Помоги проекту - поделись книгой:
— Тогда ты станешь нищим. — Тифон рассмеялся. — И тебе придется самому наниматься в актеры, чтобы не умереть с голоду. Ну хорошо, я поговорю с ним.
— Правда? Ну тогда не уходи, постой минуту. — Намис убежал в лавку.
Через минуту он вернулся с сыном, высоким стройным юношей семнадцати лет.
— Вот. — Намис поставил ему на плечи корзину с виноградом: — Отнесешь это в театр. Тифон тебя проводит. И сразу домой. Ты все понял, Гелен?
— Да, понял, — вздохнул юноша. — А разреши мне…
— Нет, не разрешаю! — сразу отрезал Намис, не дав сыну даже договорить. — Иди.
Юноша вздохнул и двинулся вперед.
Тифон шел немного позади и любовался красотой этого молодого парня. У него было стройное тело, бронзовая кожа и одновременно мягкие, как у девушки, черты лица. Наверно, если бы Тифон любил не женщин, а мальчиков, он бы вожделел Гелена.
— Скажи, Тифон, — обратился вдруг к нему юноша. — А как давно ты стал бродячим актером?
— Очень давно. — Тифон вздохнул и улыбнулся: — Мне тогда было меньше лет, чем тебе сейчас.
— Здорово! — мечтательно воскликнул юноша. — И все это время ты путешествуешь по разным городам?
— Приходится. — Тифон пожал плечами, щурясь от солнца.
— Как это — приходится? — удивился Гелен. — Разве не об этом ты мечтал, когда встал на этот путь?
— Да, именно об этом. По глупости. — Тифон ускорил шаг и поравнялся с юношей. — А теперь сам жалею, но уже поздно.
— Но почему? Ты же столько видел, столько знаешь!
— Видишь ли, Гелен, — тяжело вздохнул Тифон, — это кажется, что все города — разные. Только первых три города отличаются друг от друга. А потом они все становятся одинаковыми. Где-то платят больше, где-то меньше — вот и вся разница между ними. И ни в одном у тебя нет постоянного крова, каждый готов дать тебе ночлег только на время сессии. Что же в этом хорошего? Разве ты не знаешь закона? Актер не должен иметь никакого имуществу, не должен иметь семьи — ничего. Их даже хоронят отдельно ото всех остальных. Путешествовать хорошо, когда тебе есть куда вернуться, а так это не путешествия, а скитания. Даже у птицы есть свое гнездо, даже лесной зверь может спрятаться в нору во время грозы. Только бездомные собаки рыщут по улицам в поисках места, откуда их не погонят палкой.
— Но разве это так важно? — задумался Гелен. — Разве такое уж большое счастье — повесить себе на ноги оковы семьи, дома, имущества? Не лучше ли быть свободным? Если у тебя ничего нет, у тебя нельзя ничего отнять, кроме жизни.
— Именно так я и думал, — усмехнулся Тифон. — Именно так и должен жить актер. Тогда его нельзя будет заставить говорить людям неправду о том, что творится на земле. Но к старости начинаешь понимать, что жизнь твоя прошла даром, что ты ничего не оставил после себя, что никто не придет к тебе на могилу принести жертву богам. Если и есть у меня дети, то я об этом никогда не узнаю, а они вырастут на ступенях храма любви, где я предавался плотским утехам о гетерами. А правда? Она никому не нужна. Что же в этом хорошего, скажи на милость.
Гелен не ответил.
— А ты кем хочешь быть? — спросил Тифон после короткого молчания.
— Не знаю. — Юноша вздохнул и пожал плечами: — Теперь не знаю. Может быть, попробую стать мореходом, как Одиссей. Но для этого…
— Для этого тебе надо было родиться Одиссеем! — засмеялся Тифон. — И не забивай себе голову глупыми мыслями. Что начертано тебе великой мойрой Антропос, тому и быть.
— Да, наверно, — согласился юноша. — Вот только знать бы, что ею начертано…
Когда Гелен оставил корзину и грустно поплелся обратно, к лавке своего отца, к Тифону тихонько подошел бородатый человек. Остановился и вместе с ним долго наблюдал за удаляющимся юношей, пока тот не скрылся за поворотом.
— Кто он? — спросил бородач, взяв из корзины гроздь винограда. — Почему я раньше его не видел?
— Это Гелен. — Тифон пожал плечами. — Сын Намиса, торговца фруктами. А почему ты спрашиваешь? Ты что, интересуешься мальчиками?
— Я скульптор, — тихо ответил бородач, — и интересуюсь всем прекрасным, в отличие от тебя, старого развратника, которого интересует только собственный живот и собственный фаллос. Познакомь меня с ним.
— С фаллосом? — Тифон рассмеялся.
— С Геленом, дурак. — Скульптор бросил виноградную кисть на землю и вытер руки о фартук. — Я буду делать с него статую Аполлона. Скажи ему, что меня зовут Пракситель.
— Нет, не познакомлю, — хитро улыбнулся Тифон.
— Я тебе заплачу.
— Сколько? — насторожился актер.
— Две драхмы.
— Согласен, за такие деньги я познакомлю тебя с ним целых три раза.
— Мне хватит и одного, — ответил Пракситель без тени улыбки и пошел прочь.
На репетиции Тифон никак не мог попасть в такт хору. Все время вступал то раньше, то позже, чем нужно. Все время думают о куске кабана, лежащем в торбе, и о двух драхмах, которые заработает с такой легкостью.
Потом он долго бродил по саду, смакуя виноград, пока не решился наконец идти к своей возлюбленной Амфитее.
Она только что вернулась с купания. Сидела в своей комнате и втирала в кожу недорогие благовония.
— Я пришел к тебе, милая, — сказал он тихо, остановившись у двери. — Ты впустишь меня сейчас?
— Конечно, входи! — засмеялась женщина. — Дом мой для всех открыт, ты же знаешь.
— Да, знаю… — Тифон вздохнул. — И это ранит мне сердце.
— Как красиво ты говоришь! — весело засмеялась она. — Ты говоришь это всем волчицам или только я удостоилась такой чести?
— Только ты. — Тифон откашлялся и принял позу чтеца.
— Хватит, довольно! — Она не могла удержаться от смеха. — Лучше не сочиняй больше стихов, а то я буду брать с тебя большую плату, чем с остальных.
— Хорошо, не буду. — Актер покраснел. — Скажи, а ты подумала над тем, что я тебе сказал в прошлый раз?
— Над твоим предложением бросить ремесло и стать твоей женой? — Лицо женщины стало серьезным. — Подумала.
— И что ты скажешь в ответ? — Тифон опустил голову.
— Ничего. — Она пожала плечами. — Ты же сам прекрасно понимаешь, что не можешь этого сделать. Тебе нельзя иметь ни жены, ни детей, ни…
— Но я готов бросить актерство! — перебил ее Тифон. — Я накоплю денег и увезу тебя туда, где нас никто не знает. Мы купим землю, построим дом и…
— Ты уже накопил эти деньги? — тихо спросила она.
— Нет, но…
— Приходи ко мне, когда накопишь. — Она поднялась с подушек, подошла к нему и нежно поцеловала. — И я с радостью стану твоей женой. А пока… Что ты хочешь, чтобы я сделала сегодня?
Тифон достал из мошны монетку, положил в протянутую ладонь и сказал, улыбнувшись:
— Я хочу, чтобы ты выпила мое семя.
— Но тогда из него не выйдет войска, которое будет меня защищать! — засмеялась женщина и подняла его хитон…
Первое дело
— Нет, ну ты же сам понимаешь, — бросил бычок на пол Самойлов и раздавил его ногой, — не в жилу мне сейчас это дело.
— А кому в жилу? — Дробышев засмеялся. — Издержки профессии! Но надо же кому-нибудь и этим заниматься, не все же в белом фраке…
— Может, Чижу отфутболишь? Он все подряд берет… — Они вышли из курилки и зашагали по длинному коридору районной прокуратуры, изредка натыкаясь на подавленных посетителей и будто не замечая их.
— Берет-то он все, но только запорет, потом отдувайся перед конторой. Он же алкаш… Такое сляпает, что никакой суд не проглотит.
— Наш суд — самый всеядный суд в мире. Все проглотит.
Мужчины переглянулись и вдруг так расхохотались, что в коридоре наступила тишина. Дробышев вытер веселую слезинку, помотал головой и вздохнул:
— Но ему все равно нельзя. На тебя была последняя надежда.
— Не, Дим, даже не проси.
Дробышев взялся за ручку двери с самой важной по рангу табличкой, посмотрел на Самойлова задумчиво и спросил, скорее себя, чем его:
— Если не ты, то кто?..
Наташа почему-то испугалась. Нет, даже не испугалась, а просто мурашки забегали по спине, когда она шагнула на первую ступеньку маленького крыльца небольшого грязно-желтого здания. Здания, в котором ей придется проводить восемь часов в день, пять дней в неделю, одиннадцать месяцев в году, ну и плюс сверхурочные. Районная прокуратура Москвы. Даже старомодная массивная дверь не сразу захотела открыться и впустить ее внутрь, только с третьей попытки поддалась.
— Простите, пожалуйста, а где я могу найти?.. Извините, а вы не подскажете, как мне?.. Скажите, вы не знаете, где находится кабинет?..
Она шла по коридору и пыталась хоть у кого-то узнать, где ей найти главного. Но на нее никто не обращал внимания. Какая-то бабка дико покосилась, старик вообще не поднял глаз, когда она тронула его за локоть, двое мужчин прошли мимо, чуть не сбив ее с ног, и разразились смехом, после которого в коридоре наступила минутная тишина.
Наконец эти двое остановились у одного из кабинетов, продолжая болтать. Значит, тут работают, значит, нужно спросить у них. Наташа набрала побольше воздуху, одернула юбочку и решительно двинулась вперед.
— Если не ты, то кто? — спросил тот, что поменьше, открывая дверь.
— Здравствуйте! — Она сказала это как можно громче и уверенней, чтобы на нее обратили внимание. Но мужчина, похоже, даже не сразу ее заметил. Долго смотрел удивленно на ее косички и только потом ответил:
— Ну здравствуй… те.
— Простите, вы не подскажете, где мне найти товарища Дробищева? Он тут самый главный.
— Да, самый главный. — Уголки губ у мужчины дрогнули. — Только он Дробышев, а не Дробищев. А зачем он вам нужен?
— Нужен. Я к нему по делу.
Второй мужчина не уходил, с интересом рассматривая Наташу, как будто она какое-то диковинное животное.
— Ну тогда проходи, если по делу. Дробышев — это я. А ты кто?
— Ладно, Дим, я ухожу. — Второй отвернулся и зашагал по коридору, сдерживая улыбку.
— Ну так что у тебя за дело? — спросил Дробышев, когда Наташа вошла в кабинет и тихонько притворила за собой дверь.
— Я… Вы… Я к вам по направлению. Вот. — Наташа полезла в «дипломат», долго рылась там и наконец протянула бумажку.
— Что, опять стажерка?! — взорвался вдруг начальник. — Ну я этой Жданкиной покажу! Сколько раз, твою матрешку, просил не присылать никого, а она опять…
— Я не на стажировку. — Наташа покраснела. — Я на работу.
— Ты? На работу? — Он смерил ее взглядом с ног до головы. — Так ты не студентка?
— Нет. — Наташа обиделась. — Я уже закончила.
Дробышев взял бумажку, пробежал глазами и бросил на стол.
— Угу, значит, прокурор. Ты смотри. Ну и как тебя зовут, прокурор?
— Наташа. Девушка улыбнулась. — Клюева.
— А по батюшке? — Дробышев прищурился, как будто разговаривал с пятилетним ребенком: — Как нашего папку зовут, Наташенька?
— Миша.
— Ми-иша. Как интересно. — Дробышев вдруг перестал улыбаться и покачал головой. — Значит, так, Наташа Клюева, на первый раз прощается, второй раз запрещается. С завтрашнего дня ты у нас не Наташа, а Наталья Михайловна, и на голове у тебя не хвостики и косички, а нормальная прическа, и юбка у нас ниже колен. Ну и, конечно, ты у нас не «ты», а «вы». Все понятно?
— Понятно. — Наташа покраснела. Весь вчерашний вечер и все сегодняшнее утро Наташа с Виктором пытались придумать, что надеть, как причесаться. Волосы были самой большой проблемой. Выбрали вариант, естественно, консервативный. А про прическу Виктор вообще пропел:
— Ну, старуха!
Оказалось, вот такой пассаж.
— Понятно, — повторила Наташа, опуская глаза.
— Вот и хорошо. Пока можешь походить тут, посмотреть, в кабинет свой зайди, я тебя в седьмой, с Гуляевой посажу. Только не говори никому, что ты прокурор, а то меня на смех поднимут, любой воришка бояться перестанет. Все поняла?
— Да, простите.
— Ну и дуй. Меня Дмитрием Семеновичем зовут.
Поделиться книгой: