Помоги проекту - поделись книгой:
Сементов что-то хотел крикнуть, но сам не услышал своего крика. Новым ударом его оторвало от разрывной вожжи и, ловя воздух руками, он покатился в корзине, больно ударившись грудью о что-то твердое. Перед глазами его танцовали приборы, мелькая в темноте фосфоресцирующими циферблатами. Ударяясь головой о борта, Сементов не мог уже понять, где низ и где верх. По хрусту корзины он только понял, что ее снова швырнуло на деревья. Это было последним, что он успел сообразить. В следующий миг он почувствовал, что быстро летит вниз, в зияющую под ним черную пропасть.
Освободившись от экипажа, аэростат отчаянно рванулся и, оставив половину гайдропа, ракетой взмыл вверх, сразу исчезнув в темной мути облаков.
Прошла целая вечность — или не прошло и минуты? — этого не мог сказать ни Сементов, ни Зыбков. Они лежали на расстоянии десяти метров один от другого, не видя друг друга. У Сементова сильно ломило бок. Зыбков лежал — оглушенный падением.
Сементов не мог пошевельнуться. Впечатление падения в бездонную пропасть было настолько сильным, что он не отдавал себе вполне ясного отчета в том, что с ним произошло. Окруженный холодным влажным песком, он видел над собой лишь стену темных деревьев, гневно гудевших вершинами под напором трепавшего их вихря. Он попробовал подняться, но ноги провалились во что-то податливое и попали в ледяную воду. Он попробовал перешагнуть на какое-то возвышение, но и там сейчас же провалился почти до пояса, опять попав ногами в холодную воду. Еще раз возобновил попытку выбраться на бугор у корней темневшего рядом ствола, но бугор подался под тяжестью его тела. Руками он уперся в рассыпчатый холодный песок и тут только понял, что это снег.
Тогда, осторожно подвигаясь, он подобрался к самому дереву и, сделав углубление в сугробе, сел. Сделав несколько движений руками и ногами, точно желая убедиться в том, что он цел, Сементов крикнул.
Слабый человеческий крик утонул в шуме гневного леса, и из темноты не пришло никакого ответа. Подождав и прислушавшись, он крикнул еще раз. Теперь совсем близко от себя он услышал слабый ответный крик.
У Зыбкова так ломило голову, что он не сразу мог понять, что раздавшийся неподалеку крик — это зов Сементова, и ответил лишь на второй крик. Но двигаться ему не хотелось — и кричать самому тоже не хотелось. Когда Сементов крикнул опять, он позвал его к себе.
Перекликаясь на каждом шагу, Сементов ощупью пошел к товарищу. Снег оказался глубоким. Местами под ним были лужи воды. Потратив много времени на преодоление десяти метров, отделявших его от Зыбкова, Сементов устал и почувствовал, что промокшие ноги совершенно окоченели.
Так они сидели и совещались. Трудно было охватить положение. Ревущая темнота леса давила на их потрясенное сознание и не давала собраться с мыслями. Не сразу был понят трагизм утраты аэростата со всем содержимым корзины. Запасы пищи, берданка, патроны — все это исчезло бесследно. Освидетельствовав карманы, Зыбков обнаружил в них осколки коньячной бутылки, о которые и порезал тут же себе руки. Спичек не оказалось ни у того, ни у другого — остались в резиновом мешке на борту аэростата. Мысль об отсутствии спичек особенно резнула.
Становилось холодно. Возбуждение падало, с ним уходило и тепло. Озноб начинал проникать в тело. Решили итти, хотя бы для того, чтобы согреться. Пошли, натыкаясь на стволы, проваливаясь в сугробы снега. Ветви кустарника упирались прямо в лицо, раздирая кожу и заставляя поминутно закрывать глаза и отдергивать голову.
Скоро они убедились в том, что итти совершенно немыслимо, и решили переждать до утра, поднимаясь для движения только тогда, когда чувствовали сильный озноб. Промежутки отдыха делались все более короткими, и, наконец, не будучи более в силах сидеть, они все время держались на ногах, сами не зная, подвигаются ли они вперед или кружат на месте.
Когда между вершинами деревьев чернильная темнота сменилась серой мутью, они пошли уже более уверенно, избегая столкновения со стволами и не давая ветвям беспрестанно бить по лицу. В просветах стволов им почудилась полянка, и вдали за этой полянкой маячила большая темная масса. В один голос они закричали:
— Аэростат! — и спотыкаясь, падая на каждом шагу, бросились к опушке леса. Тратя последние силы, прибежали к опушке и увидели, что, вместо полянки, перед ними — глубокая пропасть, белеющая снегом. Никакого аэростата ни здесь, ни по ту сторону пропасти не было. Изнеможенные и разочарованные, они упали на снег. Под влиянием видения, в них снова воскресли надежды на красное вино, ветчину и сало, на шоколад и хлеб, и сразу все это снова рухнуло — на этот раз уже без надежды возврата. А самое главное — нет ни ружья, с которым каждый патрон мог сулить сытную пищу, ни спичек, обеспечивающих жаркое пламя костра и уютный свет в ночных лабиринтах жуткого леса…
Все направления были одинаково безнадежными или одинаково сулили спасение. Пошли вдоль края пропасти. Пошли туда, где им мерещились люди, тепло и жизнь. Но ветви и снежные завалы крепко держали неожиданных гостей и не пускали их туда, куда тянул инстинкт.
Раннее северное утро не изменило картины. Все та же пропасть тянулась на их пути, говоря о том, что они не вольны выбирать даже направление своего движения. Подчиняясь воле гор, в беспорядке нагромоздивших обрывы и заваленные Снегом пропасти, блуждая между неохватными стволами лесных великанов, провели они весь этот день.
Пустота в желудках давала себя чувствовать. Это не был еще настоящий голод, когда человек готов жевать все, что могут смалывать зубы. Пока еще они только для того, чтобы отвлечь внимание, жевали хвойные веточки, отбивая горечью игол позыв к еде.
Вдруг оба замерли на месте, неожиданно увидев первое живое существо за весь день — серую белку, сидевшую спокойно на высоком суке. Не спуская с нее глаз и точно постепенно врастая в землю, Зыбков приник к земле и поднял палку валежника. Медленно, едва заметно заводя ее за спину, он нацелился и швырнул в белку. Палка ударила по суку, на котором сидела белка, и зверек, перевернувшись в воздухе, полетел вниз. Но, еще не достигнув земли, он уцепился за широкую ветвь и исчез в раскидистой зелени огромной сосны. Первая охота окончилась неудачей…
На этом же месте их застала ночь. Пренебрегая болью в руках, обдирая их в кровь, они наломали сосновых ветвей и сделали себе постель на снегу. Тесно прижавшись друг к другу, заснули. Но сон был недолог. Промокшая обувь делалась железной и, как тисками, сжимала их. Нужно было вставать и итти, чтобы размять замерзающую обувь и чтобы немного согреться. Так же, как в прошлую ночь, они брели без всякого направления, не зная, продвигаются ли вперед или топчутся на месте.
Еще одно утро застало их спящими в обнимку под корнями десятиобхватного великана. По какой-то прихоти ветров мох здесь не был завален снегом, или снег уже стаял, и люди лежали на влажной постели из мягкого мха. Дрожь, когда нельзя произнести ни одного слова и зубы непроизвольно щелкают при каждой попытке открыть рот, погнала их снова вперед. И это утро не дало им ни людей, ни пищи, ни жилья. Но что-то особенное творилось с лесом: словно мертвый вчера, он ожил сегодня. С разных сторон доносилось робкое чириканье птичек. Большой, тяжелый глухарь, вспугнутый чуть не наступившим на него Зыбковым, тяжело захлопал крыльями, лавируя в теснинах между стволами.
Скоро все объяснилось. На смену темной бездне над Еершинами леса, пришли кусочки бледно-голубого неба, обвеянного легким розовым налетом зари: сегодня будет солнце.
И солнце действительно светило ярко весь этот день. День, когда двое едва передвигавших ноги, в изорванной в клочья одежде людей тащились по лесу, разгребая руками снег в поисках клюквы или брусники. Пригретые солнцем, едва проникавшим под темные навесы ветвей, они чаще останавливались и устраивали себе привалы на поваленных стволах. Итти становилось все труднее. Однако, уверенность в своих молодых силах, уверенность в том, что нужно жить, брала свое, и они упорно шли вперед.
Чтобы заменить совершенно изорвавшиеся головки своих сапог, Сементов отрезал по половине от каждого рукава кожаного пальто и, продев туда ноги, обвязал их подтяжками. В этот же день кожа от пальто получила и другое применение: отрезая ее по маленькому кусочку, они ее долго жевали, а потом стали и проглатывать.
Этот день был особенно тяжелым, полным самых заманчивых искушений. Лесное население чащи выползало из нор и гнезд, стремясь к выглянувшему солнцу, и дразнило взоры своей безбоязненной неподвижностью.
К ночи на их пути встало тяжело преодолимое препятствие: неширокий, но глубокий поток сходился с краем лощины, которой они все время шли. Переправа через эту речку вплавь для них, лишенных сил, была немыслима. Решили попытаться соорудить мост. Потратили весь остаток дня на то, чтобы подтащить два длинных тонких ствола. Перекидывая один из них на противоположный берег, уронили его в воду, и его унесло быстрым течением. Измученные, свалились тут же на берегу и заснули в снегу, протаивая ямы теплотой своих тел.
Эта новая ночь — третья по счету — не была такой неожиданной, но была еще более тяжела из-за своей безысходной лесной черноты, из-за непривычных шумов оживающего леса, из-за бесконечного шелеста вершин. Выбившиеся из сил, они спали в эту ночь где попало и как попало, согреваясь только теплотою тела соседа и просыпаясь каждые пять минут от ноющей боли в пальцах на руках и ногах. Слабое дыхание не отогревало белевшие концы пальцев.
Эта ночь — после ясного теплого дня — была холодней предыдущих. И иссякшие силы не могли больше сопротивляться ударившему морозу. Во время сна Сементов отморозил себе левую руку. Проснувшись, он пытался на ходу отогреть ее, засунув подмышку, но от этого рука еще хуже стала болеть и к утру сильно распухла; кожа на ней потемнела.
Утром, справившись с переправой, они попали в полосу бурелома, — многосаженные лесные великаны, в непередаваемом хаосе, точно пучки соломы, лежали на земле, перепутавшись стволами и образовав совершенно непроходимые завалы. Разгребая туннели в снегу под стволами, протаскивая свои тела в узкие щели между толстыми сучьями, теряя последние силы на перелезание через груды скользких деревьев, они подвигались вперед.
Солнце уже не оказывало на них своего влияния. Кровь стыла в жилах под его слабыми, едва проникавшими в лесную чащу лучами.
Сементов шел теперь небольшими этапами, всего в несколько десятков шагов каждый. Сидеть он мог уже только опираясь спиною о ствол. На привалах Зыбкову приходилось растирать его, чтобы привести в себя. И, сдерживая слезы, кровоточащими руками, на которых чернело несколько отмороженных пальцев, он его растирал по несколько раз в час. Идя, они уже не могли опираться на палки, так как руки отказывались их держать…
И еще одна ночь и еще один день застали их бредущими на разъезжавшихся слабых ногах. Не владея руками, Зыбков зубами отрывал куски кожи, лохмотьями висевшей на пальто Сементова, и они проглатывали их, не имея желания и сил жевать. Кончался день, и спасения не было видно. Лес, полный таинственными, незнакомыми им звуками, не посылал в слабеющий слух только одного звука, которого они жаждали, ради которого шли вперед — звука человеческого голоса.
Теперь не было разницы в их состоянии на ходу и на отдыхе. Мозг работал одинаково лениво, точно во сне.
Менялись дни и ночи. Сознание перестало отмечать смену темноты и света. Им уже не было дела до снимавшихся из-под ног глухарей, не было дела до белок, любопытно глядевших с высоких ветвей на двух странных, невиданных ими животных, которые то ползли на четвереньках, то вдруг поднимались на ноги и со стоном снова падали в снег, оставляя на нем темные пятна крови и гноя от вздувшихся рук и ног…
Изредка сознание возвращалось к ним для того, чтобы отметить распространение омертвения неповиновавшихся конечностей. Боли больше не было, потому что не было ни рук, ни ног, были только отмороженные обрубки, которые передвигались с места на место силою сокращений плечевых и бедренных мышц…
Движения стало меньше, чем привалов. Начали казаться теплыми и уютными снежные сугробы, и из них не хотелось подниматься, чтобы итти в бессмысленную неизвестность, к людям, которые не хотели появляться…
На шестые сутки, среди шуршащей темноты, они увидели вдали огонек, за ним другой, третий… С бессмысленным лепетом проснувшейся жизни они поползли вперед. Теряли сознание и снова ползли. Но огоньки не приближались, отступая перед ними в темноту зияющих провалов лесной ночи…
Жизнь замерла кругом. Перестали журчать ручейки под снегом. Перестали перекликаться птицы на ветках. Перестали шуршать волнующиеся вершины деревьев. Жизнь в истощенных телах угасала, с ней умирало и все, что было вокруг.
Появления седьмой зари уже не отметило сознание. Их глаза оставались полузакрытыми. Как слепые звери, тыкаясь лицами в каждое препятствие, ползли на четвереньках два существа, в которых трудно было определить людей. Скуластые, обтянутые черной кожей лица были полузакрыты грязной, свалявшейся щетиной бород. Перед каждым бревном, перед каждою кочкой тела их бессильно опускались в снег…
И на одном из таких препятствий повисло бессильное тело Сементова. Зыбков долго бормотал ему что-то невнятное, тыкал головой в бесчувственное плечо, но Сементов молчал. Тогда, закусив почерневшие губы, со слабым блеском жизни в потухающих глазах, Зыбков пополз дальше один. Временами он терял сознание, и его тело так же бессильно, как тело Сементова, тыкалось в снежные сугробы. Но снова и снова жизнь возвращалась в его маленькое тело, и искра жизни, раздуваемая непреклонным инстинктом, вспыхивала с новой силой. Он снова полз, как израненный зверь, хватаясь зубами за ветви лежавших стволов, чтобы помочь телу перетащиться через них… Солнце было уже за зенитом, когда перед Зыбковым мелькнули просветы опушки и какой-то новый шум, за который жадно ухватились, остатки сознания, с новою силой погнал его к опушке леса. Там почудилась ему жизнь. Ему казалось, что там он увидит людей.
Когда он очнулся опять, то увидел, что эта опушка — только берег новой реки. Новый шум был лишь шумом бурливого течения быстрой воды, журчавшей по руслу глубоко лежащего в овраге потока. Стон не вырвался из его губ только потому, что он уже не мог стонать. Крепко стиснутые зубы оскалились, как у волка, и широко открытые стеклянные глаза говорили о том, что сознание его покинуло…
Седьмого мая, на рассвете старик-зырянин Илья Мезенцев ласково растолкал спавшего на теплой печке внучонка Саньку:
— Ну, будя, будя на пецке-та валяцца. Пора лодку-та снарязать.
Саньке смертельно не хотелось вставать, но он знал ласковую непреклонность своего деда — маленького, седого как лунь, но такого же крепкого, каким были все мужчины в их семье. Делать было нечего, и, слезши с печки, Санька вышел наружу.
Утро было холодное. Блестящая изморозь покрывала ветви деревьев, тесно обступивших со всех сторон небольшое селение охотников-рыболовов на берегу реки Илыч, притока многоводной Печоры.
Корма лодки, лежавшая в воде, покрылась коркой льда, и Санька старательно чистил, сбивая льдинки широким ножом. Тяжелый нож мелькал в маленьких крепких руках, совершая быстрые и точные движения и ни разу не задев по дереву тонких, еловых досок, из которых был построен корпус лодки. Когда чистка была закончена, Санька сбегал в избу и притащил оттуда большой берестяной короб; его он поставил на носу. Затем бережно вынес два ружья — большой неуклюжий шомпольный штуцер деда Ильи и свою берданку. Напоследок он уложил в лодку маленькие берестяные верши и две сошки — дед любил стрелять с сошками. Илья вышел из избы, внимательно осмотрел лодку, поводил носом по сторонам, как будто нюхая воздух, и одним толчком спустил лодку в воду. Через минуту дед и внук уже плыли по течению Илыча, короткими крепкими движениями весел толкая легкую лодку.
— Церез Укью пойдем, — коротко произнес старик.
Больше часу они плыли в полном безмолвии, нарушаемом только всплесками весел на реке и шорохами просыпающегося леса по берегам.
Через некоторое время лодка свернула в устье небольшого притока Илыча — речки Укью и, замедлив ход против быстрого течения, поползла по ней. Вода была прозрачная, но совершенно желтая.
Деревья тесно сгрудились на высоких берегах, образуя глубокий туннель, в котором текла Укью. Свет еще только начавшего свой дневной путь солнца едва проникал в глубокую выемку русла. Прошло еще около часу. Санька притомился и на минуту оставил весло. В это время его тонкий слух уловил какой-то посторонний звук — точно большой зверь лез по лесу, похрустывая ветвями. Звук этот был настолько слаб, что даже старик Илья его не заметил.
Еще некоторое время они медленно продвигались вперед, когда Санька твердо решил, что странный звук ему не послышался, а действительно раздавался в темной чаще леса. Ткнувшись носом лодки в береговой снег, оба стали прислушиваться. Поставили несколько вершей и снова двинулись дальше. Ехали не спеша и, когда солнце было уже довольно высоко, старик остановил лодку и, при помощи Саньки, развел костер. Из берестяного короба достали несколько кусков рыбы и, повертев их на шомполе над огнем, поели.
Старик стал набивать короткую трубку, а Санька сидел смирно и прислушивался. Ему снова почудился в лесу тот же звук пробирающегося крупного зверя.
— Послухай, деда, цто звона там ходит!
— Ведмедь раньсе времени снялся… ходит… Ты здесь у лодки побудь, а я схозу поглягу. — И, взяв свой штуцер и сошки, старик скрылся в лесу.
Илья Иванович легко взобрался на кручу берега, не замечая сгрудившихся на его пути лесных великанов. Он безошибочно находил верную дорогу среди завалов бурелома, ни разу не дав себе даже труда нагнуться, чтобы пройти под каким-нибудь препятствием.
Пройдя сотню шагов, он приостановился и вслушался в таинственный шопот леса. Теперь еще яснее доносилось хрустенье ломаемых веток. Илья с минуту подумал и повернул вдоль берега Укыо вверх по ее течению.
«Цудной, он какой-та… либо недузный, либо дицину на себе тасцит… больна несыбка иде» — рассуждал про себя Илья.
С каждым шагом шум становился яснее, и скоро Илья сбросил с плеча штуцер и, почти пригнувшись к земле, осторожно стал продвигаться в зарослях. Ни одна ветка не хрустнула на его пути.
Так он дошел до глубокой борозды на талом снегу. На борозде не было отчетливых следов, вся она была точно вспахана неровными, перемежавшимися буграми. Еще осторожнее Илья пошел рядом с бороздой, не выходя из-за защиты деревьев. След был совершенно непонятным, и острый глаз Ильи, привыкший безошибочно определять всякого зверя по следу, не мог разгадать природу странного существа, пахавшего снег на своем пути.
Следы несколько раз делали петлю, пересекая сами себя, и, наконец, направились к опушке, к берегу Укью.
Илья дошел уже почти до самого берега, но шума больше не было слышно. Зверь остановился и не издавал ни звука. Илья лег на живот и, извиваясь в снегу, то полз, то пробирался на четвереньках. И вдруг он увидел странного зверя. Горбом торчала из снега блестящая черная спина. Меха не было, и кожа лоснилась по всей спине, только местами торчали клочья рыжей шерсти. Головы не было видно, зверь уткнул ее в сугроб. Илья ползком обогнул зверя и зашел с головы, чтобы удобнее было стрелять наверняка. И тут он увидел против себя черную мохнатую маску, с которой прямо на него уставились большие стеклянные глаза.
«Леший!» — мелькнуло в голове Ильи.
Илья сделал широкое движение и шепнул в сторону лешего: «сгинь». Но тот не шевелился и все так же неподвижно смотрел на Илью. Тогда Илья громко крикнул: «сгинь… сгинь, сатана!»
Глаза «лешего» закрылись, и изо рта вырвалось невнятное мычание. Затем он снова открыл глаза и уставился на Илью. Старик попятился под тяжелым взглядом. Но чем больше он смотрел в эти глаза, тем больше отходило от него оцепенение, и ему начинало казаться, будто «леший» глазами говорит с ним. Что-то жалкое мелькнуло в глазах «лешего», и вдруг они загорелись ярким огнем. «Леший» внезапно поднялся на колени, и Илья увидел самого обыкновенного человека. К Илье протянулись две толстые черные култышки, в которых он теперь уже безошибочно мог определить отмороженные руки человека.
— Беглай?.. — громко спросил Илья.
Человек замотал головой, и глаза его снова закрылись. Все тело опять осело и рухнуло в снег.
Илья подошел и внимательно осмотрел человека. Лицо и руки были отморожены и страшно распухли. Кожа почернела и в некоторых местах полопалась. Гнойные раны смотрели из клочьев кожи, оставшихся вместо сапог. Илья подумал и, выйдя к реке, закричал высокой фистулой:
— Санька… ооо… Едь сюды… ыыы!..
Снизу с реки донесся ответный крик.
Через десять минут лодка плыла обратно, и, налегая на весло, Санька с опаской поглядывал на смесь лохмотьев и мороженого мяса, тяжело лежавшую на корме лодки. По течению лодка шла быстро, и скоро из-за высокого обрыва на берегу Илыча появились домики поселка.
— Огого… гооо… гооо! — далеко разнесся по лесу голос Ильи, когда до деревни оставалось еще с версту. Из избы вышел мужчина и, приставив руки козырьком, стал всматриваться в лодку, на которой Илья вез свою страшную находку.
Прошло шесть часов, прежде чем отогретый, обмытый и весь вымазанный жиром, смешанным с отваром целебных трав, Зыбков окончательно пришел в себя. Есть ему не дали ничего, кроме воды с сахаром. Как только дар речи вернулся к Зыбкову, его первым вопросом было:
— Сементов где?
— Какой Сементов-та?
— Мой товарищ… второй… который со мной…
Никого больше Илья в лесу не видел. Зыбков рванулся на скамье и застонал от нестерпимой боли в ногах:
— Старик, давай людей… охотников… сейчас в лес пойдем Сементова искать!..
В коротких словах Зыбков рассказал о том, что с ними произошло. Пока он рассказывал, трое молодых зырян уже снаряжались на поиски в лес. Санька с ними.
— И я с вами, — решительно заявил Зыбков и сделал попытку подняться со скамьи, но тут же упал на нее снова.
— Куды ты?.. На руках тебе несть… Одни без тебе скорее найдем… сиди, — уговаривал Илья…
Спустив лодку, охотники добрались до того места, где Илья нашел Зыбкова. По глубокой борозде они безошибочно шли его следом, несмотря на то, что была ночь. Слабые лунные блики давали зырянам достаточно света. Не останавливаясь, размеренным шагом шли до полуночи, но никакого человека не было. По их расчетам они прошли уже не меньше десяти верст от места, где был найден Зыбков. Здесь они впервые заметили около темной ямы в снегу, где повидимому, лежал Зыбков, пятна крови на снегу. Недовольно покачав головами, они снова пошли и, не пройдя версты, наткнулись на тело Сементова, бессильно висевшее поперек большого ствола.
Поделиться книгой: