Яд персидской сирени

С журналистом Алексеем Генриховичем Добродеевым Монах познакомился, можно сказать, случайно. Что называется, судьба свела. Его попросили разобраться с убийствами девушек по вызову…[3]

С какого перепугу, спрашивается? В смысле, с какого перепугу попросили. Он что, частный сыщик? Оперативник в прошлом? Нет, нет и нет. Монах не частный сыщик и не оперативник в прошлом, а попросили его по той простой причине, что пару лет назад он открыл в Сети сайт под названием «Бюро случайных находок» — то ли припадок любви к ближнему накатил, то ли соскучился по людям, скитаясь в тайге, а только захотелось Монаху новых прекрасных жизненных смыслов. И там он обещал помощь бывалого человека и путешественника под девизом: «Не бывает безвыходных ситуаций» всем попавшим в тупиковую ситуацию. Нельзя сказать, что от желающих отбоя не было, за весь отчетный период позвонили и попросили о помощи всего-навсего двое. В итоге Монах раскрутил два красивых дела, из тех, что называется, резонансных, обскакав оперативников, в результате чего уверовал в свой детективный гений. Нет, не так. Он подтвердил свой детективный гений, в котором никогда не сомневался, просто руки не доходили попробовать.

В ходе расследований Монах вышел на местного журналюгу Лео Глюка, который бойко писал об убийствах, причем напускал туману с намеком, что ему якобы известно нечто. Недолго думая Монах позвонил журналюге, и встреча состоялась. Вопреки ожиданиям Монаха, Лео Глюк оказался не прытким глистоперым вьюношем, как ему ожидалось, а солидным на вид, толстым мужчиной, но при этом подвижным, болтливым и любопытным, к тому же от избытка воображения привирающим по любому поводу и без, как, впрочем, и полагается всякому уважающему себя репортеру скандальной хроники. Звали его Алексей Генрихович Добродеев. Имя Лео Глюк было одним из псевдонимов журналиста.

Они сразу нашли общий язык, заключили союз о творческой взаимопомощи и нарекли свое детище «Детективным клубом толстых и красивых любителей пива». Усовершенствованное название: «Детективный клуб толстых и красивых любителей пива и подвешивателей официальных версий». Монах был интеллектуальным двигателем и аналитиком, а Добродеев — добытчиком информации из самых достоверных источников, так как у него везде все схвачено; он также подставлял плечо и разделял самые странные идеи Монаха… по причине некоторой склонности к аферам и мистификациям. Бар «Тутси» стал явочной квартирой Клуба. Тот самый, где барменом добряк Митрич, он же хозяин заведения. Добавьте сюда фирменные бутерброды с маринованным огурчиком под пиво! И девушку, которая поет по субботам. Не дешевую попсу, а настоящие старинные романсы, а также из бардов. И вам сразу станет ясно, что «Тутси» — бар для понимающих: без криков, скандалов и мордобоя, с теплой, почти семейной атмосферой, слегка ретро…

…В данный момент Монах ходит туда-сюда от ящиков с неразобранным барахлом до дивана, где распластался здоровенной жабой с открытой пастью старый верный рюкзак. И новоселье зажилил. Заханырил. Добродеев, как человек наблюдательный и с фантазией, подозревал, почему Монах вдруг снялся с места и бьет копытом. Да что там подозревал, он знал!

А дело в том, что между побегами на волю Монах проживал в семье друга детства Жорика Шумейко и его жены Анжелики. Это была та еще семейка добродушных раздолбаев, с тремя детишками: девчонками Маркой и Кусей и его крестником, тезкой Олежкой, — а еще с кошками, собаками и хомяком. Причем последний, по имени Шарик, любил спать на обеденном столе. Был ли это один и тот же Шарик-долгожитель, или все хомяки у Шумейко назывались Шариками — история мутная, Жорик не знал, а у женщин и детей Монах спрашивать не стал, чтобы не травмировать психику. А только всякий раз, как он возвращался, это животное уже поджидало его на обеденном столе. И Монах часто говорил Добродееву, что хорошо бы заиметь отдельную квартиру, повесить везде жалюзи — упаси бог, никаких тряпок, — и балконную дверь держать открытой — зимой тоже, чтобы залетали снежинки.

И вот исполнилось! Квартира есть, жалюзи куплены, приобретен безразмерный диван, причем без выпирающих пружин, как у Шумейко, а наоборот, новенький, с иголочки, пахнущий лаком и краской, и пора играть новоселье, а Монах засобирался. Тоскует по семейству Шумейко, которое его достало, но, как оказалось, без которого тоже скучно. И Монах на распутье, а когда человек заскучал или на распутье, то самое верное дело сбежать. Несмотря на спину и желудок. И как назло, ничего стоящего на горизонте… в детективном смысле.

— За городом видели летающую тарелку, — бросил Добродеев пробный шар, пытаясь заинтересовать Монаха. — Совсем забыл!

— Ага, — рассеянно отозвался тот. — Читал твою статью.

— Хочешь, поедем посмотрим?

— Сделай лучше кофе.

— Легко! — Добродеев вскочил. — Может, бутерброд?

— Давай.

— Кстати, надо бы попрощаться с Митричем, может, отметимся вечером? — Добродеев подсунул новую тему. — Пивко, фирмовые Митрича с маринованным огурчиком, на пару часиков! Как?

Притомившийся Монах присел на диван. Добродеев сделал стойку.

— Жарко сегодня! — Как опытный интриган, он продолжал опутывать Монаха паутиной интриги. — Холодное пивко, колбаска, маринованный огурчик! Наш добрый старый Митрич, народу немного, наш столик в углу…

— Ладно, — поддался Монах, утирая вспотевший лоб. — На пару часиков можно. Попрощаться. Митрич — классный мужик, мне будет его не хватать.

Глава 7. Неприятный разговор

Они шли по аллее старинного городского кладбища. Далекий городской гул перебивало жужжание пчел и цветочных мух, пышно цвели кусты сирени и жасмина, даже белые мраморные ангелочки казались не столько скорбными, сколько задумчивыми. В отличие от беспокойного мира живых, здесь царили вечный покой, тишина и умиротворение. Обитателям кладбища не нужно было спешить жить, хватать жизненные блага и отпихивать локтями конкурентов. Большинству из них удалось самостоятельно сочинить книгу жизни, поставить точку и промокнуть написанное.

— Ты помнишь, куда идти? — спросил Володя.

— Помню. Когда папа умер, я ходила к нему почти каждый день. Нужно повернуть направо, там сразу.

— Ты не устала? — Володе хотелось разговорить ее, она интересовала его все больше, женщин с такой биографией среди его знакомых не было. Бурная юность, сомнительные приятели, убийство, психушка… семь лет! Сейчас ей двадцать пять, тогда было семнадцать, совсем девчонка. Семь лет под замком, да еще и пичкали всякой дрянью. Он украдкой присматривался к Татке, осторожно расспрашивал, делал нейтральные замечания — в основном насчет погоды. На двадцать пять она не выглядела. Лет на тридцать… пожалуй. А то и больше. Сутулая, бесцветная, с каким-то отекшим лицом… наверное, от таблеток. Ходит… нет! — шаркает ногами, тащится медленно, осторожно, словно боится упасть. Выражение лица неуверенное и боязливое, голова опущена, в глаза не смотрит, отвечает, подумав, скупо и однозначно, сама ни о чем не спросит. Во всем облике что-то старушечье. Он испытывал к ней любопытство, смешанное с брезгливостью, ему казалось, что пахнет от нее какой-то затхлостью, старым тряпьем, как от старухи. И одета тоже как старуха. Невольно в нем шевельнулось чувство досады против Веры — не могла прикупить приличную одежку! Не чужая ведь. Он подумал, что непременно скажет Вере, что Татка ей не соперница, отца давно нет, делить ей с этой полусестрой нечего… Может, попустит ее, а то аж захлебывается от ненависти, а им нужно сохранять ясные головы, их ждут большие перемены. Надо быть рациональнее. У Веры сильный характер, она прекрасно держит себя в руках, пока не доходит до Татки. А как доходит, слетает с катушек напрочь — Татка вроде красной тряпки перед мордой быка. Правда, тут еще и деньги замешаны, Вера — опекун. Как бы там ни было, сейчас не до Татки. Пусть себе жрет колеса и сидит в своей комнате. Вряд ли ей нужна сиделка, достаточно Светки, присмотр ей не нужен. Главное, не забывать таблетки, еще, может, запирать на ключ. А вот Пашка — проблема, ему присмотр нужен, с ним ничего не известно. Доктор говорит, может, оклемается, а может, нет. Всякое может статься. Не сегодня завтра скажут забирать домой, вот тогда и понадобится сиделка. Да еще процедуры всякие, массажи, томограммы, денег немерено, а бизнес не в лучшей форме. Кризис. Не вовремя все случилось, ох не вовремя. Не повезло. Ну да что уж теперь… Придется забрать домой, а то на одной больнице можно в трубу вылететь. В итоге двое недужных в доме… тоже красиво. Просто супер! Тут дай бог с дядей Витей по-хорошему разобраться, а то ведь брыкаться начнет, старикан капризный… Пашка распустил. И перед ним, Володей, хозяина строит, сволочь! Точно, утешал Верину мамашу, власть забрал. Хорошо хоть Вера понимает. Ничего, пробьемся. И с Таткой разберемся, не все сразу. Вера права, она здесь никому не нужна. Ей все равно где быть, трава травой…

Они неторопливо шли по аллее, Володя искоса наблюдал за Таткой, она же смотрела себе под ноги.

— Там! — Татка вдруг остановилась, кивнула на боковую аллею. — Я помню, папа там.

Они свернули на булыжную аллею, такую узкую, что им то и дело приходилось уворачиваться от веток цветущего жасмина. Здесь, казалось, шел снег: отцветающий жасмин ронял лепестки, и они, невесомые, плавно парили в воздухе и падали на булыжники под их ногами. Добавьте сюда пух от тополей вдоль кладбищенской ограды, оседающий на ресницах и щекочущий нос. От жасминных лепестков и тополиного пуха было светло, и печаль, разлитая в воздухе, тоже была светлая.

Татка остановилась перед памятником — скромной плитой черного мрамора с крестом наверху. Володя отошел, ему показалось, она хочет остаться одна. Татка присела на крошечную скамеечку у изножия, задумалась.

Володя, гуляя туда-сюда вдоль аллеи, посматривал в ее сторону. Он заметил, что губы Татки шевелятся, она что-то говорила, нахмурившись и сосредоточенно глядя на памятник. Действительно, с приветом, подумал.

Он не услышал, как она подошла, и вздрогнул, почувствовав ее рядом.

— В порядке? — спросил.

Она молча кивнула.

— Ты хорошо его помнишь?

Татка молчала, сосредоточенно глядя под ноги. Потом сказала:

— Он любил меня.

«Он любил меня…» Вся жизнь в трех словах. Прошедшее время, и ничего в настоящем. «Единственный, кто любил меня, единственный, кто был рядом, гладил по голове, покупал игрушки, читал сказки на ночь…» — понял Володя. Сестра Вера и жена отца не в счет.

— Хочешь к тете Тамаре? — спросил он после паузы. — Она недалеко. Хотели положить рядом, да не получилось.

— Нет, — кратко бросила Татка.

— Может, в город? — спросил он после паузы. — У меня есть немного времени.

Татка повернулась к нему, и он впервые увидел ее глаза. Они были зеленовато-серые в коричневую крапинку, совсем как у Веры.

— Купи мне мороженое!

— Мороженое? — опешил Володя. — Какое?

— Какое? — Она выглядела озадаченной. — Не знаю. Зеленое! Не помню, как называется.

— Пошли в кафе, там много всякого, — подумав, предложил Володя.

Тут, наверное, следует рассказать немного об этом персонаже. Володя — красивый рослый молодой человек с открытым лицом и приятной улыбкой. Не злодей, не убийца, а наоборот, вполне добродушный, даже добрый, опять-таки, не коварный соблазнитель, ну, почти не соблазнитель… а что, разве это преступление? Мораль тут как бы размыта, всем известно. Тем более школьный друг Пашка был вечно занят и ничего, кроме работы, вокруг себя не видел, хотя и поговаривали, что не теряется, а Вера — женщина молодая, красивая, требующая мужского внимания. И вообще — вопрос, кто кого соблазнил. Большой вопрос.

Короче, Володя — спокойный и приятный человек, очень исполнительный, правая рука начальника. Другими словами, вечный помощник и вечный второй номер, вечно в тени босса. А босс Пашка — гений! Головокружительные планы, рискованная игра, безумные проекты, и ведь работает! Пашка замышляет, Володя исполняет, а также предостерегает, собирает нужную информацию о конкурентах и держит ухо востро. Стоит Пашке протянуть руку и пощелкать пальцами, как Володя — раз! — и сует ему нужный документ, номер телефона, список или справку. Пашка в полете, Володя же… что сказал поэт о рожденном ползать? Сказал, что не взлетит рожденный ползать. Правильно сказал. Так и Володя — не взлетит. А кто скажет, что ценнее: генератор идей или кропотливый их исполнитель? То-то и оно. Оба ценнее. Это был успешный тандем. Но рано или поздно второй номер начинает думать, что он не хуже, а может, даже лучше. Одним словом, плох тот солдат, у которого в ранце не припрятана маршальская булава. Сидело это чувство в Володе маленьким острым живым комочком, шевелилось, кряхтело, топало ножками, нашептывало в уши. Называется это чувство завистью. Обыкновенная, банальная до неприличия, серая, как дорожная пыль, скучная зависть. Ложка дегтя. Может, и роман с Верой случился в силу все той же зависти, в силу самоутверждения. А теперь Пашка кончился, можно и посочувствовать — ну, там трубить везде о том, какой Павел Семенович замечательный и креативный руководитель… был, портретик на письменном столе в кабинете, слеза в глазу, минор в голосе при упоминании о бывшем боссе — пожалуйста, не жалко, мы люди добрые. И отношения с Верой можно не скрывать — пусть народ знает, кто в доме хозяин. И дел непочатый край: подвинуть слишком резвых, указать на место слишком самостоятельным, разобраться с дядей Витей Лобаном. Пашка всех распустил. Висят в Интернете, курят в кабинетах, опаздывают, дисциплины ноль. Пашкино кредо: если он вкалывает, смотри сквозь пальцы на всякие мелочи вроде вышеперечисленного. Настоящих профи в мире все меньше, а все больше любителей. Ценить надо. «Он» — в смысле «работник». И в кабинет к нему вваливались запросто, без записи, да еще на «ты»! Володя пенял Пашке насчет излишней демократичности, указывал на разгильдяйство персонала и внушал, что должна быть логика. Логика! Босс — это босс, служащий — это служащий. Дистанция! Пашка только отмахивался, говорил: «И в кого ты, Володька, такой зануда?»

Эх, Пашка! Кончился наш Пашка. Судьба. Нелепый случай. Жаль, конечно.

Читатель знает из жизни или из сериалов, что случаются в жизни особи, гадящие из любви к искусству, причем, зачастую вполне бессмысленно — не могут иначе, потому как записные злодеи. Не дай бог, конечно, столкнуться с такой особью наяву. К счастью, их, как истинных гениев, немного. Большинство могут гадить, а могут и воздержаться. Зависит от обстоятельств и востребованности. И совсем уж немного тех, кто органически не способен на дурное — ну вроде как заслонка поставлена, предохранитель.

Володя принадлежал к большинству. К счастью или к несчастью, его способности не расцвели при Паше, зато сейчас горизонты перед ним открылись необъятные. Жена босса, компания босса, место босса! Похоже, пошла карта. Поперла. Значит, рассмотрели его, Володю, где-то там, наверху, расчистили дорогу, подтолкнули: давай, мол, парень, хватай судьбу за хвост. А также простили грехи, вольные и невольные. Доказывая тем самым, что жизненную логику и порядок мироустройства никто еще не отменял, как и всякие умные законы диалектики о цикличности развития, о витках и спиралях, о закономерностях и неслучайных случайностях…

…Татка застыла перед витриной с мороженым всех мыслимых и немыслимых расцветок, а также полосатым, с изюмом, с леденцовой крошкой и орешками.

— Это! — Татка ткнула пальцем. — И это! И это!

— Фисташковое, клубничное и шоколадное, — сказал Володя продавщице. — А мне кофе.

— И мне кофе, — сказала Татка. — Можно?

— Можно. После мороженого.

— Сейчас! Пожалуйста! Я хочу вместе. Я не пила кофе… давно. — Она смотрела умоляюще; она оживилась, говорила запинаясь и облизывала сухие губы.

— Не вопрос! Пусть будет вместе.

Володя умел быть великодушным. Он пил кофе и с улыбкой смотрел на Татку. Она торопливо ела мороженое; наморщив лоб, дула на кофе, отпивала глоток, снова совала в рот пластиковую ложечку с мороженым. На щеках ее появился румянец, лицо слегка подзагорело на солнце, что было особенно заметно в тени красного зонтика — кафе было уличным. Ему пришло в голову, что Татка осталась где-то в прошлом, что ей по-прежнему… сколько ей было? Семнадцать? Соплячка. И за все семь лет никто ни разу не купил ей мороженого. Или кофе. И не навестил. Ни разу. За бесконечных семь лет. Он вздохнул невольно.

— Что? — Татка подняла на него настороженный взгляд.

Он отвел глаза, пробормотал:

— Ничего, просто задумался. Вкусно?

Она кивнула.

— Очень! Спасибо. Послушай… — Она запнулась. — Можно спросить?

— Валяй! — Он улыбнулся, ему хотелось ее подбодрить. Он был незлым человеком.

— А что с Пашей?

Вопрос был неожиданным.

— Ты его помнишь? — спросил он не сразу.

— Помню. Не очень хорошо, правда. Он был муж Веры…

Володя любил рассуждать и расставлять все по полочкам. Прежде чем ответить, он рассматривал вопрос со всех сторон, обнюхивал и пробовал на зуб. Так и сейчас: «он был муж Веры» — как это понимать? Видела, что он остался у Веры на ночь? Не понимает почему? Смысл ее вопроса: «А ты кто в раскладе?»

— Пашу сбила машина, — сказал он после паузы. — Искали по всем больницам и моргам. Нашли на третий день в маленькой районной больнице, перевезли в частную. Его буквально сшили заново, никто не верил, что останется жив. Почти девять месяцев в коме. Врачи говорят, надо ждать. Он был мой друг, — сказал неожиданно для себя — это прозвучало как оправдание.

— Ты работаешь у них?

— Да. Еще хочешь? Кофе или мороженого?

— Уже хватит, спасибо. Ты сказал, у тебя есть немного времени…

— Хочешь на шопинг? — снисходительно хмыкнул Володя. — А деньги у тебя есть?

Татка вспыхнула, покачала головой.

— Ладно, только на полчаса, поняла? — Он достал портмоне.

…Стоя у входа, он смотрел, как Татка ходит между рядами выставленной одежды, трогает, надолго замирает, раздумывает. Заверещал мобильный телефон, это была Вера. Он отошел вбок.

— Что у тебя? Были на кладбище? — спросила Вера.

— Нормально. Были. Едем домой. Ты как?

— Поговорить нужно. Жду в офисе. Давай быстрее.

— Еду. Целую!

Но Вера уже не услышала, в трубке стояла тягучая пустая тишина.

Володя повел взглядом по залу и не увидел Татки. Он вошел в магазин, прошелся по рядам, пробежал по отделам обуви и сумок. Татки нигде не было.

Черт! Он метался по залу, спрашивал продавщиц, те пожимали плечами. Он бросился к охраннику, здоровенному амбалу со скучающей физиономией. Тот покачал головой и спросил:

— Сколько лет?

— Что — сколько лет? — не понял Володя.

— Сколько лет ребенку? — повторил охранник.

— Двадцать пять, — не подумав, брякнул Володя.

Охранник взглянул странно и ухмыльнулся.

Володя пробежал по торговому центру мимо всех пестрых бутичков, заглядывая через стеклянные стены. Раз, другой. Татки нигде не было. У него взмокла спина, ему стало по-настоящему страшно. Эта дрянь попросту удрала, обставила его, как лоха, и смылась!

Прошло полчаса, и он уже собирался звонить Вере, а потом в полицию, эмчеэс… куда угодно, лишь бы делать хоть что-то и занять себя, как тут его тронули за плечо. Он резко обернулся — это была Татка. Улыбаясь во весь рот, она показала ему крошечную бумажную сумочку с ручками-ленточками. Давно он не испытывал подобного облегчения!

— Где ты была? Я чуть не… — Он с трудом удержался от неприличного словца. — Я беспокоился!

— Смотри! — Она протянула ему сумочку. Он взял машинально, заглянул. Там лежала большая красная заколка для волос, усыпанная блестящими камешками.

— Что это? — глупо спросил он.

— Для волос! — радостно сообщила Татка. — Купила там! — Она махнула куда-то рукой. — Правда, класс? Там еще много всего.

— Больше так не делай, — сказал он строго. — Тут все поменялось, можно запросто заблудиться.

— Ага, поменялось, — сказала Татка, улыбаясь во весь рот, и Володя невольно ответил на ее улыбку. — Ничего не узнать.

Вера задержалась дома, поджидая домработницу Свету. Та позвонила, что застряла в пробке, но уже вырвалась и сию минуту прибудет. Вера пила на кухне кофе, поглядывала на часы, нервничала. Татка сидела у себя тихо как мышь, Вера к ней не заходила. Мысль, что эта находилась в ее доме, портила ей кровь. Ее раздражал Володя с его дурацкими утешениями… Когда она слышала уже в который раз, что все будет хорошо, она едва сдерживалась, чтобы не заорать: «Да пошел ты! Дурак! Ничего уже не будет хорошо!» Пока был Паша, Володя казался умным и сильным, надежной спиной, плечом, локтем, а теперь… И главное, некуда деваться. Во-во! Самое гнусное, что деваться ей теперь некуда. Свалилось все сразу: и Паша, и Татка, и дядя Витя. А теперь еще Светка. Корова! Чертова сплетница, домашний шпион… Не могла выехать на полчаса раньше, жди ее теперь!

Вчерашний неприятный разговор с дядей Витей не шел из головы. Вере казалось, что ее, как животное на охоте, обложили со всех сторон. Она мечется, а вокруг красные флажки. Он пришел вчера около девяти вечера, запросто, с цветами и конфетами. Она, удивленная, открыла, не спрашивая, думала, Володя. Она попросила его не приходить, ей хотелось побыть одной. Собраться с мыслями. А тут звонок — не послушался, пришел; она даже обрадовалась — одной было совсем паршиво и невмоготу. Но это был не Володя, а дядя Витя. Прибежал, словно почуял опасность.

Она сидела в спальне, смотрела на себя в зеркало и пила коньяк, рюмку за рюмкой. Ей было страшно. Она уговаривала себя, что все образуется, но ей все равно было страшно. Нет Паши, никто не сможет его заменить, Володя — мелковат и труслив. За Пашиной спиной — да, прекрасный исполнитель, не больше, в самостоятельном плавании — не тянет, но считает, что тянет, тщеславен и самоуверен. Почувствовал себя хозяином, заводит новые правила; секретарша Любочка шепотом донесла, что он поручил Алику Усику присматривать за коллективом и держать его в курсе. Паша был не подарок, конечно, он был излишне резок и прямолинеен, принимал решения с ходу, терпеть не мог наушничества. Но его не боялись, а Володю боятся… вернее, не столько боятся, сколько опасаются. Никто не хочет с ним связываться, сказала Любочка. В ее глазах был упрек; она была предана Паше и, как иногда думала Вера, спала с ним: без дальнего прицела, по-дружески — она знала свое место. Любочка сказала, что уходит, и Вера попросила ее подумать. Любочка ей нравилась — идеальная секретарша, умница, ничего никогда не забывающая, причем прехорошенькая, с маленьким кукольным личиком и изящной фигуркой.

Вера отпивала коньяк маленькими глотками, морщилась, откусывала от кусочка лимона, морщилась еще больше. В голове туманилось, и ее лицо в зеркале слегка расплывалось. Она рассматривала себя, наклонившись вперед, поправляла волосы, надувала губы, приподнимала бровь. Ей казалось, что в зеркале незнакомая женщина, и она уже в который раз подумала, что если долго рассматривать себя в зеркале, да еще после двух-трех рюмок, то вдруг наступает момент, когда там уже не ты, а совсем другой человек. Неизвестная женщина, которую ты никогда раньше не видела. Она смотрит на тебя с удивлением и тоже не узнает. Вы смотрите друг на дружку, и одна из вас наконец говорит: «Ты кто?» А другая отвечает: «А ты кто?»

— Что мне делать? — спрашивает Вера у женщины в зеркале.