Про Петровича

— Тащи, будем делать эксперимент! — глаза Петровича сверкали. Мысль нашла свое решение и теперь требовалось проверить его экспериментальным путем.

Еще через пять минут они стояли во дворе своего дома, и Петрович старательно вел кистью толстую белую линию.

— И чего это? — удивился Лёха.

— Вот тут — можно. А вот тут — нельзя, — и Петрович написал: «Машины не ставить».

— Ну, ничего себе. Ты прям гаишник, Петрович!

— Не ругайся на меня нехорошим словом. Вот — двор напополам. Что будет?

…

Ночью Петрович вышел во двор. Пара автомобилей залезли капотами за линию. Остальные тесно сгрудились на половине двора. Некоторые заняли даже аллею в парке. Петрович вздохнул — но эксперимент есть эксперимент. Той же кистью он провел линию по капотам тех двух, что залезли за черту, подсунул под щетки заготовленные заранее записки: «В следующий раз — отпилим».

…

И еще день прошел. И пили они вечером пиво, посматривая на скопившихся во дворе злых автомобилистов, размахивающих руками. И вышел ночью Петрович на балкон. И смотрел сверху на костерок, вокруг которого стояли три мужика с монтировками. И улыбался он нежно.

…

— Вот, смотри, Лёха! — Петрович показал на двор, где почти все машины, ну, сколько смогли, наверное, тесно встали за белой линией, в том месте, где было написано «Машины не ставить», а на лавочке сидели злые водители, поигрывая разными тяжелыми штуками. У кого монтировка в руке, у кого — бейсбольная бита. Они сидели молча и хмуро, наблюдая за своими машинами. И было ясно, что если что, если найдется герой с краской или с пилой, то за этим первым патрулем из дома выскочат все автомобилисты, и тогда будет кому-то больно, стыдно и обидно.

— Ни фига себе! — сказал Лёха.

— И ты думаешь, их объединил я?

— А кто же еще?

— Нет, Лёха, нет. Этих людей объединил запрет. Вот, что объединяет нас всех. Если запретят пить пиво в парке — мы будем это делать. Если запрещено переступать черту — мы ее обязательно переступим. Мы — такие люди, Лёха, что нам нельзя запрещать. Нарушим, да еще все вместе, чтобы было не страшно. Всех не накажут! Вот в чем смысл.

— Ну, за смысл?

— За смысл! За объединение!

Петрович и время

— Петрович, закалымить хочешь? — подошел от своей машины косящий под крутого Василий Косой, что с первого этажа. У него была толстая золотая цепь. И часы были из желтого металла. И вел он себя, как настоящий крутой. Но никто не верил в его крутость, потому что жил он на первом этаже, поставив решетки на все окна, а на работу ездил на «девятке» с тонированными стеклами. И хоть походка, разговор, бычья шея, пузо, выпирающее из-под одежды — все говорило о его крутости, но жилье и машина перевешивали в глазах местных жильцов.

— Ну? — поднял голову Петрович. Он привычно сидел на скамейке в парке, отдыхая от долгого летнего дня, и только что аккуратно слил в большой пластиковый стакан остатки «Арсенального Классического» из полуторалитрового пластикового баллона. «Крепкое» он не брал принципиально. Цена была почти та же, и в голову било сильнее, но смешивать водку с пивом Петрович считал в корне неправильным подходом к вечернему отдыху.

— Не нукай! — попытался обидеться Василий. Но у него не очень получилось.

— А ты не подначивай, — спокойно ответил Петрович, грустно заглядывая одним глазом в стакан, в котором как раз все закончилось. — Ты говори конкретно.

— Я тебя конкретно и спрашиваю, Петрович, ты подкалымить хочешь?

— В этом вопросе я чувствую подвох, — со вздохом начал Петрович. — С одной стороны, правильный мужик должен ответить — да. Но с другой стороны, у правильного мужика всегда хватает на пиво.

— Ну? — неудачно изобразил мыслительную деятельность Косой.

— Скажи мне, Василий, откуда берутся деньги?

— Ну, так, известно откуда — из кассы.

Ошалевший от такого подхода Косой даже и не заметил, что теперь уже у него спрашивали, а он отвечал, стоя, как школьник перед учителем.

— А почему тебе в кассе дают деньги, Василий?

— Ну, так… Работаю же!

— И это правильно. Трудиться надо. Но скажи мне, много ли времени ты работаешь?

— Как положено, весь восьмерик. Ну, и если мастер попросит…

— А чтобы больше заработать, надо, наверное, больше трудиться?

— А как же!

— А теперь подумай, сосед. Чтобы больше получать, надо больше работать. Так?

— Так.

— Чтобы больше работать, надо больше времени. Так?

— Ну, наверное так, — Василий чувствовал подвох, но никак не мог понять — где.

— А чтобы было больше времени, надо меньше работать. Понял?

— Э-э-э… Нет.

— Вот поэтому ты стоишь и предлагаешь мне подработку, а я сижу и пью пиво, — вздохнул Петрович. — А все потому что не могут люди свести вместе узлы своих рассуждений.

— Узлы? — рука Василия непроизвольно поднялась к затылку. — Какие узлы, Петрович? Я же…

— Погоди, дай договорю. Итак, показываю на пальцах: чтобы больше зарабатывать — надо больше работать. Чтобы больше работать — надо больше тратить времени. Чтобы больше тратить времени, надо его больше иметь, свободного от работы. Отсюда, следи за пальцами, сосед, все по-честному: чтобы больше зарабатывать, надо иметь больше свободного времени. Усёк? Пока все верно?

— Ну, вроде…

— А раз так, чем меньше работаешь, тем больше свободного времени — тем больше заработаешь. Во как.

— Не понял…, - ошалело выкатил глаза Василий.

— Я тоже не сразу допер. Сбегай-ка за бутылочкой, мы с тобой сейчас всю цепочку пройдем. Будет у нас сегодня тренинг, — он вкусно причмокнул толстыми губами, — по таймменеджменту.

— Чего?

— За бутылкой, говорю, тебе бежать.

Ну, Василий и побежал, смешно переставляя ноги под торчащим вперед пузом.

А кто бы не побежал?

Возмездие для черножопых

— Наконец-то! — громко сказал Клим оглянулся вокруг — слышно ли было? Он вчера купил себе в кредит ноутбук, и сидел сегодня на скамейке в парке, щелкая кнопками, стрейфясь по Интернету. Ему очень хотелось, чтобы все заценили предмет роскоши, а заодно зауважали его, Клима.

— Теперь прижмут черножопых! — еще громче сказал он.

— Скажи мне, Климка, а в чем коренное отличие жопы черной от такой же жопы белой? Функции у них одинаковые. И форма такая же. А цвет под штанами не виден.

Рядом присел Петрович, неодобрительно смотря на бутылку в собственной руке. Бутылка была почти пуста. Глоток, может два — и все.

Обычно, если получалось взять пиво в пластиковых баллонах, Петрович прикупал в том же киоске и пару стаканов. Пару — чтобы не мялись и не ломались. А вот если пиво было в стекле, то из горла пилось легче и лучше. Опять же — не выдыхалось. И температуру держало лучше.

— Так, скажи мне это, Климка! Скажи честно и откровенно, чем же тебе так не нравится черная жопа Анджелины, мать ее, Джоли?

— Да нет, Петрович, ты не понял, я это о черножопых, что засирают Россию!

— Малыш, — голосом Карлсона откликнулся Петрович. — А ты не срешь, что ли? Может, ты и не ссышь? А?

Клим сконфузился. Он, конечно, хотел внимания, и чтобы его признавали и с ним беседовали, как со своим. Но с Петровичем просто так не побазаришь. Петрович всегда зрит в корень. Клим понял, что проигрывает раунд, и отступил:

— Да я так просто, Петрович! Я без смысла заднего какого! Это просто тут написано, что тех, кто наркотой торгует, расстреливать станут…

— А! Так дело, выходит, вовсе не в черной жопе, а в белом порошке? Интересная логика, имеющая право на существование, — задумчиво произнес Петрович. Теперь он глядел на бутылку с некоторой грустью. Бутылка была пуста.

— Петрович, ну, как тебе не понятно, я же не за расизм, я за наказание!

— А наказание, как надо понимать, смертная казнь? Это кто же наказывать будет?

Петрович втягивался в беседу. Пива не было. Время было. Ветерок шумел листьями над головой. Дурной и молодой сосед по дому сидел рядом и требовал воспитывающего слова. А слова Петровичу было не жалко:

— Вот смотри, сосед, — Петрович приподнял до уровня глаз пустую бутылку. — Я выпил эту бутылку. Значит ли, что теперь остальные бутылки могут в отместку «выпить» меня?

— Петрович, это не о том! Просто надо же, чтобы за каждое деяние, — Клим запнулся на мгновение — «деяние» ему понравилось. — За каждое, повторяю, деяние, должно быть возмездие.

— Так ты — о возмездии! Вон как! А должно ли возмездие быть в зависимости от проступка или ты рекомендуешь просто убивать всех, у кого жопа не того цвета?

— Конечно, в зависимости… Я же не расист… Главное — чтобы все знали о неотвратимости возмездия! — Клим аж покраснел, так ему понравилось, как красиво все вышло.

— Неотвратимость, говоришь? И в зависимости, говоришь? А тогда, если кто обманул — обмануть его, украл кто — надо украсть у него. Если кто избил — отколошматить самого. Если кто убил и съел, потому что маньяк — убить его. И съесть. Вот это — возмездие. И если ты съел свинью, то свиньи съедят тебя. А если я выпил пиво, то оно…

— Ты прикалываешься просто, Петрович?

— …А вот если кто меня угостит пивом, то и я в ответ — его. И это — тоже возмездие, пацан. Но тема эта широка и необъятна, и требует длительного обсуждения. Ну, если тебе интересно, конечно.

— Мне интересно, — часто закивал головой Клим.

— Ну, так, чего сидишь, чего ждешь?

— А?

— Угощай, говорю. А я буду говорить. Вот тебе и возмездие.

Клим опять кивнул, похлопал себя по карманам, и кинулся к выходу из парка, к «Пятерочке», что стояла на углу.

— Эх, молодежь… Понаехало вас тут, а потом кричите невесть что. А за крик покрасить ему жопу черным… Х-х-хе… Ну, ничего. Будем воспитывать, — Петрович повернулся всем телом к открытому ноутбуку и с интересом уставился в экран.

Петрович и интеллигенция

— Какие-то проблемы? — спросил Петрович, обнаружив на своей скамейке незнакомого мужика.

Мужик был тощ и бледен. Из воротника застиранной рубашки торчали нитки основы. Штаны, то есть бывшие брюки, ставшие окончательно штанами, блестели и спереди и сзади. На ногах, на босых ногах были летние босоножки, больше всего напоминающие детские сандалии с дырочками. Взгляд мужика бродил, перескакивал, туманился и рассеивался. Иногда на глаза его наворачивались слезы, которые тот мужественно вытирал тыльной стороной ладони, показывая испачканные чернилами пальцы.

— Проблемы, спрашиваю, какие? — переспросил Петрович, не дождавшись ответа. И тут же пояснил:

— Это мое место, если что.

— Что? — переспросил глупо мужик. — Ты кто?

— Я-то Петрович. А ты, видать, по делу?

— Дело? Какое это дело, Петрович? Это так, безделица. Игры ума. Графомания чистая.

— Так ты писатель? — оживился Петрович. — Ну, показывай, что там у тебя?

«Писатель» вытащил из потертого портфеля начатую литровую бутылку «Парламента». Не того, что просто «чищен молоком», а того, что с черной смородиной, «духи», как называл его Лёха.

— О! — одобрительно крякнул Петрович. — Это по-нашему. Это на серьезный разговор. А закусь?

Из того же портфеля без лишних разговоров появились газеты, расстеленные на скамейке, пакетик с солью, несколько вареных вкрутую яиц, на блюдечке — сразу видно, что готовился человек — тонко порезанное сало, а в конце появилась буханка ароматного свежей выпечки, еще теплого, черного хлеба и две стопки. Мужик дунул в каждую по очереди, глянул на свет, поставил с двух сторон от блюдца, тряхнул в руке бутылку и уверенно разлил граммов по пятьдесят.

— Ну, — поднял стопку Петрович, — мы с тобой не алкоголики, я понимаю так. Мы — за ради беседы. Ну, и психотерапевтически, если что. Будем!

Мужик молча выпил, занюхал рукавом, промокнул заслезившиеся глаза и начал:

— Петрович, я книгу пишу…

— Это хорошо, — кивнул Петрович, отламывая хрустящую горбушку.

— Но книга никак не получается.

— Это плохо.

— Но я с детства мечтаю книгу написать.

— И это хорошо.