Помоги проекту - поделись книгой:
ЦЕНА РЕКОРДА
Зыбков, второй пилот свободного аэростата, назначенного в рекордный полет на продолжительность, был маленький, коренастый крепыш, немного неуклюжий, точно нескладно вырубленный топором. Он медленно водил малюсеньким огрызком карандаша, составляя список снаряжения, которое следовало забрать на борт корзины.
Его старший товарищ по полету — первый пилот Сементов, угрюмо уставившись в голубое поле синоптической карты, пытался разгадать по прихотливо вьющимся на карте изобарам намерения капризной атмосферы. В противоположность Зыбкову, Сементов был худощавым, вялым человеком, типичным горожанином — именно таким, какие родятся для того, чтобы проводить свою жизнь в лабораториях во внимательном и кропотливом изучении всяческих тонкостей сложного инженерно-воздухоплавательного дела.
Он должен был быть мозгом, а Зыбков — рабочим костяком небольшого экипажа. И Сементов упорно старался теперь воссоздать картину предстоящих движений атмосферы, чтобы представить себе, в каком же направлении понесет их воздушная стихия через два дня — в полете, которым они должны попытаться побить мировой рекорд продолжительности. Шутка ли, заставить аэростат продержаться в воздухе по крайней, мере восемьдесят семь часов и одну минуту, чтобы покрыть Каулена — держателя мирового рекорда продолжительности полета в 87 часов! Правда, аэростат новый, с иголочки, еще ни разу не бывший в полете и только что сданный заводом Резинотреста, и объем его в 1600 кубических метров позволяет рассчитывать на большой запас балласта, но все же мало ли всяких неожиданных «но» ждет аэронавта в свободном полете!.. Да к тому же и сеткой нельзя похвастаться — старая, взятая в спешке с аэростата меньшего объема, она не внушала Сементову ни малейшего доверия.
— А знаете, товарищ Зыбков, ведь дела-то вовсе не так блестящи. Ветра самые отвратительные, изо дня в день все на северо-запад. Утешительного мало.
— Э, бросьте-ка, батенька, вашу метеорологию. Все равно ведь это гадание на кофейной гуще. Нагадаете север, а полетим на юг. Давайте-ка лучше — список закончим. Ведь завтра надо запастись всем до точки… Итак, у нас из оборудования с собой будет:
барографов два,
высотомер анероид один,
компасов два, карты,
кислородных аппаратов два,
ножей два, топор один,
аккумуляторный фонарь один,
бинокль шестикратный,
двое часов.
— Ну и все, кажется. Из провианта основное: 20 плиток шоколада, сала 5 фунтов, ветчина, хлеб. Нарзана 20 бутылок, вина красного 10 бутылок, коньяку 2 бутылки. В термосах два литра горячего черного кофе. Теперь, на случай странствования по суше: дробовик-берданка, сто патронов с дробью разных номеров и десяток пулевых, спичек несколько коробков.
Внимательно слушая Зыбкова, Сементов ни на минуту не отрывался от разложенных перед ним карт погоды. Кончив свой перечень, Зыбков размеренно сказал:
— Меня, откровенно сказать, занимает больше вопрос. — сколько мы продержимся. А где мы сядем — не все ли равно?! Выходы отовсюду есть, а гадать теперь — только время терять. Идемте-ка лучше на боковую. Завтра, чуть свет, на ногах надо быть, ведь последний день, все надо успеть приготовить окончательно. Айда спать!
— Вы ложитесь, а я еще немного разберусь в последних сводках метеорологических станций.
Скоро в комнате раздался напористый, с присвистом, храп Зыбкова, а Сементов все сидел и сидел перед разложенными по столу голубыми листами карт, испещренными замысловатыми узорами жирных черных изобар и беспорядочно смотрящих во все стороны маленьких стрелок, указывающих направление и скорость ветра. Наконец, под ярким светом электричества изобары и стрелки стали сплетаться в прихотливый венок вокруг маленького кружка с буквой «М» — Москва, — и из середины его полезли на Сементова в неухватной быстроте чередующиеся картины лесов и полей. Склонив голову на руки, Сементов заснул.
Было уже совершенно темно, когда все приготовления к старту были закончены. С бортов корзины сняты балластные мешки. В самой корзине все уложено в надлежащем порядке: приборы на поперечных рейках, карты и провиант в сумках по бортам, балласт в пудовых мешках уложен на дно. Последние слова команды стартера — и аэростат, плавно качнувшись, быстро ушел вверх, оставив далеко внизу машущих платками людей, суетливо копошащихся в ярком пятне, залитом светом электрических фонарей. А кругом этого пятна в темно-серой мгле вечерних сумерек утопали дачные поселки Кунцева, прячущиеся в жидкой паутине голых, еще не покрытых листвою деревьев.
Сементов был твердо уверен, что раз уже удалось полететь, то полет должен быть замечательным. Рекорд продолжительности должен быть во что бы то ни стало отбит у Каулена. Уверенность в своих знаниях, пусть кабинетных, пусть пахнущих еще страницами учебников, но основательно, кропотливо подобранных зернышко к зернышку, наполняла Сементова торжественной радостью.
А Зыбков молчал. Как всегда угрюмый, он внимательно смотрел через борт, неизвестно за чем следя. Он не отрывался от сосредоточенного созерцания темной земли, где с неясными шумами проплывала под аэростатом разляпистая Москва.
Но вот и все огромное, забрызганное каплями электричества лицо столицы осталось позади. Ничего, кроме густой мути, не виднелось внизу. Жизнь точно пропала. Сементов с Зыбковым поняли, что теперь они остались одни.
Однако, у каждого было достаточно дела. Сементов должен был заняться приборами, и то и дело из его правой руки устремлялся на их циферблаты яркий голубой луч карманного фонаря. Стрелки барографов согласно ползли по барабанам, выписывая на них зазубренную черту полета. По этой черте потом, по окончании полета, будут судить об искусстве пилотов, на основании этой черты произнесут свой приговор над рекордом двух молодых воздухоплавателей. И точно подтверждая исправность работы стрелок барографов[7]), дрожала на цифре четыреста метров горящая фосфором стрелка альтиметра[8]). В ночной тишине, не нарушаемой суетливым шумом земли, явственно слышалось тиканье механизмов барографов, споривших в размеренном беге с двумя прикрепленными к рейкам часами. И неожиданно резко прозвучал в этом безмолвии голос Сементова:
— Товарищ Зыбков, травите гайдроп, и прошу вас самым тщательным образом наносить на карту курс.
Один за другим уходили за борт сложенные восьмеркой витки толстого морского каната. Казалось, что конец гайдропа иглою уперся в темную поверхность земли. Теперь, когда можно было судить по гайдропу, Сементову стало совершенно ясно, что аэростат несется на северо-восток с довольно значительной скоростью, во всяком случае не менее 70–75 километров.
Разложенное на коленях Зыбкова поле карты приветливо глядело из-под направленного на него фонаря густыми зелеными пятнами необъятных северных лесов. Но ни Зыбкову, ни глядевшему через его плечо Сементову эта зелень вовсе не казалась такой уютной. Слишком хорошо они знали, что сулят эти зеленые пятна всякому, не в меру далеко забирающемуся в их дебри…
Между тем, в воздухе становилось свежей. Легкая пелена белесоватой мути временами скрывала поверхность земли, и становилось трудно определять направление движения аэростата. Небесный свод блистал мириадами ярких светил сквозь широкие просветы в облаках, беспорядочно нагроможденных над головой.
Эти окна, в которые на пилотов не мигая глядели хороводы светлых глаз, делались все уже и реже. Кроме того, облака стали набегать на аэростат, и тогда уже решительно ничего не было видно — даже самая громада шара скрывалась в темной мути.
И без того редкие огоньки деревень стали еще реже, так как их слабый мерцающий свет не мог пробиться сквозь туманную слизь низко бежавших облаков. Те облака, что были пониже, бежали вместе с аэростатом, а верхние — густыми, тяжелыми массами направляли свой стремительный бег под некоторым углом к пути аэростата, почти строго на север. Из этого Сементов заключил, что нужно всячески избегать увеличения высоты полета, ибо в таком случае их понесет к Ледовитому океану, и придется садиться, еще далеко не израсходовав всего балласта.
Скоро внизу, в широком облачном окне, стала видна рябившая поверхность воды и на ее краю широко разбросавшаяся кучка ярких огней. Это не была деревня. Судя по времени и направлению, это мог быть Переяславль-Залесский. Но прежде чем Зыбкову удалось как следует свериться с картой, окно в облаках снова сомкнулось, и снова земля исчезла из глаз.
Зябкая сырость забиралась за воротник и покрывала кожу на спине мелкими гусиными пупырышками.
И вдруг, среди этого туманного однообразия, такого нудного, что в нем не хотелось ни говорить, ни даже думать, где-то далеко, точно за обитой войлоком перегородкой, раздался глухой перекат грома. Раскат мягко прокатился по горизонту, словно перегородив дорогу аэростату. Это было уже нешуточным предостережением. Гроза — бич воздухоплавателей, который оставляет на выбор только два положения: либо удар в ободочку шара и пожар, либо немедленная посадка. Ни Сементов, ни Зыбков ничего не сказали; они лишь посмотрели друг на друга и точно сговорились глазами: «подождем, ведь не садиться же».
А ветер крепчал. Тяжелые темные тучи, несшиеся наперерез аэростату, нависали все плотнее и плотнее, и с огромной быстротой мелькали в облачные прорывы клочки далекого звездного неба. Небо потеряло свою яркость и из глубоко бархатного сделалось плоским и черным, с мутными пятнами созвездий. Единственный выход в таком случае — подняться выше и пройти над грозой — был закрыт, так как тучи ясно говорки о неблагоприятном на большой высоте направлении ветра.
Но снова густой раскат, уже не такой мягкий и заглушенный, точно накатывающийся высоким валом бурный поток, пробежал впереди. А через две-три минуты — более сухой и короткий, которому уже предшествовал неясный светлый блик, пробежавший по небу на той стороне занавеса.
— Ваше мнение, товарищ Зыбков?
— Приготовить парашюты и лететь на той же высоте. По-моему, подниматься нет никакого смысла — нас попрет на чистый норд, а это нас никак не может устроить.
— Ладно, как хотите. Тогда спустите парашюты за борт и приготовьте всю сбрую.
И снова Сементов погрузился в свои приборы, а Зыбков стал возиться с приготовлением парашютов. Тяжелые желтые сумки, в виде перевернутых ведер, скоро громоздились уже на наружном борту, с разных сторон корзины. Расправленная сбруя, поблескивая никелировкой карабинов и пряжек, неуклюже стянула фигуры воздухоплавателей.
Новая яркая вспышка, как ракетой осветившая вуаль хлынувшего потоком дождя, прорезала чернильную темень. Стало жутко. Сементову вспомнилось детство, когда он мальчиком остался как-то совершенно один на даче.
Разыгралась неожиданно набежавшая гроза. Сухие короткие перекаты грома, врезавшиеся в самую крышу дома, загнали куда-то в пятки дрожавшую маленькую душу. Забившись в угол, с завернутой в одеяло головой, мальчик цепенел от непреоборимого страха. Наконец случилось что-то совсем ужасное: сквозь пике одеяла глаза резнуло ярким пламенем, точно от голубого фейерверка, и с шумом пушечного выстрела разлетелся вдребезги стоявший у самого дома огромный дуб. Щепки с грохотом посыпались на железную крышу. Подоспевшие к этому времени родители нашли мальчика почти в обмороке, — с тех пор Сементов боялся грозы всегда, и как-то инстинктивно сжималось в нем все при первых ударах грома. И каждый раз в таких случаях перед ним воскресала жуткая картина далекого детства…
Так и теперь голубой фейерверочный огонь, еще очень далекий, но уже достаточно яркий, чтобы светить и здесь, освещал весь аэростат и корзину, с темными кружками приборов, с частым переплетом уходящих кверху строп и с неясной темной фигурой Зыбкова. И стало еще неуютней в дробно стучащих по тугой оболочке каплях проливного дождя.
Далеко впереди, отливая на небо светлым маревом, горел огнями большой город. При виде далеких огней большого людского жилья, мысль о грозе стала уже не такой неприятной. Настроение сразу поднялось, и Сементов с удовольствием заправил в рот большой кусок шоколаду. Взглянув мельком на приборы, он сказал Зыбкову.
— А не попробуете ли ориентироваться? Может быть, можно определить, что это за город там впереди? Проследите курс по гайдропу.
Зыбков послушно встряхнулся и, взяв в руку компас, перегнулся через борт. И тотчас восклицание не то изумления, не то испуга вырвалось у него.
— Что случилось? — поспешно спросил Сементов и тоже нагнулся за борт.
И такой же возглас удивления вырвался у него. Весь гайдроп светился бледным голубым светом, словно его густо смазали фосфором. Тонкая светящаяся стрела каната каким-то волшебным жезлом плыла в окружающей черноте, и вокруг нее был световой ореол!..
Это было настолько необычайно и красиво, что Сементов и Зыбков не могли оторваться от неожиданного зрелища и даже забыли про приборы и курс.
Когда Сементов снова повернулся к приборам и поднял голову, то ясно увидел, что так же, как гайдроп, светится и клапанная стропа и разрывная вожжа. Их свечение было несколько слабее на менее темном, чем земля, фоне аэростата. Было совершенно ясно, что и от них самих исходит свечение. Творилось что-то необычайное. Сементов не мог удержаться, чтобы не протянуть руку к стропам, желая проверить себя, и в страхе отдернул ее обратно: концы пальцев его собственной руки тоже светились мягким фосфорическим блеском. Когда он повернул к Зыбкову изумленное лицо, то увидел, что и тот внимательно смотрит на концы своих вытянутых пальцев. Издали было еще лучше видно, как светились руки Зыбкова. Сементову сделалось не по себе, он тщательно обтер руки платком и засветил карманный фонарь, чтобы записать показания приборов. Но как только он его снова погасил и глаза немного привыкли к темноте, — снова стал ясно виден странный свет, излучаемый стропами!
— Товарищ Зыбков, вы знаете, что это такое? Ведь это результат электризации атмосферным зарядом. Это явление довольно часто наблюдается в южных морях. Там такое свечение называют огнями святого Эльма, и у моряков существует поверье, что корабль, на реях которого появляются огни святого Эльма, должен погибнуть… Однако поглядите-ка лучше на землю и скажите, может ли вот эта куча огней под наши быть Костромой?
— Если судить по широком реке, то, пожалуй, это Ярославль. Но из-за облачности я так запутался, что утверждать категорически не могу.
— Но вероятно, все-таки это именно один из двух этих городов. Глядите-ка. а ведь гроза-то несется с какой быстротой! Вон она уже где — далеко за нами.
Широкая лента реки тускло блестела внизу, отражая, как в зеркале, огоньки небольшой прибрежной деревни. Огней было мало, и они стояли один от другого на большом расстоянии. Скоро и они исчезли, и снова кругом осталась одна чернота глубокого провала. Только по крику петухов и редкому лаю собак можно было судить о том, что иногда там в черноте проплывали под аэростатом а деревни, погруженные в весенний сон, когда каждый крестьянин СССР доглядывает последние зимние сны, перед бессонною, но благодарною летнею страдой…
Но не стало и этих редких звуков, их сменило однообразное, похожее на шум морского прибоя, шуршание леса. Вероятно, ветер внизу был тоже довольно сильным, потому что временами казалось, будто деревья шумят совсем рядом, и высокие нотки свиста в ветвях прорывались в монотонном шуршании.
Становилось зябко. После полуночи снова сырость облаков стала обволакивать все вокруг. Кожа пальто снова сделалась скользкой и змеино поблескивала под лучом фонаря, которым Зыбков освещал иногда приборы. Была его вахта. Свернувшись калачиком на просторной постели из балластных мешков, Сементов спал, и сладкое посапывание товарища еще больше заставляло Зыбкова ежиться от зябкой сырости тумана.
Опять землю стало видно лишь изредка. Аэростат ровно шел на одной высоте, и становилось почти скучно от безделья. Внезапное зарево полыхнуло с земли в прорыв облаков, и невдалеке Зыбков увидел яркие плески огня. Жутью повеяло от этого яркого пожара одинокой лесной деревушки. И точно плачем подтверждая тоску и растерянность горевшей деревни, снизу донеслись частые размеренные удары дребезжащего колокола — набат…
Мысли Зыбкова не сразу освоили картину внизу, а когда он вполне осознал, в чем тут дело, под ним снова была лишь темная муть облаков.
Постепенно густая черная мгла начинала редеть, и сквозь ватную вуаль облаков проступал серый свет. Это еще не было утро, а только та предрассветная мгла, которая предшествует появлению дневного светила. Судя по времени, солнце должно было бы уже появиться из-за горизонта, но Зыбкову его не было видно. Только слабая желтая корона над головою Авроры просвечивала сквозь заволокшие даль низкие облака. Настало время будить Сементова.
Через пять минут воздухоплаватели поменялись ролями. Сементов, поеживаясь спросонок, смотрел слипавшимися глазами на приборы, а Зыбкое, укрывшись с головой концом упаковочного брезента, лежал на дне корзины.
Время тянулось необычайно медленно. Единственная работа Сементова заключалась сейчас в том, чтобы, следя за показаниями приборов, не дать аэростату набрать слишком большой высоты под влиянием тепла солнечных лучей. Эту работу облегчали облака: лучи солнца доходили до аэростата уже почти совершенно обессиленными от борьбы с их густой завесой.
Изредка снизу доносились звуки просыпавшейся земли: раскатистое «куку-реку» деревенских часов. Но шум ветра в лесу ни на минуту не прекращался. Так прошло довольно много времени. Сементов не будил Зыбкова, и тот спокойно проспал почти до полудня. Как раз к этому времени под влиянием солнца облака стали подниматься и, скопившись густыми кучами над головой, почти совершенно очистили землю. Аэростат непрестанно тянуло кверху, и высотомер показывал уже почти 2000 метров.
Вместе со слабой тенью аэростата бежали по земле и мохнатые тени облаков, принимая временами самые причудливые формы. А там, внизу, шли сплошные леса, в которых темные пятна хвои чередовались с серыми полосами оголенных лиственных деревьев. И там, где было серо, среди голых ветвей можно было ясно различить лужи воды, заливавшей лес целыми озерами…
Земля снова почти совершенно скрылась из глаз за низко бегущими пластами облаков. Ни на минуту аэростат не выходил из окружения тусклой сырости, и все, что было в корзине, кроме резиновых мешков с картами, давно намокло. Кожа пальто сделалась неприятно скользкой и уже не держала воды — подкладка начинала промокать.
Аэростат начинал тяжелеть от пропитывавшей все снаряжение воды — и, время от времени, приходилось травить балласт. Если пойдет так дальше, то о рекорде не придется и думать.
Уже смеркалось. Было около восьми часов вечера, когда в прорывах начавших быстро редеть облаков воздухоплаватели увидели под собою сплошные массивы хвойного леса. Ничего, кроме темно-зеленой, почти черной массы деревьев, не было видно, насколько хватал глаз. В растопыренные окуляры бинокля упорно ползли волнующиеся под напором сильного ветра зеленые волны леса. Зыбков, неотрывно наблюдавший за горизонтом, уныло опустил бинокль — не на что было смотреть.
Время томительно бежало в молчаливом созерцании размеренного хода приборов. Усиливавшийся временами шум в лесу говорил о том, что ветер делается все более порывистым.
Первым заговорил Сементов:
— Для меня ясно только одно — под нами область Коми, то-есть, Зырянский край, но какая именно его часть? Уже само по себе это обстоятельство не сулит ничего приятного, но если мы на юге этого края, то полбеды — значит, мы идем с уклоном к востоку, а если это север Зырянского края, то дело — дрянь, — придется, вероятно, завтра уже садиться, потому что лететь в Ледовитый океан нам нечего. Дорого я бы дал за то, чтобы знать, где именно мы находимся…
Было одиннадцать часов ночи 1 мая, когда Сементов уступил свое место у приборов Зыбкову, а сам, завернувшись в брезент, улегся на дне корзины, чтобы уснуть.
Звезд, как и вчера, не было видно. Все небо было затянуто быстро несущимися густыми тучами. Туман внизу снова начал сгущаться и скоро занял весь горизонт. Становилось все холоднее, и Зыбков уже не раз приложился к горлышку бутылки с коньяком, чтобы немного согреться, так как ему начинало казаться, что даже самый желудок его пронимает зябкая дрожь. Глотки он делал маленькие, экономные, так как они условились с Сементовым беречь вино и возможное количество припасов на случай посадки в дикой местности, где им, может быть, пришлось бы долго бродить без жилья.
У приборов почти нечего было делать, так как аэростат шел довольно ровно, и только обилие влаги давало себя знать. Следить за землей тоже нечего было, потому что ее попросту не было видно. Лишь изредка в узкие окна в облаках проглядывала все та же черная бездна. Высотомер показывал без малого четыреста метров. До земли было далеко, и Зыбков не видел ничего плохого в том, что он дал аэростату еще немного убавить высоту и позволил ему итти на трехстах метрах — ему было жаль напрасно тратить балласт ради того, чтобы компенсировать сжимавшийся от ночного холода газ. А температура заметно стала понижаться, и висевший на рейке термометр уже показывал 3° ниже нуля.
Зыбкову стало просто скучно, и он размечтался о теплой постели и уютной комнате. Сделав маленький глоток коньяку, он почувствовал приятную теплоту в пищеводе, и ему пригрезился сытный обед. Клюнув носом, он ясно увидел перед собой дымящуюся тарелку супу, и в тот момент, когда его рука с ложкой протянулась к этой тарелке, тарелка вдруг прыгнула ему в лицо и больно ударила по лбу. Зыбков вскинул голову и, проснувшись, понял, что ударился лбом об один из приборов. Вероятно, он просто вздремнул… Но нет — его снова качнуло в корзине. Точно кто-то резко толкнул ее. Ничего не понимая, Зыбков смотрел на высотомер, показывавший 250 метров — до земли было далеко. Однако корзина снова дернулась, и стало ясно, что восьмидесятиметровый гайдроп за что-то цепляется.
— Чепуха какая-то! Не могут же здесь деревья быть по 170 метров.
Но еще один рывок, более сильный, чем прежние, показал, что вероятно это именно так, — снизу раздался характерный хруст ломаемых сучьев и ветвей, и было ясно видно, как гайдроп, захлестнувшись за древесный ствол, натянулся в сторону от подвесного обруча, к которому был укреплен. Не отрывая глаз от высотомера, Зыбков стал осторожно травить балласт из очередного мешка, и рывки прекратились.
Зыбков решил не будить Сементова, но стал внимательно наблюдать за стрелкой высотомера. В полном согласии с перьями обоих барографов, эта стрелка стояла против 250 метров.
Часы показывали 11 часов 50 минут. Как было условлено, Зыбков должен был завести их как раз в полночь. Он осторожно расстегнул кожаный футляр и достал массивную луковицу, настороженно глядевшую на него горящими фосфором цифрами. Заведя часы, он вставил их на место и принялся за вторые. За это время стрелки успели продвинуться еще на 5 минут. И как раз, когда Зыбков приподнялся на цыпочки, желая дотянуться до рейки, чтобы поставить на место вторые часы, он почувствовал, что борт корзины сильно толкнул его в грудь. Крепко держа в руках часы, Зыбков со всего маху полетел в противоположный угол корзины, где, завернувшись в брезент, спал Сементов.
Не успев даже крикнуть, Сементов, забился в мокром брезенте, пытаясь сбросить с себя тяжесть коренастого тела Зыбкова. Новый крепкий толчок корзины сделал это за него. Зыбков скатился с Сементова и, растянувшись поперек корзины, уперся головой в ее борт, все еще не выпуская из рук часов.
Через несколько секунд Сементов был на ногах и, наступая на пытавшегося встать Зыбкова, бросился к приборам, но резкий толчок, сопровождаемый сильным треском ломаемых внизу деревьев, заставил его изо всех сил вцепиться в стропы, чтобы удержаться на ногах. Корзину неистово мотало из стороны в сторону, точно бочку на волнах. Оглушительный рев ветра доносился снизу, из леса, так ясно, словно этот лес был вот здесь, совсем рядом с корзиной. Не могло быть сомнений в том, что гайдроп зацепился за деревья. Стараясь пересилить завывания ветра, Сементов крикнул Зыбкову:
— Травите балласт… травите балласт, чорт вас подери!..
И держась одной рукой за стропу, другою Зыбков выбросил за борт сразу целый мешок, за ним второй. Аэростат разом метнулся вверх, но сейчас же рванулся снова вниз на туго натянутом гайдропе. Среди шума ветра можно было разобрать, как с дробным пулеметным треском затрещали веревки сетки, и корзина резко накренилась на один борт. Новым порывом ветра ее ударило о вершины деревьев. Толчок был настолько силен, что Зыбков не мог устоять на косом дне корзины и, продолжая держаться одной рукой за стропу, уперся ногами в борт, который оказался теперь на месте пола.
Свободной рукой он пытался поймать метавшиеся в диком танце по дну корзины балластные мешки. При новом ударе груда беснующихся мешков накатилась ему на ноги, и, потеряв равновесие, он вылетел из корзины, повиснув руками на стропах.
Сементов отчетливо видел эту борьбу Зыбкова с мешками. Но сознанию трудно было уловить движения аэростата, совершавшиеся с молниеносной скоростью. Сементов давно уже, как казалось ему, понял тщетность попыток освободить гайдроп, и мозг его резала мысль: «срубить гайдроп». Но тут же он понял и то, что эта мысль нелепа потому, что в корзине нечего было и думать найти топор. Руки его сами потянулись к разрывной вожже. Обдирая кожу рук, он всею тяжестью своего тела повис на разрывной и с отчаянием тянул неподдающуюся веревку. Вися на этой веревке, с телом, придавленным к борту корзины навалившейся кучей вещей, он видел, как Зыбков сделал несколько судорожных усилий, чтобы снова попасть в корзину, и исчез за бортом.
Поделиться книгой: