Про Петровича

— Да ты не мнись, не мнись. Это же, типа, эксперимент. Ну, сколько в удовольствие?

— Стакан, наверное, — неуверенно сказал тот.

— Хм… Стакан. Нет, это не те пропорции. Тогда лучше будем от меня считать, ладно?

— Говори, говори, Петрович, — у старшего заблестели глаза.

— Значит, в удовольствие и без головной боли я выпью под закусь и в хорошей компании две бутылки водки. Если водки нет, то портвея я могу выглушить уже три бутылки — свободно, а еще с полстакана — уже потяжелее пойдет. Ну, портвей — он же сладкий, зараза. И закусь ему практически не нужна. А вот если пить только пиво, то выпью я за вечер пять литров. Ну, или шесть. Это опять же от компании и от закуски. Если много еды, то много просто не выпьешь — некуда будет лить.

— Так, так, — долил тут же ему в стакан из большой литровой бутылки, тряхнув ею предварительно, чтобы шарик, который в горлышке, сошел с места, тот, что постарше.

— Но это, мужики, я, — продолжал раскрасневшийся Петрович. Рубаха выбилась из-под ремня, открывая народу большое пузо, поросшее черным кудрявым волосом. руками он делал округлые движения, пытаясь передать как можно более точно свои мысли. — То есть, экспериментировать объемами на себе не рекомендую. Можно сдохнуть. Но!

Он сделал паузу, длинную, как в театре, когда все замирают и вслушиваются во внезапную тишину, а пауза тянется, тянется, тянется…

— Петрович, эй, Петрович…

— А?

— Ты сказал — «но», Петрович. Ты хотел что-то сказать нам важное.

— Но! Но не мешайте, мужики! На повышение — можно. То есть, если с пива начал, то водкой закончишь без вреда для здоровья. А вот если весь вечер пил водяру, а потом сушняк заливаешь светлым лагерным — тут беда. Тут никакая пропорция не поможет и любая будет только во вред организму. Понятно, нет?

— Петрович, дай я тебя поцелую! — старший вскочил, ухватил Петровича за уши, притянул к себе, чмокнул в макушку, в самую маковку, где начала проглядываться небольшая пока плешь. — Эх, да мы же теперь… Да ты понимаешь, что ты сказал?

— Ну, дык, — важно кивнул Петрович. — Это ж главное: пропорцию соблюдать и не смешивать. И тогда все, что выпьешь — на пользу пойдет и на удовольствие.

Финансисты унеслись в свой банк, перекидываясь на ходу репликами:

— Ты пропорции запомнил? Он там цифры называл… А если за пиво принять рубли а за водку доллары? Нет, доллары — это портвейн, наверное. Водка сегодня — это евро, потому что дороже… Эх, как мы закрутим! Завтра же!

А Петрович сидел расслабленно на лавочке, смотрел вокруг мягко и нежно, а возле него стояла литровая бутылка, пластиковый стакан, полбуханки черного в полиэтиленовом пакете.

Петрович сегодня консультировал.

«Наши»

В субботу Клим проснулся с головной болью. Источник боли обнаружился сразу: с открытого из-за летней жары балкона плотно несло краской.

«Нитроэмаль для наружных работ», — стараясь не ворочать головой, понял Клим.

Злости ни на что уже не хватало. Утро. Суббота. А вместо свежего воздуха с балкона втекал едкий запах растворителя, кружа и так до тошноты кружащуюся и болящую тупой затылочной болью голову. Натянув спортивные разношенные штаны, в которых когда-то он собирался бегать по утрам, но так и не начал этим заниматься, Клим буквально выполз на балкон, придерживая одной рукой голову.

Справа красил железные балконные прутья деревянные перила и даже стену на балконе сосед Лёха, которого во дворе все звали просто Кентом. Не потому что он там какой-то особый кент, в смысле кореш, то есть свой пацан, в доску, а потому что в давнее время он «подломил» киоск, а взял только блок сигарет «Кент». И ушел домой. Ну, просто с похмелья закурить хотелось — а не было. Милиция пришла к нему в тот же день. Он даже одну пачку докурить не успел. Заставили возместить ущерб, да еще ментам поставить пришлось, а Лёха стал для всех Лёхой Кентом. Никогда и никто не замечал за ним интереса к ремонтным работам. А сегодня с самого утра перемазанный белой краской длинный и лысый Лёха тщательно закрашивал всё, до чего могли дотянуться его мосластые жилистые руки.

— Привет, сосед! — весело окликнул он Клима. — Ты что так поздно?

Клим хмуро смотрел на веселого Лёху, не понимая вопроса. Что значит — поздно? Для чего — поздно? Кому — поздно?

— Ты глянь, глянь, — махнул тот вокруг себя кистью, разбрасывая во все стороны капли краски. — Сила-то какая, а? Смотри, ведь почти весь дом!

Клим посмотрел налево. Там весело улыбалась Ирка-студентка в белой футболке и свернутой из газеты шляпе-треуголке. Она уже покрасила сам балкон и теперь тоже красила стену, куда могла дотянуться. Прямо перед Климом упала на перила и разбилась жирная белая капля. Его затошнило от густого химического запаха. Вверху красили. И внизу — он осторожно высунул голову — тоже. И дальше, и еще, и еще. Субботник, что ли? Чего это они?

— А чего это вы? — наконец произнес он возникший вопрос.

— …А ты не в курсе? — удивился Лёха. — Так, может, тебе и не положено? Не, ну ты не подумай, я знаю, ты пацан правильный. Нормальный наш пацан, так ведь? Может, тебя просто дома не было?

— Да что случилось-то? — уже вскипел Клим. — Субботник, что ли? Чего вы все кинулись-то с утра пораньше?

— Климушка, ты не шуми, — прозвенела слева колокольчиком Ирка. — Ну, если тебе не положено, так и не крась. Чего шуметь-то? Кто тебя заставляет?

Никто его не заставлял, только вот после этих ее слов и Лёха и Ирка отвернулись от Клима, начав усиленно растирать краску по бетону.

Клим снова осторожно высунул голову и глянул вниз. Внизу в сквере стоял пузатый Петрович, и приставив ко лбу ладошку, прищурив глаза, рассматривал дом. Клим накинул джинсовую рубашку и не застегивая ее быстро спустился на первый этаж. Вышел из подъезда, оглянулся на дом: почти все жильцы стояли с кистями на балконах и усиленно развозили белый цвет по фасаду старого дома. Несколько балконов, не покрашенных с утра, выглядели грязными тусклыми пятнами на общем фоне.

— Петрович, а что, собственно, происходит? — обратился Клим к Петровичу, по хозяйски рассматривавшему панельный дом.

— В смысле? — задумчиво ответил Петрович. — В Гондурасе переговоры. В Африке голод. В Китае землетрясение. Тебе, парень, надо радио слушать, тогда тоже все знать будешь.

— Да я не об этом, Петрович! Чего вдруг все кинулись дом красить?

Петрович оторвался от рассматривания дома и посмотрел на молодого с укоризной:

— Так ты, это, ничего не знаешь, что ли?

— Да что случилось-то?

— …Хотя, может, тебя просто дома не было? — почти повторил тот слова Лёхи Кента. — Ты же не виноват, да?

— В чем — не виноват?

— Ты вчера когда домой пришел?

— Ну, так пятница же, Петрович! Честная пятница!

— Ты. Когда. Домой. Пришел. А?

— Ну, в два часа. Я совершеннолетний, если что, — нахмурился Клим.

— А-а-а… Ну, тогда ты просто пропустил. А ящики наши всегда открытые стоят. Все понятно. Ты, парень, беги давай в магазин за краской и кистями, и крась балкон белым цветом.

— Блин, Петрович! Да что случилось-то?

— Ничего не случилось. Но наши все покрасили. Понял? Нет? Повторяю, читай по губам: НАШИ, — он выделил слово, дополнительно к голосу еще и расширив глаза, — понял? НАШИ — все покрасили. Ясно?

Клим замер. Разговоры о «наших» на работе ходили. Их обычно ругали за полный дебилизм. Но те «наши» были совсем молодые придурки. С флагами ходили, листовки клеили. А тут…

— А не наши? — спросил он осторожно.

— А не наши — не покрасили. Вон, смотри сам.

Клим повернулся и еще раз посмотрел на фасад своего дома. А ведь точно, почти все покрасили. И только несколько — раз, два, три… восемь балконов — остались не покрашенными.

— Петрович, так это как, значит? Значит, время?

— Выходит, так, — кивнул Петрович. — Выходит, время. И вот так поглядишь — и все ясно. Любому ясно, даже в самом малом звании.

— Так я, это…

— Беги, беги, пацан. Может, успеешь еще.

…

Вечером на скамейках в сквере мужики пили пиво, а одинокие девчонки — портвейн пополам с колой. Возле Петровича стояли ящики, и он щедрой рукой вытаскивал бутылки и раздавал лично в руки, глянув предварительно на дом за спиной. Получил бутылку и Клим. Сковырнул пробку, отпил половину и подошел снова послушать, что говорят старожилы.

— Так, Петрович, это как же? — угрюмо гудел Лёха Кент. — Ты что же, вот это все — сам, что ли?

— Скажи мне, Лёха, — округлыми движениями рук с бутылками в них Петрович сопровождал почти каждое слово. — Ты покупал это пиво?

— Нет.

— Но тебе нравится его пить?

— Да.

— Так в чем проблема, и о чем твой вопрос?

— Петрович, нас ведь никто проверять не приходил?

— И не придет никто. Вот я проверяю и я раздаю. Я вижу — Лёха Кент наш мужик. И я из этого ящика вынимаю и даю ему бутылку. Пей, Лёха. Ты — наш. И Клим — наш. Хоть и поздно встал, но успел он — вон его балкон, смотри. А кто не успел — тот, значит, бутылку не получит. Зачем мне поить тех, кто не наш?

Лёха поморгал молча. Логика в рассуждениях Петровича была. Действительно, зачем поить тех, кто не наш? Но все же…

— Петрович, так это ты придумал?

— А кому еще? Приходил вчера хозяин хозмага, плакался. Кризис, понимаешь, строители перестали закупаться. А он, хозяин, он — местный. Наш он. И вот смотри, что получилось: хозмагу мы выручку дали — это раз.

Петрович загнул палец.

— Теперь, глянь на дом: дом освежили — это два.

Второй палец оказался прижат к мясистой ладони.

— Дальше, думай: мы же теперь знаем, кто наш, а кто — нет. И это — три. А четыре — это вот это пиво, и портвей, и водка, если нам этого не хватит. Хозяин поставил, как и договаривались. И что мы имеем? Смотри, смотри!

Петрович показал Лёхе четыре прижатых пальца и пятый, большой, отставленный вверх.

— Ну?

— Ох, Петрович… Ну, ты умен, блин. Во!

И Лёха Кент тоже выставил вверх большой палец.

Петрович экспериментирует

— Скажи мне, Лёха, как ты понимаешь, что нас объединяет? — Петрович был суров и задумчив. Вчера он разговаривал с опустившимся пенсионером-политологом, и теперь его ела и глодала мысль, что было непривычно.

— Ну, — задумался Лёха Кент, чеша правой рукой в затылке и подняв глаза к небу. Вернее не к небу, а к густой листве тополей, за которыми не только неба видно не было, но и солнце пробиться не могло.

— Говори, говори, — Петрович ждал ответа, ему это было не просто интересно, а необходимо. Мысль требовала развития.

— Пиво? — неуверенно спросил-ответил Лёха Кент.

— М-м-м… Пиво… Это интересная мысль. Но тогда почему нас так мало? Ты видишь вокруг других? Кто вышел с нами вместе в парк, чтобы вечером после работы выпить пива? Никто? Почему? Неужели они не любят пиво?

— Э-э-э…, - Лёха наморщил лоб, пытаясь переварить слишком много слов и смыслов сразу.

— Вот смотри, смотри на наш дом, — они оба повернули головы. — Видишь, мы все в субботу красили. Мы были вместе. А почему? Что объединило нас, тех, кто красил?

— Ну, так… Пиво! — уже уверенней сказал Лёха.

— Разве? Ты знал о пиве? Нет? Но ты красил. И сосед твой красил. И соседка — красила. Почему?

— Потому что ты сказал!

— А-а-а…, - Петрович задумался. В этом что-то было. Да, он сказал, он придумал — и все объединились и стали красить. Но неужели объединяет людей он, Петрович?

Они с Лёхой синхронно подняли полуторалитровые пластиковые «сиськи» и сделали по несколько глотков пива. Пиво было холодным.

— Все же, Лёха, ты не прав. Да, я тоже был фактором объединения, но где те люди сегодня? И объединились ли они сами?

— Да ты заставил!

— О! Я заставил… Это как на демонстрацию согнать народ. Вроде все и вместе, но не едины. А когда мы едины мы — что? — строго спросил Петрович.

— Когда мы едины — мы непобедимы! Венсеремос, венсеремос! — запел Лёха и тут же замолк, запивая внезапно пробившееся творческое начало очередной пивной порцией.

— Молодец! — поддержал его Петрович и снова тяжело задумался.

Легкий ветерок шелестел листьями над головой и гонял какие-то фантики вокруг урны. На лавочках в сквере не было никого — народ только что вернулся с работы домой. И только двое старых знакомых попивали пиво, сидя на ближайшей к дороге скамейке на чугунных ножках.

— Лёха, а у тебя краска осталась? — вдруг спросил Петрович.

— Белая? Полбанки!

— Тащи!

— Нафиг?