Писатели, пишите!

У него было две двери. Когда всем ставили тяжелые стальные, он потребовал, чтобы старую не убирали. Теперь получался такой маленький тамбур — только ботинки поставить на порог — и полная звукоизоляция от лестничной площадки.

— Здравствуйте!

Дверь еще только открывалась, а хорошо поставленный голос уже произносил нужные и правильные слова об уважении и даже любви к автору многих бестселлеров. Но дело, мол, не терпит отлагательства. И дело это, между прочим, взаимовыгодно. И что никаких сетевых маркетингов, что вы, не подумайте чего, и не фанат никакой, нет, автографа или книгу просить не буду, и даже не молодой талантливый и многообещающий автор, пришедший к мэтру за помощью…

— Я не писатель, я — юрист по образованию…

— Ну и что? Я вот по образованию инженер, — буркнул писатель М., непроизвольно делая шаг назад и впуская незнакомца в прихожую.

Лет тридцати, хотя, может и больше — сейчас разных средств много, чтобы поддерживать себя в форме. Строгий костюм. Брюки отглажены. Ботинки сияют. Рубашка не белая, а чуть в голубизну. И галстук правильный, не выбивается из общего ансамбля. На вид — какой-то «штабной» из крупной корпорации. То есть, не самый главный, но и не из последних.

— Да вы не подумайте чего. Вот мой паспорт можете поглядеть.

— Зачем мне ваш паспорт? — удивился писатель М., а сам уже полистал бордовую книжицу, даже посмотрел почему-то прописку. — Понимаете, вы не очень вовремя… У меня…

— Знаю! — кивнул отрывисто, как в фильмах о белогвардейцах, незнакомец.

Хотя, какой он незнакомец? Очень даже знакомец. Вон и паспорт, и все данные там.

— У вас как раз новый роман. А еще два сценария в работе. И статья в журнал. Сроки сдачи, кстати, уже поджимают. А также кредит. И в «Полдень» просили рецензию. И еще звонили из газеты и просили интервью. А издательство требует своего… У меня все записано!

— Вы из органов, что ли? — вяло забеспокоился писатель М. Он просто еще не до конца проснулся и с тоской думал о стынущем на кухонном столе кофе.

— Что вы, что вы! Какие еще органы? Я лично от себя. Я — ваше спасение! Вам же просто необходим человек, который переведет на себя многое рутинное и ненужное для вас, кто освободит ваше время для творчества! И этот человек — перед вами!

— Так вы помощником наниматься пришли, что ли? Я вроде не давал никаких объявлений…

— Никаких помощников, никаких объявлений, никакой зарплаты, никаких трудов! — энергично воскликнул этот странный, как там его — писатель М. опять полистал паспорт — Константин Александрович. Фу, как длинно и неудобно!

— Зовите меня просто Костей. Я все же чуть моложе вас, да и ваш дар писательства ставит вас выше, — скромно сказал тот, вынимая паспорт из пальцев писателя М. и пряча его в свой карман. — Дело, собственно, вот в чем. Я могу объяснить прямо тут, не раздеваясь и не проходя в комнаты.

И Костя все объяснил. Да так доходчиво, что писатель М. пригласил его в комнату, усадил к журнальному столику, а сам бегал из угла в угол, кидал реплики, задавал вопросы, и понимал все больше и больше, что вот оно — спасение! Вот тот человек, который освободит ему время для творчества! И как только раньше никто до этого не додумался? А ведь читали, все читали в детстве «Золотого теленка». И не додумались… А вот Костя просто молодец. Он читал и понимал.

— Но в отличие от Фунта я не буду требовать никакой заработной платы, — продолжал вещать Костя. — Мой доход будет именно в той сфере, где вы раньше только теряли деньги, отдавая свое время ненужным встречам, разговорам, интервью, автограф-сессиям всяким, концертам, выступлениям в библиотеках, конвентам — да, да, еще и конвентам! Там же теряется до недели времени! А неделя — это повесть, если сесть вплотную. А повесть, это деньги, между прочим. Да, цинично, но практично и честно! У вас просто отнимают эти деньги, вынимают из кармана. А я вам их возвращаю. И при этом не прошу от вас лично ничего взамен. Свой гонорар, свою выгоду я получу от тех, кто раньше на вас наживался. Подумайте сами: вы сидите в большом книжном магазине и подписываете сотни книг. Стоит очередь. Люди ходят по проходам, покупают еще что-то. В том числе и ваши книги, между прочим. А как магазин расплачивается с вами? Да никак! Хорошо, если еще арендную плату с вас не спросят за такое. Ничего, ничего, теперь мы все изменим. Вы будете писать. Я буду спасать ваше время!

— Но это же надо нотариально… А я как-то не в настроении никуда…, — задумчиво, уже соглашаясь, но упираясь немного, чуть-чуть, для виду, попытался промычать писатель М.

— Ну, что вы такое говорите? — Костя уже нажимал кнопки на своем мобильном телефоне. — Нотариус уже здесь. В машине внизу. И не беспокойтесь, ему все оплачено!

Еще через полчаса, подписав все необходимые бумаги, писатель М. с улыбкой закрывал дверь. Он теперь был свободным от всех обязательств, не дающих никакой прибыли. Теперь — писать, писать и писать. Романы, повести, рассказы, даже сказки — их всегда берут в детских издательствах. Этот Костя прав — сколько же времени просажено зря, сколько же можно было сотворить «нетленок»! Писатель М. усмехнулся внешне, порадовался внутренне своему здоровому цинизму и пошел на кухню, приготовить еще кофе.

…

«Только один вечер в нашем книжном магазине будет проведена одновременная автограф-сессия известных писателей! Покупайте книги и подписывайте!»

Объявление в местной газете вызвало ажиотаж. Молодежь читала именно это. И вот теперь — получить автограф из рук мэтров! Не одного, целых троих сразу! В том числе — от известной писательницы средневекового фентези. Это было впервые в истории небольшого городка, где и магазин-то книжный был всего один.

Вечером за столиком в углу большого зала проходило объявленное действо. Перед Константином стояли в ряд штампы с факсимиле известных писателей. Он брал левой рукой очередную протянутую книгу, смотрел на обложку, выбирал правой нужный штамп и ставил четкий оттиск:

«Любимому читателю от автора». И подпись внизу со всеми крючками и загибами.

Улыбался, говорил пару слов, жал руку, затем принимал следующую книгу — и опять штамп, улыбка, пара слов.

Ошалевшие почитатели отходили, рассматривая яркую сочную подпись, шептались у входа, тыкая пальцами в столик и неслышно споря о чем-то за толстым витринным стеклом.

Вдруг в наступившей тишине прозвучало долгожданное для многих:

— Документики ваши предъявите, будьте так добры.

Константин поднял голову: перед ним стоял милиционер со звездами на погонах, а за ним — стайка уже получивших свои автографы пацанов и совсем молоденьких девчушек.

— Та-ак, Константин Александрович, значит? А в книжке, написано — Роман Владимирович? А вот тут и вовсе — Ольга Николаевна? Это как же понимать?

Константин, вежливо улыбаясь, вытащил из стоящего под столом портфеля пластиковую папку с резинками на углах, открыл ее, пошуршал, листая, вынул три страницы, испещренные синими печатями и подписями, протянул для ознакомления представителю органов.

— Я чту уголовный кодекс, — сказал со значением.

— «Двенадцать стульев»? — тут же откликнулся, понимающе кивнув, милиционер.

— В данном случае — «Золотой теленок»!

Еще через пару минут, прочитав и изучив все написанное и подписанное, капитан, (четыре звезды на погонах — это же капитан?) отдал честь, возвращая бумаги:

— Извините, ошибочка вышла. Все по закону. И даже нотариально. Может, подпишете и мне?

— Конечно! О чем разговор! Кстати, — Константин снизил голос до шепота, — Скоро у меня будет подпись самого Л. Представляете, какая будет ажиотация? Так вы приходите, я вам тогда — без очереди!

…

Очередной всероссийский конвент фантастики проходил в этом году в Сочи. Гостиница была заказана заранее. В трех номерах люкс поселились официальные представители всей верхушки российской фантастики. Остальные номера были сняты верными фэнами, приезжающими на конвенты каждый год. В прессе сообщали, что в отличие от прошлых конвентов, на настоящем можно будет поговорить со всеми из первой двадцатки. Никто не пропустил, никто не отказался. И интервью — с любым и в любое время. Предлагались даже не интервью, а «свободные дискуссии под запись». Только платите. И готовые фотографии предлагались журналистам. Правильные фотографии, подписанные и заверенные нотариально. А не кто там и что там захотел и смог. Тут уж никаких обид от авторов не будет.

…

А еще через год Константин в Риме принимал приз «Лучшему фантасту Европы», раскланивался во вспышках, махал рукой, посылал воздушные поцелуи, улыбался, жал руки мужчинам, целовал ручки дамам, был весел и раскован.

В телевизионной передаче по этому поводу его вдруг спросили о литературных неграх. Как, мол, он к ним относится, а то, знаете ли, ходят слухи…

— Понимаете, — объяснял он красиво и звучно. — Зачастую написать абзац или страницу или даже главу — это не основной труд. Поправить, наполнить мыслью, придать авторский блеск, узнаваемый миллионами, наконец, предъявить книгу публике — вот что не могут многие и многие, кого вы так пренебрежительно назвали неграми. Настоящие литературные негры — они же на самом деле пишут анонимно. Никто их не берет в соавторы. А я, обратите внимание, честен со своими друзьями по литературному труду до конца. Если эту книгу в основном писал М., я так и пишу на обложке — М., если Р., то значит, его имя будет стоять. А о себе я скромно напишу сверху: «Константин Зарядько представляет новую книгу». И все. Но сработает именно мое имя, мое лицо, моя аура, понимаете? Так что разговор здесь не о неграх, нет, скорее — о настоящем и плодотворном сотрудничестве и соавторстве!

Сказка о скучной жизни

— Вставайте, граф, вас ждут великие дела! — привычно раздалось ранним утром в тесной спальной.

— Господи, — простонал молодой граф, пытаясь накрыться с головой тяжелым ватным одеялом. По традиции рыцарей закаляли с детства, поэтому в спальной комнате никогда не строили камин, а окна не имели стекол и ставен. Летом это было даже приятно, если не считать комаров, да мух, но вот осенью и зимой… Бр-р-р…

— Господи, — повторил он, когда твердая рука старого слуги сдернула одеяло. — Ну, за что мне это? Почему?

— Вы должны, потому что вы рыцарь и вы граф.

— И что с того?

— Вам надлежит совершить утренний туалет и выехать в полном вооружении для совершения подвига.

— Господи, — третий раз за утро возопил юноша. — Как же мне надоели эти ранние вставания, эти ежедневные подвиги, эта скачка по лесам и полям, эти спасенные девицы, дурищи из дурищ с восторженными глазами, эти повешенные разбойники, эти убитые драконы… И такая канитель — каждый день, каждый день… Какая же тоска… Какая скучища… А вот быть бы мне лучше торговцем, водить караваны, как делают Уильям с отцом, смотреть на новые города и страны, останавливаться в гостиницах или даже просто так на берегу реки, на поляне… Новые встречи, новые знакомства. Вот где романтика, вот где жизнь!

…

— Уильям! Почему ты еще спишь?

— Отец, прошу вашего прощения, но я лег только в два часа ночи…

— Я лег после тебя. Я еще проверил груз и охрану. И встал — раньше. Почему же ты еще спишь?

— Ох-х, — зевая, вылез из спального мешка, новейшего изобретения северян, Уильям. Вилли — так его называли только самые близкие друзья. Остальные за такое сокращение благородного имени могли и в харю получить. Потому что вышел Уильям не в мать и не в отца. Родители были маленькими и кругленькими, аккуратненькими и похожими, как пуговицы на мундире стражника. Сын у них был один, и с детства они все силы и все средства вкладывали в него. Вот и выросло… Что выросло. Огромного роста, широкоплечий, мускулистый, рыжий, как огонь — не в одном селе после прохода торгового каравана плакали девчонки, так и не сумевшие оставить его при себе.

— Ну, вот, встал, — пробасил он, взгромождаясь над отцом, с восхищением смотрящим на любимое чадо.

— Встал, значит? Ну, тогда — утренний туалет, как положено купцу. А потом считать и укладывать товар, проследить за упряжью, чтобы не попортили лошадей, переговорить с охраной — въезжаем все же в леса, послать голубя, что въезжаем в эти самые леса, пусть готовят отряд для встречи, проверить кассу, выдать на расходы квартирьерам, отправить квартирьеров вперед — не забыть про охрану для них, распланировать график движения, получить отчет и проверить его…

— Ох, отец… Какая же все это скучища и тягомотина… И вот так — каждый день. И что, теперь мне до конца жизни — так? Постоянные поездки, грязные ночлеги, умывание в реке, сельские девки, пересчет товара, недоверие ко всем, контроль и учет, учет и контроль… И все зачем? Затем, чтобы приехать домой, переночевать там — и снова в путь? Как же это скучно и неинтересно… Вот жить бы, как вчерашний наш трактирщик, на пересечении дорог в своем трактире. Встречать проезжающих, слушать рассказы, знать все и обо всех, писать книгу о приключениях со слов путешественников, завести себе жену, детей кучу, ходить с ними в лес по грибы и ягоды…

…

— Джек, тудыть твою и растудыть! Ты почему еще спишь? Ты почему спишь, скотина? Ты почему…

— А-а-а, — вскочил Джек на своем топчане, получив по мягкому месту розгой. Отец у него раньше служил в армии, дослужился до сержанта. После отставки на накопленные деньги купил трактир. А вот повадки у него остались сержантские. Розги, палки, беспрекословное выполнение приказов… Зато его трактир славился по всей округе своей чистотой и вкусными обедами. И на пиво никто не жаловался.

— Больно, па! — Джек почесался. — Слышу я, уже слышу!

— Так будет еще больнее! Ты что, забывать стал свои обязанности? Точно, сожгу все твои книги — один вред от них. Быстро умываться, бегом — и за дело! Проследишь за уборкой, поглядишь, как там помыли посуду, отберешь у крестьян пару овец на жаркое, да чтобы не так, как вчера, а посвежее, помоложе выбирай, чтобы ребрышки после жарки были мягкие и сочные! Потом сходишь с Михой на рынок, принесете овощей и зелени. Потом посчитай, что у нас там с вином и пивом. Потом рассчитайся со сторожем — он уже полчаса ждет у кассы. Потом сходи на конюшню — чтобы было там чисто и солома свежая. Потом начисть до блеска краны, потом обновить надо вывеску, потом…

— Ох, па… Уже иду, — совершенно убитым тоном прервал Джек отца. — Но все-таки, как же это скучно — каждый день одно и то же. С самого, извиняюсь, с ранья. И до самой, так ее, ночи. А то и до утра… Голова уже не варит. В глазах все двоится и плывет, хоть и не пил совсем. Ни тебе почитать, ни посидеть минутку. Даже на любовь времени не остается. Изо дня в день, изо дня в день… Такая скучища и тягомотина. Вон, даже простому крестьянину, хоть и тому же Питеру, что пил пиво вчера до ночи — ему в сто раз легче и интереснее жить. У него есть свои четыре времени года, и со сменой времен меняется жизнь, у него есть свое поле, есть природа вокруг, есть урожай… А у нас — ох, такая скучища!

…

— Ах! — вскочил, отплевываясь, Питер с сундука, на котором спал. — Ты что, батя, охренел?

— Я — охренел? Это я — охренел? Вот сейчас возьму грабли, да поломаю о твою спину, бездельник! Солнце уже встает, а ты еще спишь? Какой ты, к чертям собачьим, крестьянин? Ты пьяница беспутный, забывший свои обязанности перед семьей и перед богом!

— Да какой пьяница-то… Одна кружка пива раз в неделю…

— Вот именно! Каждую неделю — что это, если не пьяница? А нам сегодня травы косить — вот квитанция от лесника, по опушкам разрешено. Нам сегодня после этого надо еще успеть вернуться и накормить-напоить всю скотину. Днем-то она попасется в общинном стаде, а вот вечером и перед ночью… Значит, надо кормов задать. Коров подоить всех — мамка одна не справится. Приготовить к утру товар для рынка и то, что отвезем в замок за защиту. А там уже и время будет бороновать, а потом…

— Вот же, угораздило крестьянским сыном родиться, — бурчал Питер, собираясь. Хотя, что там было собираться? Подпоясал рубаху, в которой спал, повесил на плечо холщовую суму, в которую кинул луковицу да кусок хлеба, и выскочил за отцом на улицу.

— Ну, и где твое солнце?

— Я не сказал, что оно встало. Я сказал, что оно встает. Вон там, видишь, край неба уже посветлел?

— Черт-черт-черт…

— Не чертыхайся!

— Как же мне надоела эта идиотская жизнь! Этот, так его, повседневный идиотизм сельской жизни, как говорят в книжках умные люди…

— А кто их кормит, этих умных людей? Мы! Что они без нас? Они же сдохнут все, если не мы. Да на нас вся земля держится, понял?

— Это мне ясно… С детства знаю, заучил… Но как же это скучно, батя! Какая же это скучища год за годом, месяц за месяцем, день за днем делать одно и то же. Встречать рассветы в полях. Зимой перебиваться мелкими заработками. Летом не спать почти. Осенью жениться, плодить новых крестьян. И опять — поля, вонючая дурная скотина, навоз, мозоли на руках… И пустая голова на плечах. Совсем пустая, понимаешь? Остановиться и задуматься некогда. А ведь есть такие люди — писатели. Они, знаешь, пишут книги, описывают разные страны и континенты, приключения всякие. А еще можно сказки писать про рыцарей, про драконов, про принцесс и пастухов… Сидишь, в окошко смотришь, и пишешь сказку — представляешь?

…

— Какая же все это скучища и тягомотина! — вскричал резким козлиным голосом писатель, бросая в темный и пыльный угол перо. — Как же мне все это надоело! Выдумывать, вживаться, мучиться, сидеть каждый день до твердых мозолей на заднице, до головной боли, до полного облысения, писать всю эту муру, которая по большому счету никому не нужна… Кто это все читает, кроме нескольких умников? Эх… Вот ведь, некоторые — подвиги совершают, девиц освобождают, драконов бьют, разбойников разгоняют… Или ходят с караванами… Или кормят народ в трактирах на перекрестках дорог… Или просто пашут землю. Да, просто пашут землю, собирают урожай, кормят нас всех… И все их знают, любят, уважают… Не то, что меня. Ну, кому я нужен со своими сказками-рассказками? Что это за жизнь такая? Каждый день, каждый божий день — за стол. И как приговоренный пожизненно, как прикованный, как настоящий раб на галерах: писать, писать, писать, писать… Ох… Скучища. Скучища и тягомотина. Нет в жизни счастья…

Смерть фантастам!

— Вы, как человек высокой культуры, интеллигент, если можно так выразиться, должны понимать, что бывают и ошибки. Даже у нас бывают ошибки, даже у нас, да. Но бывает, что и никаких ошибок на самом-то деле, а все по делу, понимаете?

Свет бил в глаза, но отвернуться было нельзя. В прошлый раз… И в позапрошлый, кстати, тоже… И еще несколько раз… Сколько, кстати? Хотя, какое это имеет значение? Его здесь били. Откровенно и грубо избивали. Руками, резиновыми дубинками, однажды ударили даже стулом, выдернув его из-под Виктора Семеновича. И ведь совершенно ни за что — просто прикрыл на мгновение глаза, отвернулся от слепящего жаркого света. А они — сразу бить. Хорошо, хоть не сломали ничего. Но — больно!

Поэтому Виктор Семенович Илловайский, известный писатель-фантаст, сидел сейчас очень прямо и смотрел прямо перед собой, даже не поднимая руку, чтобы стереть выступающие на глазах слезы. А из-за лампы, из темноты, звучал мягкий и даже какой-то укоряющий голос:

— Вот вы сейчас, наверное, ругаете наших ребятишек. А ведь они ни в чем не виноваты перед вами. Вот совершенно же ни в чем. Они, может, на вас даже больше обижены, чем вы на них. Понимаете, о чем я?

Нет, Виктор Семенович не понимал. Он не понимал, как можно его, заслуженного писателя, бить прямо по лицу и по голове, наступать на руки сапогами и смеяться в ответ на его крик. Но ведь больно!

— Вы же видите, что помещены в достаточно хорошие условия. Для многих и эти условия — рай. Вас еще и кормят. Кстати, вы не голодны?

— Нет-нет, — испуганно тут же откликнулся Виктор Семенович.

Он уже заучил, что на вопрос, требующий ответа, надо тут же отвечать, не дожидаясь удара прямо в лицо или сзади по голове. Эти, молодые которые, они били и еще смеялись. И если не правильно ответишь — тоже били. А как правильно? Кто тут поймет, что для них — правильно?

— Камера вас устраивает? Или стоит перевести поближе к народу?

Виктор Семенович «сидел» в одиночке. Тесно там было, конечно, но зато — в полном одиночестве. Система совершенно не из американских фильмов, а скорее из родного, из давней истории даже. Длинный пенал-комната со стенами в цементной шубе, чтобы ничего не написать. Столик размером с две ладони. Узенькая откидная кровать. На день ее надо было поднимать и защелкивать специальным замком. Никто специально не следил, но если заходили, а кровать не поднята, могли и побить. А Виктору Семеновичу не нравилось, когда его били. И еще в камере у самого входа, сразу справа, ржавый умывальник, в который постоянно капали такие же ржавые капли, и треснувший унитаз когда-то белого фаянса. И ничем это все не огорожено.

Он встрепенулся:

— Нет-нет, я всем очень доволен! Да-да, всем!

И даже закашлялся от старания.

Голос из-за лампы замолк, пережидая. А потом опять — мягко и даже как будто снова с укоризной:

— Вот видите — все вас устраивает. А вы никак не начинаете сотрудничать со следствием. Не раскрываете властям истинные имена врагов народа. Не сообщаете места, где они могут скрываться от праведной народной мести. И при этом вы же все-таки должны понимать, что не всем могут присудить высшую меру. То есть, нет никакой вашей вины, если кого-то даже и назовете. Ну?

Виктор Семенович откашлялся и сказал:

— Да, я понимаю. Я сам это описывал в книжках, как вот приходят злой следователь, а потом после него добрый. И после злого к доброму — со всей душой, значит…