
– Точно. Он ведь был уткой? Или цыпленком? Или обычным ребенком?
– Наверное, цыпленком, – ответил Кевин, подумав, что этой даме, возможно, и правда стоит обследоваться у нейрохирурга. – Мне сказали, что вам что-то известно о старом убийстве, случившемся здесь, в Балтиморе. Об этом я и хотел бы поговорить с вами.
– В Балтиморе все только началось. А закончилось… черт, даже не знаю, где оно закончилось и закончилось ли вообще.
– Хотите сказать, что кто-то начал убивать кого-то в Балтиморе, а закончил где-то в другом месте?
– Трудно объяснить. В конце… ну, то есть не в конце, а когда начались все эти кошмарные вещи… тогда я даже не знала, где мы находимся.
– Может, расскажете все с самого начала и мы вместе попробуем это выяснить?
Пациентка повернулась к Глории:
– Люди до сих пор… ну, то есть нас еще до сих пор помнят? Спустя столько лет?
– Помнят все, кто жил здесь, – ответила старая ящерица непривычно ласковым тоном. Может, она просто хотела ее? Поэтому и взялась за это дело, рискуя пролететь с оплатой? Иногда очень трудно понять, что тот или иной мужчина нашел в женщине, а с женщинами все еще сложнее, и Глория, как успел понять Кевин за годы общения с ней, не была исключением. – Имен, может, и не помнят, но вашу историю наверняка знают. Вот только детектив Инфанте нездешний.
– Тогда какой смысл с ним разговаривать? – Женщина закрыла глаза и откинулась на подушку. Бустаманте смущенно посмотрела на полицейского и пожала плечами: мол, что я могу поделать. Инфанте никогда не видел, чтобы она была такой обходительной и внимательной со своими клиентами. Конечно, Глория заботилась о людях, чьи интересы представляла, но она всегда настаивала на своем главенстве. Теперь же она, вся такая почтительная, жестом указала ему на дверь, приглашая проследовать за собой в коридор. Но он покачал головой и не сдвинулся с места.
– Тогда ты мне все расскажи, – сказал Кевин Глории.
– В апреле семьдесят пятого две сестры отправились на прогулку в торговый центр «Секьюрити-сквер». Санни и Хизер Бетани. С тех пор их больше никто не видел. И у полицейских даже не было возможных догадок насчет того, что могло с ними случиться. В отличие от дела Пауэрс.
Молодая женщина по фамилии Пауэрс исчезла десять лет назад, но никто не сомневался в том, что в этом исчезновении замешан ее бывший муж. Просто доказать это было сложно. Считалось, что он нанял кого-то для ее убийства и ему повезло, что попался самый молчаливый, самый преданный своему делу киллер, у которого не было причин продавать информацию. Парень, который никогда не попадал в тюрьму и не хвастался спьяну перед подружкой: «Да-а, это сделал я!»
– Так она знает, что с ними случилось? – уточнил следователь.
– Эй, я вообще-то здесь, – подала голос женщина, – я вас тоже слышу.
– Если хотите, можете свободно принять участие в разговоре, – сказал Инфанте. Даже сквозь ее закрытые веки он видел, что она закатила глаза. Выражение ее лица слегка изменилось, словно она была раздраженной девочкой-подростком, которая хотела сказать своей маме, чтобы та оставила ее в покое. Однако она не проронила ни слова.
– В первые дни еще были какие-то подозреваемые, – продолжила рассказывать адвокат. – Люди, которые хотели нажиться на беде, присылали записки с требованием выкупа. Сегодня мы бы назвали их лицами, вызывающими интерес у следствия, не больше. Выяснить так ничего и не удалось, ведь не было практически никаких улик.
– Санни – это сокращенно от Саншайн, – сказала пациентка. – Она ненавидела это имя. – Из глаз у нее покатились слезы, но, похоже, сама она этого не замечала – просто лежала в постели, позволяя им стекать по лицу.
Инфанте тем временем пытался сосчитать в уме. Тридцать лет назад, две сестры. По сколько им было? Глория не сказала. Очевидно, немного, раз следователи сразу отмели теорию о побеге и открыли дело об убийстве. Двое. Кто стал бы похищать сразу двоих? Подобного рода попытка казалась Кевину чересчур смелой и обреченной на провал. Разве кража двух сестер не подразумевает чего-то личного – например, обиды на семью?
– Артур Гуд похитил в свое время нескольких мальчиков, – сообщила Бустаманте, словно прочитав его мысли. – Но это тоже было задолго до тебя. Он похитил мальчишку, который развозил газеты здесь, в Балтиморе, и заставил его смотреть, как он… Как бы то ни было, он отпустил мальчишку целым и невредимым. Позднее Гуда казнили во Флориде за ряд таких же преступлений.
– Да, я помню о нем, – добавила женщина. – Потому что это дело было похоже на наше, но в то же время сильно отличалось. Ведь мы были сестрами, и мы…
Ее голос надломился. Она подтянула колени к груди и обхватила их здоровой рукой, которая не была перебинтована, и заплакала еще сильнее. Всхлипы следовали один за другим, и слезы текли у нее из глаз неисчерпаемым ручьем. Инфанте начал волноваться, что такими темпами она может довести свой организм до обезвоживания.
– Перед тобой Хизер Бетани, – сказала Глория. – По крайней мере, бывшая, так как она уже много лет не пользовалась своим настоящим именем.
– Где она была все это время? И что стало с ее сестрой? – продолжил расспрашивать детектив.
– Она мертва! – прорыдала Хизер. – Точнее, ее убили. Свернули шею прямо у меня на глазах.
– Кто это сделал? Где именно все произошло? – Все это время Инфанте стоял на ногах, но теперь он подтянул к себе стул, понимая, что ему придется провести здесь не один час с включенным диктофоном, чтобы принять официальное заявление. Ему стало интересно, действительно ли дело обернется такой сенсацией, как это предсказывала Глория? Но даже если она преувеличивала, эта история все равно была одной из тех, которые после огласки незамедлительно провоцируют резонанс в обществе. Поэтому им нужно было действовать очень медленно, очень осторожно. – Где вы были все это время и почему решили рассказать о себе только сейчас?
Опираясь на правую руку, Хизер села, а затем потерла глаза и нос тыльной стороной ладони, прямо как маленький ребенок.
– Простите, но я не могу вам ответить. Правда не могу. Зачем я вообще об этом рассказала?
Кевин бросил на Глорию полный недоумения взгляд. Та в ответ беспомощно пожала плечами.
– Она не хочет быть Хизер Бетани, – сказала адвокат. – Она хочет забыть все это и вернуться к нормальной жизни. Ее сестра мертва. Родители, по ее словам, тоже умерли. Хорошо это или плохо, но Хизер Бетани больше не существует.
– Как бы она себя ни называла и где бы ни была, она является свидетелем убийства своей… Сколько лет было вашей сестре?
– Пятнадцать. А мне тогда едва исполнилось двенадцать.
– …убийства своей пятнадцатилетней сестры, – закончил полицейский. – Нельзя заявить такое, а потом просто слиться.
– Но арестовывать некого, – сказала Хизер. – Он уже давно умер. Все уже давно умерли. Во всем этом больше нет смысла. Я ударилась головой и сдуру брякнула то, чего не следовало. Давайте просто забудем обо всем, хорошо?
Инфанте жестом попросил Глорию выйти вместе с ним в коридор.
– Кто она? – спросил он, когда они оказались за дверью
– Хизер Бетани, – ответила Бустаманте.
– Нет, я имею в виду, как ее теперь зовут? Где она живет? Кем работает? Патрульный, который ее сюда привез, сказал, что машина зарегистрирована на имя Пенелопы Джексон. Это она?
– Даже если я владею этой информацией – а я не говорю, что владею, – у меня нет права разглашать ее тебе.
– К черту права! В законе на этот счет все четко прописано, Глория, все до гребаного Верховного суда. Она ехала на машине, стала виновницей аварии. Она обязана предъявить свои документы. Если делать этого она не хочет, ее можно прямо отсюда отправлять за решетку.
На мгновение адвокат отбросила всю свою отточенную манерность – вздернутую бровь и ухмылку. Как ни странно, но это сделало ее еще менее привлекательной.
– Знаю, знаю, – кивнула она. – Но и ты ее пойми. Эта женщина прошла через ад, и она все тебе обязательно расскажет, если ты проявишь хоть каплю терпения. Дай ей еще пару дней. Я думаю, что она на самом деле искренне боится выдавать свое имя. Она должна по-настоящему доверять тебе, чтобы открыться.
– Почему? Что в этом такого? Разве что ее разыскивают за еще какое-нибудь преступление?
– Она клялась мне, что нет. Единственное, чего она боится, так это, цитирую, прославиться «сумасшедшей недели» на всех центральных каналах. Стоит ей раскрыться как Хизер Бетани, и ее жизнь, какой она ее знает, кардинальным образом изменится. Она пытается найти способ рассказать тебе все и не выдать себя при этом.
– Не знаю, Глория. Не мне решать. Такие дела должны решаться начальством, а они наверняка отправят меня назад, чтобы арестовать ее.
– Арестуешь ее, и она ничего тебе не расскажет по делу Бетани. Скажет, что просто у нее все перемешалось в голове после аварии. Тебе следует быть к ней повнимательнее. Она не хочет огласки, да и в твоем отделе все ненавидят репортеров. Это я здесь неудачница, которой могут даже не заплатить.
На этой ноте Бустаманте снова принялась за старое – захлопала ресницами, надула губки. Черт, если кто и был похож на малыша Хьюи, так это Глория, со своим рыбьим ртом и птичьим клювом!
Глава 5
Где-то играло радио. Или, быть может, это в соседней палате работал телевизор. В ее же комнате царила мертвая тишина. Солнце наконец скрылось за горизонтом, погрузив палату во мрак, и она облегченно вздохнула, а потом вдруг вспомнила о работе. Интересно, ее там еще не потеряли? Она звонила им вчера, сказала, что плохо себя чувствует, но что делать сегодня, не знала. Звонить нужно было по межгороду, но у нее не было с собой абонентской карточки, и к тому же она не знала, что будет, если позвонить с больничного телефона, а чтобы добраться до таксофона, требовалось пройти мимо патрульного, который по-прежнему дежурил у входа в палату. В любом случае вряд ли абонентские карточки могут помешать полиции выяснить, кто, кому и откуда звонит. Она не могла рисковать. Нужно было защищать единственное, что у нее есть – свою новую жизнь, которой она живет вот уже шестнадцать лет. Жизнь, построенную, как и все остальное, на чужой смерти. К лучшему или к худшему, но это была ее
Она называла это именно существованием, потому что на жизнь оно было мало похоже. У нее не было настоящих друзей – только коллеги, которые при встрече в коридоре дружелюбно ей улыбались. Не было даже домашнего питомца. Зато была квартира, маленькая, уютная, чистая квартира. А еще машина, ее драгоценная «Тойота Камри», покупку которой она оправдывала тем, что на работу приходилось ездить в соседний город, а это в лучшем случае час пути. В последнее время она подсела на аудиокниги, сопливые женские романы, как она их про себя называла. Мейв Бинчи, Гейл Годуин, Мэриан Кейз и Пэт Конрой. Последний, разумеется, не был женщиной, но писал в том же духе, не стесняясь эмоций и затянутости. Вот дерьмо, она же должна была еще в субботу вернуть в библиотеку три кассеты! За шестнадцать лет она ни разу не опаздывала – ни с квартплатой, ни с возвратом книг в библиотеку, ни на деловые встречи. Она бы и не осмелилась опоздать. Что бывает, когда не возвращаешь книги вовремя? Выписывают штраф? Пишут на тебя жалобу куда-нибудь?
Как ни парадоксально, учитывая, что она работала над проблемой 2000 года, она долгое время жила в страхе централизации, когда машины научатся общаться друг с другом и обмениваться информацией. Втайне она надеялась, что произойдет системный сбой, который сотрет все данные и уничтожит все накопленные разработки. Ведь фрагменты мозаики были готовы и просто ждали, пока найдется тот, кто соберет их воедино.
По крайней мере, будет легко запомнить, кем она была теперь: Хизер Бетани, родившаяся третьего апреля 1963 года. Жительница Алгонкин-лейн с 1966-го по 1978-й. Превосходная ученица начальной школы Дики-Хилл. Где ее семья жила прежде? В квартирке в Рандаллстауне, штат Мэриленд, но не стоит от нее ожидать, что она помнит все о тех временах. Забавно, но она не знала того, что должна была знать, зато помнила то, чего не должна.
Что еще? Школа № 201. Дики-Хилл, предсказуемые шутки по поводу названия[10]. Она открылась совсем недавно и была неплохо оборудована: с детским игровым комплексом, перекладинами для подтягивания различной высоты, горкой, которая раскалялась докрасна в жаркие июньские дни, разметкой для игры в классики и площадкой, разделенной на четыре части ярко-желтыми линиями. Там были даже карусели, но не такие, как в парках аттракционов, с лошадьми, а обычные металлические с шаткими сиденьями. Нет, минутку, карусель была не в школе, а где-то по соседству с ней. В каком-нибудь дворе? Что она помнила, так это натоптанную дорожку вокруг этой карусели – она толкала ее чаще, чем каталась. Опустив голову вниз, как лошадь в упряжке, и вцепившись в железку, она бегала по кругу, раскручивая карусель на радость катающимся. Ей понадобилась пара секунд, чтобы вспомнить свои туфли, именно туфли, а не кроссовки, которые и стали причиной ее домашних неприятностей. Она была в коричневых школьных туфлях. На самом деле вся ее школьная обувь была коричневой, потому что это самый практичный цвет. Но даже практичный коричневый не мог выстоять против оранжевой пыли с детской площадки, особенно после апрельских дождей. Так что, к раздражению своей матери, она приходила домой в грязной затертой обуви.
Что еще она могла бы им рассказать? В тот год в школе было восемь шестых классов. Хизер попала в один из лучших – класс миссис Когер. Когда все сдавали стандартный тест основных умений и навыков, она набрала девяносто девять процентов по всем предметам. А осенью они делали научные проекты. Хизер поймала четырех речных раков на водопадах Гвиннс и поместила их в аквариум, но все они погибли. Ее отец выдвинул предположение, что чистая вода стала шоком для их организма после жизни в грязной среде, и за свое маленькое открытие она получила «пятерку». Тридцать лет спустя она начала понимать, как чувствовали себя те раки. Твоя жизнь идет своим чередом, и ты не хочешь ничего менять, даже если живешь в дерьме в прямом смысле этого слова.
Но, разумеется, все это было полиции не нужно. Их не интересовало, что было с Хизер Бетани до 1975 года. Они хотели знать, что творилось с ней в следующие тридцать лет – причем им было мало каких-то мелких деталей. Им не нужны такие истории, как, скажем, рассказ о ее новом магнитофоне. Тот был относительно небольшим, красного цвета и очень походил на дамскую сумочку. Это была ее первая самостоятельная покупка, как награда за шесть месяцев жизни по их правилам, за доказательство ее добросовестности. Против самого магнитофона ее родные ничего не имели, но от накупленных ею кассет пришли в настоящий ужас. «Ху», «Джетро Талл» и даже несколько альбомов более ранних панк-групп. Часто после школы она не раздеваясь падала на кровать и врубала «Нью-Йорк Доллс» или «Клэш». «Выключи это немедленно! – то и дело ворчали они. – И почему ты еще даже не разулась?» Она покорно слушалась, но они все равно были в ужасе. Скорее всего, они догадывались, что она, прямо как Холли из песни Лу Рида, мечтала сесть на автобус и уехать куда-нибудь подальше отсюда.
Как бы иронично это ни звучало, но они сами посадили ее однажды в автобус и отправили прочь, как какую-то преступницу. Они делали это с самыми благими намерениями. Он-то точно. А она? Она была рада, что Хизер уехала. Ирэн всегда раздражало ее присутствие в доме, и причиной тому была не постоянная необходимость притворяться, а скорее мелкие бытовые разногласия. Это она придиралась к тому, что Хизер ходила по дому в обуви и слушала громкую музыку. Это она никогда не утешила бы того, кто упал, не предложила бы ему мазь от ушибов и даже не помогла бы придумать правдоподобную историю, чтобы скрыть истинную причину разбитой губы, синяка под глазом или вывихнутой лодыжки – иными словами, травм, полученных в очередной драке. «Ты сама во всем виновата, – говорила Ирэн своим привычным невозмутимым тоном. – Ты навлекла беду не только на себя, но и на всю мою семью в придачу». Мысленно Хизер кричала в ответ: «Я еще маленькая! Я всего лишь маленькая девочка!» Но знала, что лучше не повышать на Ирэн голос.
Музыка прогоняла прочь все проблемы. Даже когда Ирэн заставляла ее максимально убавить громкость, музыка помогала ей забыть обо всем – о насилии, физическом и духовном, об усталости, вызванной необходимостью вести двойную, если не тройную жизнь, и о грусти на его лице, которую ей приходилось лицезреть каждое утро. «
– Они все время на меня смотрели, – объяснила она.
В действительности же проблема заключалась в том, что никто не обращал на нее внимания, никто ее не понимал. Фальшивое имя и новый цвет волос успешно делали свое дело – прятали ее от мира. По утрам она спускалась на кухню, разваливаясь на куски, и единственным, о чем с ней разговаривали, было: «Тебе полить тосты вареньем?» Или: «Сегодня холодно, поэтому я сделала горячий шоколад». «
– Выключи эту ерунду! – кричала из кухни Ирэн.
– Это опера! Я слушаю оперу! – вопила она в ответ.
– Не дерзи мне! У тебя еще дел по горло.
Дела. Да, у нее было много дел, и они не заканчивались даже с наступлением вечера.
Иногда она составляла список типа «Кого я ненавижу больше всех на свете», и Ирэн никогда не опускалась ниже третьей позиции, а временами даже поднималась до второго места.
На первой же строчке всегда стояло одно и то же имя – ее собственное.
Часть II
Человек с голубой гитарой
(1975)
Глава 6
– Возьми с собой сестру, – говорил отец так, чтобы его слышали обе девочки, иначе Санни могла опять солгать, что ее ни о чем не просили. Хизер знала, что старшая сестра, как обычно, кивнет в знак согласия, а потом все равно уйдет без нее. Санни была очень коварна в этом отношении. По крайней мере, пыталась таковой быть, но Хизер всегда удавалось заранее разгадать ее планы.
– Ну почему-у-у? – традиционно возмущалась старшая из сестер, хотя и знала, что битва проиграна, не успев начаться. Спорить с отцом было бессмысленно, но, в отличие от матери, он не возражал против дискуссий. Скорее, наоборот, был рад длинным диалогам, в которых каждый отстаивал свою точку зрения, и даже помогал дочерям придумывать аргументы, как это делают настоящие адвокаты, – так он напоминал, что они могут стать ими в будущем. Вообще отец часто говорил, что они могут выбрать себе абсолютно любую профессию. И все же они никогда не могли победить его в споре. И не только в споре. Даже когда играли с ним в шашки и он едва заметными покачиваниями головы или кивками давал им подсказки, чтобы помочь предотвратить неверный ход, который бы позволил ему срубить две, а то и три шашки разом, в конце ему все равно удавалось выиграть с помощью всего одной дамки.
– Потому что Хизер всего одиннадцать, – говорил он, как им казалось, своим рассудительным тоном. – Ее нельзя оставлять дома одну. Ваша мама уже ушла на работу, а мне в десять нужно быть в магазине.
Опустив голову над тарелкой, Хизер смотрела на отца с сестрой исподлобья, как кот, внимательно изучающий белку. Она ведь уже не ребенок. На следующей неделе ей исполнится двенадцать, и тогда ей можно будет оставаться дома одной. С тех пор как мама прошлой осенью устроилась на работу, она оставалась дома одна как минимум на час, и единственными правилами были: не прикасаться к плите и не приводить подруг. Хизер обожала этот час одиночества, когда она могла смотреть по телевизору что угодно – в основном сериал «Большая долина» – и есть печенье сколько влезет.
Вырвать у родителей этот кусочек свободы было не так-то просто. Они хотели, чтобы после уроков она сидела в школьной библиотеке, пока Санни не освободится и не сможет ее забрать. Именно так они делали, когда их младшая дочь училась в четвертом и даже в пятом классе. Но теперь у Хизер уроки заканчивались в три, а Санни освобождалась только в половине четвертого, плюс ее школа находилась довольно далеко и много времени уходило на дорогу. Директор школы сказал родителям без обиняков (так говорила мама, когда пересказывала его слова, и это выражение запало Хизер в голову: «
Поделиться книгой: