Помоги проекту - поделись книгой:
Киря соскочил с телеги и направился к дому подпольщика. Вернулся быстро, зашептал:
— В самом деле беляки. Самогонку пьют за столом.
— Что же теперь делать? — в задумчивости проговорил Поставнев.
— А вы, дядя Прокопий, езжайте назад, а я тут останусь, — заметил Киря. — Может, удастся патроны взять, да и поразведаю, сколько в деревне беляков.
Поставнев поколебался, а затем решил:
— Ладно, оставайся.
— Только карабин мой возьмите, а мне наган дайте, — попросил Киря.
— На, и гранату получи, может, пригодится. Не дай бог, на беляков невзначай попадёшь.
Киря сунул в карман наган, за пазуху — гранату и пошёл вдоль улицы, а Поставнев вернулся в отряд на заимку.
Ночью Киря забрал револьверные патроны у подпольщика, разузнал, сколько беляков находится в селе Поперечном, а утром вышел из села.
Лёгкий ветер волнами переливает высокие травы, сплошным ковром расстилает их до самого горизонта и там топит не то в призрачном море, не то в большом озере, созданном сизой дымкой марева. И Кире кажется, что он сейчас находится не у себя в Кулундинской степи, а в какой-то сказочной стране, и идёт он не к знакомой заимке, где скрывается партизанский отряд, а к синь морю-океану. Влезет он в его чудодейственную воду, искупается и приобретёт такую силу, что никто с ним не сможет справиться. И вырастут у него орлиные крылья, и облетит он всю землю, посмотрит, что на ней делается.
Забывшись, Киря не заметил, как недалеко от него по просёлочной дороге протарахтела телега и человек, сидящий в ней, часто оглядывался назад, словно изучая, зачем парнишка бредёт по поляне. Это был известный попереченский кулак. Он узнал паренька и заторопился в село. Разыскав начальника карательного отряда, доложил:
— Кирьку Баева сейчас видел в степи. Это, ваше благородие, партизанский разведчик. Он-то уж верно знает, где отряд Громова скрывается. Надо было бы его того… захватить…
Через несколько минут двадцать семь карателей выехали из села и двинулись на рысях в погоню за Кирей Баевым.
А Киря всё так же медленно брёл по степи, собирая на пригорках поспевающую ягоду. И вдруг до него донёсся цокот копыт. Он оглянулся. Пригнувшись к гривам лошадей, всадники, рассыпавшись по полю, неслись прямо на него. «Беляки! — тревожно метнулась в голове мысль. — Надо бежать, надо где-то скрыться». Однако кругом были луга да метрах в ста начинались пашни, покрытые неровными рядками пшеничных кустиков. За пашнями — лесок, весёлый, кудрявый, залитый солнцем, но до него не успеешь добежать, и скрыться в нём невозможно: всё равно разыщут. И тут он увидел небольшую избушку с плоской крышей. Она совсем рядом. Вот где можно укрыться!
Киря изо всех сил побежал к избушке, не оглядываясь назад. Но и без того по лошадиному топоту чувствовал, что всадники его настигают. Теперь уж, может быть, триста, двести, а то и меньше метров отделяет их от него. Киря не слышал, как офицер скомандовал: «Бей по ногам!» — но, когда пули тонко запели вокруг него смертную песню, понял: это конец. Не ходить ему больше в разведку и после с радостью не докладывать: «Задание выполнено!», не бывать ему больше в своей деревне…
Взвизгнула впереди пуля, подняв фонтанчик пыли, ешё и ешё… И вдруг ногу обожгла невыносимая боль, и Киря ткнулся головой в тёплую траву Ну, вот и всё, не надо открывать глаз, шевелиться, пусть вихрем промчатся над ним лошади и навсегда пришьют его копытами к родной кулундинской земле.
А в вышине трепещет жаворонок и поёт, поёт о весне, о жизни. Он не знает, что выстрелы эти несут смерть.
Но вот песни жаворонка не стало слышно: её заглушил конский топот. Пареньку кажется, что под копытами вздрагивает земля. Скоро она расколется перед ним, и Киря полетит в пропасть.
Но вдруг его рука нащупывает наган. У него есть граната, наган и патроны! Так почему же он лежит? Он может ещё биться! Кирилл через силу поднялся и, сжав губы, чтобы не кричать от боли, захромал к избушке. Да, она совсем близко. Шаг, ещё один. Вот она! Успел, успел добраться, прежде чем его захватили каратели! Теперь он живым им не дастся. Закрыв дверь на засов, Киря повалился на земляной пол у маленького оконца.
Всадники спешились и двинулись к избушке. Киря тщательно прицелился и выстрелил в солдата, оказавшегося совсем близко. Белогвардеец схватился за грудь и пластом свалился на землю. Другие рассыпались цепочкой, залегли, не решаясь двигаться вперёд. Забарабанили беспорядочные выстрелы. Пули, ударяясь в землянку, поднимали пыль. Звякнуло и разлетелось стекло в окне, обдав Кирю острыми брызгами.
— Вперёд! — подал команду офицер, спрятавшийся за бугром.
Белогвардейцы, почти сливаясь с травой, поползли. Киря молчал, и они, осмелев, поднялись в рост, побежали к избушке. Тогда партизан открыл огонь. Упал высокий, с обвислыми запорожскими усами солдат. Бросив винтовку, он пополз назад, волоча перебитую ногу. Взмахнул руками ещё один и распластался на земле. «Ага, есть! Ещё одним меньше стало», — подумал Киря, заряжая револьвер. Белогвардейцы попадали в траву и стали торопливо отползать. Отойдя на почтительное расстояние, они открыли стрельбу из винтовок. Запели, засвистели пули, но паренёк не отвечал.
— Вперёд! — снова прокричал офицер, но никто не двинулся с места.
— Вперёд, сволочи! — зло выругался он и, размахивая наганом, двинулся к избушке, думая, видно, увлечь своим примером других, однако солдаты продолжали лежать.
Киря выстрелил по офицеру, но пули прошли мимо. И всё-таки выстрелы заставили офицера вернуться на прежнее место.
Наступило затишье. Белогвардейцы о чём-то спорили. Прошло полчаса, может больше, и Киря увидел, как от них отделились несколько человек и перебежками двинулись к пашне. «Решили с другой стороны обойти, — подумал паренёк, — да всё равно не дамся».
Гнетуще тянется время. Прилетела ворона, уселась на стропилину и закаркала. Кире стало как-то не по себе. «Эх, если бы узнали партизаны, что беда со мной! — вздохнул он. — Крикнул бы товарищ Громов: «Скорее по коням! Выручим нашего связного!» И вот вскакивают на коней и несутся сюда, к полевой стоянке. Беляки — бежать, а партизаны их саблями… Разве от партизан убежишь?..»
Как-то по-особенному тревожно, словно предупреждая об опасности, закаркала ворона, сорвалась и захлопала крыльями. Через несколько минут кто-то осторожно прошёлся по крыше. Посыпалась внутрь избушки земля, пыль неприятно защекотала в носу. Вскоре в потолке образовалась дыра, и в ней показались длинные крючковатые руки, а затем и рябоватое, в морщинках, лицо карателя. Киря вскинул наган и выстрелил. Каратель дёрнулся, и голова его застряла в узкой щели. Если бы глаза безжизненно не остекленели, можно было бы подумать, что он хочет подсмотреть, что делает Киря. Кто-то оттянул мертвеца от дыры, и в ней теперь показалось молодое безусое лицо. Грохнул Кирин выстрел, белогвардеец страшно вскрикнул и исчез.
Стало слышно, как с крыши спрыгнули на землю двое или трое и побежали, громко топая сапогами. «Не взяли, не взяли!» — торжествовал Киря. Дальше он увидел, как трое солдат присоединились к остальным, притащив с собой раненого. Они что-то доложили офицеру, тот махнул в сторону избушки рукой, и захохотали винтовочные выстрелы. Киря прижался к полу.
Стрельба, затишье, проверка, жив ли осаждённый в землянке парнишка, опять стрельба, затишье, проверка… Так продолжалось долго. И ни одна белогвардейская пуля не тронула Кири Баева.
Офицеру надоела эта томительная, не дающая результатов осада. Она принесла лишь большие потери: четверо убитых и трое раненых. Надо придумывать что-то другое…
Недалеко от залёгших белогвардейцев, на неторной дороге, пролегающей около пашен, показалась телега, гружённая соломой. На возу сидел крестьянин.
«Вот что надо сделать, — догадался офицер, — обложить соломой избушку и поджечь. Пускай горит партизанский гадёныш!»
— Эй, мужик, езжай сюда! — крикнул он, размахивая наганом.
Крестьянин послушно свернул с дороги и направился к офицеру.
Приблизившись, он остановил коня, спрыгнул с воза, спросил:
— Чего надоть?
Офицер недобро блеснул ровными белыми зубами:
— Вот чего, мужик: на твою долю выпала честь послужить освободительной армии и верховному правителю Колчаку. Езжай к избушке, обложи её соломой и подожги. Партизан в ней укрывается…
Крестьянин побледнел, бородёнка у него затряслась, и он закрестился:
— Свят, свят, свят… Это как же можно? Человека живьём сжечь… За такой грех и на том свете не примут. Нет уж, ослобоните меня от этого, господин офицер.
— Не разговаривать! — грозно прикрикнул офицер. — Делай, что велят. Не то и тебя огню предам. Попадёшь ли на том свете в ад, неизвестно, а тут мы тебе его уготовим. Ну!..
Крестьянин взял лошадь под уздцы и, шепча губами: «Прости, господи, мою душу грешную», — сгорбился, медленно зашагал к избушке. Он беспомощно привалился к возу, несколько минут постоял в раздумье, затем ещё раз перекрестился и стал обкладывать избушку соломой. Вспыхнул огонёк, и языки пламени зализали стены, заклубился белесоватый дым. Крестьянин отвернулся, из глаз по морщинистой щеке покатились крупные слёзы.
— Эх, жизня! — выдохнул он, вскочил на телегу и ударил по лошади.
Подпрыгивая на выбоинах, подвода пронеслась мимо белогвардейцев и скрылась в низинке. Оставив там лошадь, крестьянин выполз на бугор и стал наблюдать, что будет дальше.
Киря мог бы застрелить мужика, когда он подвозил солому, и вскинул было уже наган на подоконник, но раздумал: «А он тут при чём? Его заставили. Убью — беляки сами тогда подожгут, раз решили…» Паренёк содрогнулся, прижался к стене и зажмурился. Дым ел глаза, выжимая слёзы, лез в нос и в рот, стало тяжело дышать. Жарко, ах как жарко! Пот грязными ручейками заструился по лицу. Одежда тлеет и, наверное, скоро вспыхнет пламенем, и тогда… Нет, нет, не надо об этом думать, лучше уж сразу, без мыслей, без ожидания…
Упала горящая жердь, обдав Кирю искрами. Паренёк сжался в комочек и прильнул к земляному полу: так легче дышать.
Сколько прошло времени, он не мог сказать, но ему показалось — очень много. Почему так долго тянется это страшное ожидание неизбежной смерти?.. Уж скорее бы… Но что это? Вроде бы стало легче дышать и горького привкуса дыма не чувствуется. Киря открыл глаза. В избушке светло, ветер через разрушенную крышу, словно через вентиляционную трубу, вытягивает остатки дыма.
Киря выглянул в окошко, и, кажется, вовремя. Белогвардейцы, думая, видно, что паренёк погиб, подходили к избушке. Шли открыто, в рост. Киря выстрелил. Ближний солдат покачнулся и упал, судорожно загребая землю руками, словно собираясь захватить её с собой. Остальные разбежались. Киря с ожесточением стрелял им вслед. И вдруг..! Он обшарил карманы и нашёл всего один патрон — маленький, блестящий, который почему-то стал тяжёлым. Последний патрон! И граната… Больше нечем будет отбиваться от врагов, а до ночи ещё далеко…
Что же теперь делать? Сдаться?.. Но Кире вспомнился отец. Он был недавно схвачен карателями, его долго пытали, добиваясь, чтобы сказал, где скрываются партизаны, а затем застрелили. Вспомнился и дядя Степан, которого он помогал выкрасть из Каменской больницы. Так же, как отца и дядю Степана, беляки будут мучить, пытать и его. Нет, это страшно, страшнее, чем умереть. Да и как можно сдаться в плен? Эта мысль ему показалась нелепой. Ведь партизаны в плен не сдаются!
Белогвардейцы снова пошли на приступ, видно решив во что бы то ни стало взять партизана живым. Киря выбрал удобный момент и метнул гранату. Беляки попадали на землю, но граната не разорвалась.
От обиды на глазах Кири навернулись слёзы. Затем резким рывком отхватил от рубахи лоскут и вывел на нём, обмакнув палец в кровь, сочившуюся из раны: «Умираю, но гадам не сдаюсь!» Пристроил лоскут к стене и вышел из избушки.
Белогвардейцы лежали в тридцати-сорока метрах и не стреляли.
Киря набрал воздуха в лёгкие, и голос его по-мальчишески громко прозвенел:
— Все вы негодяи, раз идёте против трудящихся! А партизан вам не победить…
— Хватит ораторствовать! Сдавайся! — прокричали белогвардейцы.
Киря высоко вскинул голову и запел:
Эхо ещё не потушило последние слова похоронного марша, как Киря поднял наган и послал в себя пулю, последнюю пулю.
И. Курлат
БИТВЫ НА РЕЛЬСАХ
Небольшой уютный кабинет. На письменном столе — ворох бумаг, исписанных мелким почерком. Напротив стола, на подставке — пишущая машинка с начатой страничкой монографии «Бронепоезда в боях за власть Советов». На полках — металлические макеты зелёных бронированных поездов. Сделаны они руками хозяина дома, учителя Константиновской средней школы номер семь Анатолия Ивановича Дикого.
Передо мной лежит письмо, присланное А. И. Дикому пионерской дружиной Жадейской средней школы, Пасвальского района.
«Дорогой Анатолий Иванович! — пишут литовские пионеры. — В журнале «Начальная школа» мы прочитали о том, что Вы были участником гражданской войны и сражались на бронепоезде «Смерть или победа!». Вам тогда было четырнадцать лет, столько же, сколько теперь большинству из нас.
Мы тоже любим нашу Родину и часто мечтаем о том, чтобы доказать ей свою преданность. Мы не забываем, что Вы и Ваши друзья завоевали нам счастливое детство с оружием в руках. Напишите нам, дорогой Анатолий Иванович, как Вы начинали свой путь красногвардейца, как боролись с белыми бандами, и расскажите о своём первом бое. А ещё нам хотелось бы получить Вашу фотографию…»
Таких писем на рабочем столе А. И. Дикого множество. И все ребята просят: расскажите, как воевали и били беляков.
Анатолий Иванович — высокий, крепкого сложения человек с хорошо сохранившимся здоровьем. Узнав о цели моего прихода, ой улыбнулся и сказал:
— У меня сейчас много работы. Вот видите, никак не могу закончить книгу. Тружусь над ней много лет. Ну, да ладно. Что с вами поделаешь? Раз приехали — придётся рассказывать. Только, чур, уговор: будете писать, измените имя и фамилию, можете добавить кое-что от себя…
Во время нашей беседы в комнату вбежала русоголовая девочка лет пяти и потребовала:
— Деда, дай мне поиграть бронепоезд. Ну хоть самый маленький!
— Внучка это, — проговорил Анатолий Иванович и погладил Наташу по русой головке. — Гляньте, до стола не достаёт, а тоже революцией интересуется…
Я выполнил уговор и написал рассказ о том, как А. И. Дикий вступил на путь революционной борьбы и о его первом бое на бронепоезде «Смерть или победа!». Лишь в одном я нарушил слово: я решил не менять имя и фамилию героя рассказа и ничего не добавил от себя. Мне кажется, что так будет лучше.
Погожим февральским днём по улицам Лозовой бежал мальчишка. Над мостовой маленькими круговоротами курилась позёмка. Ветер-степняк горячил щёки. Под сапогами поскрипывал сухой, ещё не слежавшийся снежок. Весь вид паренька — съехавшая на ухо гимназическая фуражка, застёгнутая на одну пуговицу шинель — красноречиво свидетельствовал о том, что ему нужно сейчас же, немедленно поделиться с кем-нибудь потрясающей новостью.
Мальчика звали Толей. Он свернул в переулок, пулей влетел во двор. Рванув на себя дверь, он крикнул с порога низким, срывающимся голосом!
— Мама! Отец! Царь отрёкся от престола!
Иван Фёдорович оторвался от книги, не спеша снял пенсне.
— Царь может заниматься чем угодно, — невозмутимо заявил он. — На то он и царь. А пальто, молодой человек, следует застёгивать на все пуговицы. В любых случаях жизни.
Отец не вмешивался в политику — он считал её делом, недостойным внимания серьёзного человека. «Я хирург, — любил говорить он, — и под моим ножом все равны: и юродивый нищий Ишка, и первый министр в правительстве».
Зато Стефанию Капитоновну эта новость обрадовала. Бывшая народоволка, она около года провела в тюрьме и ненавидела царский режим всеми силами своей пылкой нестареющей души.
С этого дня Анатолий почти не бывал дома. Он часами тёрся возле депо и мастерских, был непременным участником всех митингов и демонстраций. Домой приходил лишь к вечеру, усталый и голодный.
В октябре с фронта вернулся брат. На левой руке у него красовалась красная повязка, на поясе болтался широченный штык-тесак; он привёз с собой однозарядную французскую винтовку с таинственным названием «Гра». Брат отпустил бороду и усы, стал каким-то солидным и немножко чужим.
— Ну-ка, братишка, спробуй, поднимешь ли ты эту игрушку? — сказал Глеб, протягивая винтовку.
Иван Фёдорович демонстративно закрылся газетой. Стефания Капитоновна вздохнула, но тоже ничего не сказала. Весь вечер Толик не выпускал винтовку из рук, без конца щёлкал затвором и так и заснул сидя, зажав оружие меж колен.
Как-то Глеб, уходя на работу, шепнул:
— В два приходи в депо. Пойдём на военные занятия…
До обеда время тянулось страшно медленно. Секунды казались минутами, а минуты — часами. В депо забасил гудок — значит, только двенадцать…
Глеб появился точно в два. Анатолий узнал его издали по густой фронтовой бороде и широкой белозубой улыбке. Вытерев руки очёсами, он потрепал Толика по плечу:
— Заждался небось?
Занятия проходили в дежурке паровозных бригад. Собралось человек тридцать деповских рабочих. Так же, как и Глеб, они пришли сюда прямо с работы. Многих Анатолий хорошо знал и поэтому сразу почувствовал себя как дома.
— Как попал сюда этот мальчик? — зарокотал вдруг чей-то бас, и в дверях вырос человек, обсыпанный блёстками снега.
Анатолий залепетал что-то несвязное, но Глеб протянул руку незнакомцу и спокойно ответил:
Поделиться книгой: