Помоги проекту - поделись книгой:
— Братишка это, товарищ начальник. Парень стоящий. Пусть привыкает.
Набычившись, Толик так посмотрел на начальника, что все расхохотались. Это решило дело: Анатолий Дикий был зачислен в члены дружины депо станции Лозовая.
Через неделю юный красногвардеец вместе со всеми впервые пришёл на стрельбище. Поймав на мушку яблоко мишени, Толик не торопясь нажал на спусковой, крючок. Ко всеобщему удивлению, пуля угодила в центр. Несколько выстрелов подряд — все пули легли там же. Лишь одна срикошетила, оставив на щите длинную шершавую полосу.
— Молодец, Тольча! — похвалил стрелка начальник военного обучения. — Видать, ты родился настоящим снайпером!
Несмотря на очевидные успехи Толика в военном деле, красногвардейцы, уходя драться с немцами, не взяли его с собой. Глеб уехал на своём паровозе, а Толика просто не пустила мать. Пришла к командиру и сказала:
— Хватит с вас и одного. Второго не дам!
Правда, скоро немцев отбили, и Глеб вернулся домой. Он вошёл в кухню как ни в чём не бывало, словно после рабочей смены. На нём была промасленная тужурка. Он снял сапоги, добрался до кушетки и проспал почти сутки.
Теперь Толик не отставал от Глеба ни на шаг. Нет, второй раз его уж не проведут! Вместе с помощником машиниста и кочегаром он натирал до блеска видавший виды «Эх-1320» и даже ездил в короткие поездки, выполняя роль помощника кочегара.
В мае 1919 года стало тревожно. Обстановка накалилась. С юга наступали белогвардейцы. Большинство рабочих депо ушло на фронт.
Однажды на рассвете Толик услыхал гул отдалённой канонады. Глеб объяснил, что белые находятся в девяти верстах от станции. Днём он забежал пообедать и прихватил какой-то свёрток.
— Сейчас уходим с последним эшелоном. Прощайте…
Толик незаметно выскользнул из комнаты и напрямик, через огороды, побежал в депо. «Эх-1320» там не оказалось. Он стоял на вокзале под составом, готовый к отправлению.
Водокачку уже взорвали. Красногвардейцы закладывали фугасы под опоры вокзала. В теплушки наспех грузили пулемёты, боеприпасы, раненых. На носилках мимо Толика две сестры милосердия пронесли бойца. Одна из них споткнулась и едва не упала.
— Давайте, тётя, я вам помогу, — подбежал Толик.
Раненого внесли в вагон, и мальчик там и остался. Подавая одному раненому пить, укрывая другого, принимая в вагон новых, он выигрывал время до отхода поезда.
Ждать пришлось недолго. Грохот разорвавшегося невдалеке снаряда заменил сигнал отправления. Поезд тронулся. Через минуту стены вокзала осели от взрыва. «Эх-1320», натужно посапывая, набирал скорость. На стыках колёса отбивали дробь, словно спрашивая: «А ты куда? А ты куда? А ты куда?!»
— Беляков бить, куда же ещё! — ответил Толик колёсам.
Когда, по его подсчётам от Лозовой отъехали не меньше пятидесяти километров, он вышел из вагона поразмять затёкшие ноги. Теперь возвращение домой было невозможным. Толик подошёл к паровозу и, ловко схватившись за поручни, одним махом поднялся в будку. Брат у котла рассматривал показания на манометре. Толик кашлянул..
— Ты? — растерялся Глеб.
— Я…
В Харькове паровоз отцепили от состава и отправили в депо. Глеба куда-то вызвали. Часа через два он возвратился и сказал, что его назначили машинистом на бронепоезд.
Шли пешком почти через весь Харьков. К вечеру разыскали командира бронепоезда в пассажирском вагоне, стоявшем в маневровом тупичке.
— Назначен к вам машинистом, — доложил брат.
— Отлично. Давно ждём тебя. — Командир встал и протянул руку. — А это что за пузырь?
— Я с братом…
— Нет, дорогой, так не годится. Бронепоезд не приют, детям здесь не место.
— Не отправлять же мальчишку домой, — вмешался военный в казачьей бурке, оказавшийся комиссаром. — Пропадёт он в дороге. Пусть остаётся.
Бронепоезд был уже готов. Ждали из Питера специальную броню для площадок. Глеб принял паровоз, и оба брата проводили на нём все дни, устраняя недоделки и неисправности. Наконец получили долгожданную броню, а вместе с ней пришла и весть о подходе белых.
Вечером всех собрал новый командир Ачкасов.
— Товарищи, — глухо сказал он, — нам предстоят жаркие бои. Хочется познакомиться с вами поближе, чтобы мы лучше знали друг друга.
Слова командира понравились бойцам. Он шёл вдоль рядов, спрашивая у каждого: имя, откуда родом, военная специальность.
— А ты, боец, чему обучен?
— Умею стрелять из винтовки и пулемёта! — отчеканил Толик.
— Сколько ж тебе годов?
— Шестнадцать…
— Не много ли? Да ты не опускай глаза. Брехать, брат, не годится, коль собрался воевать за правое дело.
— Четырнадцать, — прошептал Толик пересохшими губами.
— Ладно, воюй, — прогудел Ачкасов. — Позаботься, комиссар, чтобы мальчонку к делу пристроили.
В тот же вечер комиссар вызвал Толика к себе.
— Подумали мы с командиром и решили произвести тебя в санитары. Работа не мудрёная: ранят кого — перевяжешь, а убьют — глаза закроешь. Отец у тебя доктор, мать акушерка — значит, и тебе идти по семейной линии. Зайдёшь к начальнику вооружения, получишь «люис». Пулемёт отличный. Изучи его, в бою пригодится. Ещё сходи в больницу да попроси, чтобы тебя научили делать перевязки. И бинтов достань заодно, а то у нас своих маловато. На-ка, возьми мою фуражку. Что, хороша? Носи на здоровье, твоя уже всякий вид потеряла.
Надев флотский бушлат и новую фуражку с красной звездой, туго перетянувшись пулемётными лентами, Толик отправился в земскую больницу постигать тайны медицинской науки.
— Кто тут будет у вас врач? — решительно спросил он у пожилой женщины в белом халате.
— У нас два врача. Вам какого?
— Самого главного.
Через несколько минут вышел старичок в белом халате и такой же шапочке.
— Чем могу служить?
— Научите меня делать перевязки.
— Пе-ре-вязки? — Брови врача поползли на лоб. — Это для какой же цели, смею спросить?
— Я с бронепоезда. Меня санитаром назначили. Научите, пожалуйста, товарищ врач.
— Ну, это другое дело, — быстро заговорил старичок. — Это, безусловно, очень, очень нужно. Елена Андреевна, — обратился он к пожилой женщине, — преподайте юноше несколько уроков. Желаю успеха! — закончил он и ушёл, запахивая на ходу халат, Елена Андреевна оказалась доброй и словоохотливой женщиной. Она показала Толику, как надо делать различные перевязки, останавливать кровь и накладывать жгуты. Пальцы её действовали ловко, без суеты и лишних движений. Из больницы свежеиспечённый «доктор» вышел уверенной походкой, перекинув через плечо сумку с красным крестом, набитую до отказа.
Перед самой отправкой на фронт Ачкасов уточнил обязанности четырнадцатилетнего санитара:
— Будешь с братом на паровозе. Бери с собой медицинскую сумку да пулемёт. Понял? Ну, а чего не понял», сама жизнь подскажет. Правду я говорю, машинист?
— Так точно, товарищ командир, — улыбаясь, отрапортовал Глеб. — Мы с Тольчей не подведём!
Бронепоезд, словно зелёная крепость, ощетинившись жерлами орудий и тупорылыми пулемётами, стоял под Курском на запасном пути. На его бортах была выведена белой краской надпись: «Смерть или победа!»
Белые ожесточённо рвались к Москве. Силы были неравные. Отступая, наши вели тяжёлые, кровопролитные бои. Бронепоезд получил приказ прикрыть отход красных частей вдоль линии железной дороги.
Шла осень тысяча девятьсот девятнадцатого года. Лучи раннего солнца золотили ещё не испещрённую пулями броню. Поставив пулемёт в угол, Толик припал к смотровой щели. Бронепоезд медленно шёл вдоль железнодорожного полотна. Из лобового пульмана передали: впереди два бронепоезда белых. Толик не слыхал команду и, когда выстрелило первое орудие, так дёрнулся от неожиданности, что больно ушиб голову. Уши словно забило ватой. За первым выстрелом последовал второй, третий…
Глеб стоял у котла, положив левую руку на регулятор. Спокойствие брата невольно передалось и Толику. Стало не так страшно.
Меняя скорость, бронепоезд шёл вперёд. Командир высунулся из смотровой башни.
— Ай да артиллеристы! Первому прямо в котёл угодили! Даёшь полный!
Глеб нажал на регулятор. На повороте Толик увидел в бойницу два бронепоезда белых. До них было не больше версты. Паровоз одного был окутан облаком пара. Следующий снаряд разорвался прямо на башне передней площадки. Второй взял его на буксир и потянул назад.
В этот момент наблюдатель доложил: «Справа кавалерия противника!» Толик схватил свой «люис», перебежал к правому борту и открыл задвижку. В конном строю на бронепоезд скакали казаки. Толик просительно посмотрел на командира. Поняв его взгляд, Ачкасов кивнул: давай, мол, разрешаю! Быстро просунув в люк ствол пулемёта, Толик тщательно прицелился.
«Только не торопись, — сверлило где-то в мозгу. — Помни, как наставлял начвоенобуч: выбирай сперва командира, без него войско что стадо…»
Впереди галопом, крутя клинком над головой, скакал белый офицер. Взяв его на мушку, Толик плавно нажал на гашетку. Пулемёт забился в руках, поливая свинцом белую конницу. Гнедой под офицером вздыбился и рухнул наземь вместе со всадником. Поводя пулемётом из стороны в сторону, Толик видел, как казаки один за другим падали, словно подкошенные. Лишь когда был расстрелян весь диск, а пулемётная дробь не прекратилась, он заметил, что, кроме него, стреляли пулемёты обоих пульманов. Атака захлебнулась, и белые откатились.
Бронепоезд вернулся на станцию. Захлопали боевые дверцы, и команда высыпала на перрон.
Для многих так же, как и для Толика, этот бой был первым боевым крещением. Ачкасов поздравил бойцов с победой. Пожал он руку и Толику, сказав при этом:
— Молодец, доктор, подлечил с десяток беляков! Возьми вот на память о первом бое. — Командир протянул юному санитару новенький револьвер.
Запомнился Толику и ещё один бой. Было это под Гатчиной у Петрограда. Белые подбили паровоз. Снаряд разорвался в будке, убив машиниста и повредив арматуру котла. Толик и Глеб выехали на запасном паровозе. У него была бронирована только будка, люков для пулемёта не было.
Толик сидел на ящике для очёсов, скучая без дела Вокруг была болотистая и лесистая равнина. Стреляли откуда-то из-за рощи. Перестрелка шла вяло, как бы нехотя. Глеб, как всегда, стоял у регулятора.
Толик с наслаждением потянулся и вдруг увидел в переднюю лобовую щель чьи-то глаза, через секунду они исчезли, и в отверстие просунулась рука с револьвером. Грянул выстрел. Вскрикнув, Глеб повалился на пол. Толик будто оцепенел. Новый выстрел сорвал с его головы фуражку. Он схватил тяжёлый гаечный ключ и что было силы ударил по руке. Револьвер выпал. Толик высунулся наружу. По трапу паровоза, придерживая раненую руку, бежал офицер. Не целясь, Толик выстрелил несколько раз подряд. Офицер покачнулся и начал падать. Патроны уже вышли все, но Толик не замечал этого и в бешенстве продолжал щёлкать курком. Подбежавший Ачкасов вовремя оттащил его от окна — хлестнула пулемётная очередь.
Глеб лежал у топки с закрытыми глазами и слабо стонал. Быстро сняв с него куртку и рубаху, Толик обнаружил рану в правом плече. Она была сквозная. Брат стал первым пациентом санитара, и всё своё умение и старание он вложил в эту перевязку. Глеб открыл глаза и болезненно улыбнулся.
— Ничего, братка, это пройдёт…
Командир помог усадить его на ящик. К регулятору встал помощник машиниста, а Толик взялся за лопату.
До станции дотянули благополучно. Офицер, всё ещё лежавший на сходнях, оказался капитаном армии генерала Юденича князем Воронцовым-Дашковым.
Глеба положили в госпиталь. Ачкасов разрешил Толику ухаживать за братом до полного выздоровления. Рана зажила быстро, и через две недели они уже были на бронепоезде. Глеб у своего регулятора, а Толик — у броневого люка с неизменным «люисом» и медицинской сумкой.
Много боёв принял бронепоезд «Смерть или победа!», сражаясь за власть Советов. Четыре бронепоезда противника и сотни белогвардейцев, скошенных пулемётными очередями, на его славном счету. На суровых путях гражданской войны победа всюду сопутствовала легендарному бронепоезду.
Амирхан Шомахов
НА АЛЬПЕ[1]
Крым — это синее, тёплое море, золото плодов, Артек, звонкие песни у пионерского костра.
И, хотя трудно найти края, равные по красоте родной Кабардино-Балкарии, Барасби давно полюбил этот полуостров на другом берегу Чёрного моря, полюбил, когда в первый раз услышал рассказы об этой ласковой и доброй стране.
Но оказалось, что есть другой Крым: где насколько хватает глаз раскинулась ровная, унылая степь, с жёсткой и сухой землёй, с облаками тёплой пыли, оседающей на зубах и хрустящей в солдатской каше.
Барасби Хамгоков глядел в бинокль на едва различимые в жаркой дымке дома у самого горизонта. Уже несколько дней шли ожесточённые бои за это село. Взять его с ходу не удалось. Теперь нужна тщательная и продуманная разведка. Нужно выяснить, где находятся огневые точки, сколько их, как лучше подобраться к противнику.
Барасби знал, что это задание будет поручено ему и его разведчикам. Поглядев ещё раз в сторону села, он поднялся на ноги и пошёл к Звёздочке. Нужно было обязательно погладить мягкую гриву лошади, заглянуть в большие тёмные глаза, сказать верному боевому товарищу, что совсем скоро, как только стемнеет, им снова предстоит опасное и трудное дело.
Звёздочка!.. Сколько лет прошло с тех пор, как мальчик Барасби увидел в колхозной конюшне тонконогого, беспомощного жеребёнка. Он лежал на соломе хмурый, с едва приоткрытыми глазами…
Барасби был частым гостем на конном дворе. Он повадился ходить туда ещё совсем малышом.
— Дядя! — приставал он к конюху. — Можно я погоню коней на водопой?
Конюх — хромой Кербек — не соглашался:
— Не успел родиться, а уже на лошадь хочет… Лошади дикие, необученные, упадёшь — плакать будешь.
— Я не буду плакать, — обещал Барасби.
— Не будешь? — усмехался Кербек.
Барасби показалось, что он отыскал самый веский довод:
Поделиться книгой: