Яд персидской сирени

Она вдруг спрыгивает с подоконника, бежит к стенному шкафу, распахивает дверцу. Внизу она прятала коробку от обуви с фотками их компании. Черно-белыми, от Шухера — он неплохо фотографировал, косил под профи, объяснял, что черно-белые — это искусство: светотень, четкость и вообще выразительнее, чем цветные. Шухер не расставался с камерой, щелкал все подряд… где-то он теперь? Шухер плакал навзрыд, он любил Визарда. Они с Таткой пересеклись случайно на допросе…

Татка понимала, что коробки в шкафу нет, что фотки скорее всего тоже на свалке или давно уничтожены, но она так явственно видела эту коробку, синюю, с красивой надписью на крышке… надеялась на чудо: а вдруг!

Коробки в шкафу не было. Татка постояла босая у шкафа и вернулась на подоконник. Сидела на подоконнике, упираясь подбородком в коленки, смотрела на пепельный лунный сад, вдыхала надрывное благоухание сирени под окном, вспоминала. Грызла ногти — была у нее такая неприятная привычка…

Глава 4. Бессонница

— Ты спишь? — спросил Володя.

— Не могу уснуть. Черная полоса… Всю голову себе сломала, не знаю, что делать.

В спальне было темно; слабо светилось длинное окно в частых переплетах рамы; правая створка была распахнута, впуская одуряющий запах персидской сирени.

— А что тут можно сделать? По-моему, не все так страшно, не накручивай себя. Татка не буйная, тихая, как трава, будет сидеть у себя в комнате… только не забывай кормить таблетками.

— Знаешь, я ее не узнаю, она теперь совсем другая… Была буйная. Стала… сам видишь какая.

— Может, это не она? — пошутил мужчина. — Ты рассказывала, что она бунтарь, скандалистка, воровка. Здорово ее привели в чувство. Семь лет не кот начхал. За убийство столько же дали бы, а то и меньше, отмазали бы.

— Ага, и так сплетни по городу, мама почти не выходила и не брала трубку, я взяла академотпуск. Сестра-убийца! Как вспомню… ужас! Позорище! Нас сделали чуть не наркоманами, содержателями притона… а я тогда уже встречалась с Пашей, пожениться хотели. Пришлось отложить. Уж лучше психопатка, чем зэчка.

— Ты говорила с ней, она хоть понимала, что наделала?

— С ней говорить бесполезно, это не человек, это животное. Подлое, жестокое, дурное животное. Тварь. Она ничего не помнила, была не то пьяная, не то похуже. И подружка такая же — проститутка, и дружок — алкоголик не то с туберкулезом, не то со спидом. Была еще одна, прибилась по малолетству, из приличной семьи, так ее сразу увезли куда-то с глаз долой. Соседи убитого парня, он постарше был, говорили, что у него постоянно пьянки были, они вызывали ментов. Малосемейка, там контингент знаешь какой? А эти даже для них были слишком. Там и драки были, и поножовщина.

— Как же она попала в их компанию?

— Она всегда была безбашенная, с ней один отец справлялся. Когда он умер, она пошла вразнос. Может, назло нам, она нас ненавидела. Мы устроили ее в закрытую школу, она несколько раз сбегала, пока ее вообще не турнули. Из дома тоже сбегала. Мама пыталась что-то делать, упрашивала, требовала, лишала карманных денег, запирала, наконец. Так она удирала через окно, представляешь? И теперь снова эта обуза! Тут с Пашей ума не приложу, что делать…

— Не нагнетай, все образуется, — сказал Володя примирительно. — Мы вместе, пробьемся. Она не представляет опасности, по-моему, она сломана, овощ. Даже говорит с трудом, заметила? А Паша… Твой доктор виляет, тянет с тебя… знаем мы эти номера. Нужно забрать его домой, наймем сиделку, получишь право подписи. А он будет себе лежать в своей комнате, никому не помеха. Главное, удержаться на плаву.

— А если он придет в себя?

— Говорят, в коме лежат годами. И потом… всякое ведь может случиться, правда? Его перекроили заново, на нем живого места нет… такие долго не живут.

— Я ставлю за Пашу свечку, — сказала вдруг Вера. — Как иду из больницы, обязательно зайду в храм, там рядом…

— За здравие или за упокой? — ухмыльнулся мужчина.

— Перестань! И так тошно. А теперь еще эта… Слава богу, мама не дожила. Знаешь, у нее еще тот характерец был… Боец! Она и меня строила. Она была царица — крупная, статная, и характер под стать. Я иногда думаю, что отец не выдержал, сбежал из-за мамы. Они оба были сильными, а двое сильных редко уживаются. Хоть ума хватило не развестись.

— Кто была Таткина мать?

— Я видела ее всего один раз, мы наткнулись на них в городе. Мне было тогда четыре, а она с громадным животом, лицо в коричневых пятнах, идет, переваливается как утка. Беременная любовница… пошлость! Помню, с мамой истерика была, ей было бы легче увидеть отца мертвым. Они дико поскандалили. После этого он ушел. Мама называла ее девкой и подлой дрянью. Я помню, как она кричала: «Эта девка, эта подлая дрянь!» Я смотрела на нее во все глаза, я еще ничего не понимала, думала: а как же мама, а как же я? Они держались за руки. Отец смеялся, она жалась к нему. Они были счастливы. Господи, ну никакая! Я бы еще поняла отца, если бы там было на что смотреть. Так нет же! Никакая! Темноволосая, небольшая, в простеньком платье и каких-то детских сандалиях… до мамы ей было далеко, даже я, маленькая, поняла. Работала циркачкой, сломала ногу, не могла больше прыгать, сидела на кассе. Без образования, ни рожи ни кожи. Не понимаю мужиков, чего надо было? Шикарный дом, семья, друзей полгорода, поездки, праздники, и все так бездарно порушить! Отец перестал заниматься бизнесом, кое-что пришлось продать, наш генеральный, дядя Витя Лобан, друг семьи, донес, что он собирается купить дом за городом. Ездят вместе, присматривают. Он же нам рассказал, что родилась девочка и отец совсем с ума сошел, бегает, покупает подгузники и коляски, делает ремонт в новом доме.

Мама три дня не выходила из спальни, я сидела с ней, боялась, что она умрет. Держала за руку. Я не понимала, за что папа сердится на нас. Горе вошло в наш дом. Маме звонили приятельницы, доносили сплетни, сочувствовали, жалели… лучше бы оставили нас в покое. После их звонков мама лежала с гипертоническим кризом. Ненависть, обида… она желала ему смерти. Наверное, там, наверху, услышали ее молитвы, и мадам слиняла. Говорили, с циркачом, своим бывшим хахалем. Привыкла к бродячей жизни. А отец вернулся… а куда ему было деваться? Убитый, постаревший. И приволок с собой эту! Люби и жалуй, дорогая семья, вот вам новая дочь и сестра! Мама сцепила зубы и приняла, а что было делать? Но ничего уже не вернулось. Отец тосковал, для него существовала одна Татка, он каждый вечер приходил пожелать ей спокойной ночи, сидел, разговаривал… У меня была своя комната, мама настояла, не хотела, чтобы мы были вместе.

— А к тебе не приходил?

— Приходил. На пару минут. Как повинность отбывал. Они часто ссорились, мама ничего не простила, а он ничего не забыл. Я думаю, что лучше бы он ушел, честное слово…

— А почему не ушел?

— Не знаю. Сломался. Он и бизнесом перестал интересоваться, все держалось на дяде Вите, мамином шпионе. Вот уж где подлая личность! Отцов друг детства, полнейший нуль — тот держал его из глупой сентиментальности. При отце он хоть стеснялся открыто красть, а когда отца не стало, пустился во все тяжкие. Слава богу, через полгода мы встретились с Пашей, у него был диплом экономиста, собственный бизнес. Он-то и объяснил нам, что такое дядя Витя, и предложил гнать его куда подальше, но мама горой за него стояла… я думаю, она была благодарна ему за поддержку. Он был своим, она часто советовалась с ним… мне иногда казалось, что между ними что-то есть. Кстати, это он разбирался со следователями, передавал деньги кому надо, а потом нашел Татке подходящую лечебницу. Сам отвез. Паша настоял, чтобы перевести его на новую должность, представительскую, хорошо платил, но не давал ходу. Дядя Витя у нас как английская королева.

— Пашка прав, Лобан пустое место, да еще и бабки тянет. Я тут присмотрел одного паренька, на случай, если будем расширяться: хороший диплом, стажировка за кордоном. А этого старого козла нужно гнать, только место занимает.

— Мама заставила нас пообещать, что он останется. Мы тогда были уже женаты, и Паша взял бизнес в свои руки. Паша обещал.

— Жалко денег.

— Да уж. А с другой стороны, черт с ними, с деньгами. Он был маминым верным псом, возможно, ей было легко с ним. Дядя Витя не проблема, у нас другая головная боль. Ума не приложу, что теперь делать, голова кругом.

— Пробьемся, бывает хуже. Послушай, ведь их уже нет…

— Кого нет?

— Нет ни твоей мамы, ни Пашки. Я бы уволил Лобана. Старый дурак корчит из себя хозяина, отменил на днях мое распоряжение, лезет всюду. С хорошим выходным пособием, с банкетом… хрен с ним! Можно медаль повесить. Подумай.

— Подумаю. Сейчас не время. Парень хоть приличный?

— Парень нормальный, говорю же, диплом, стажировка. Я присмотрю вначале, введу в курс.

— Нам главное не потонуть, удержаться на плаву.

— Удержимся.

— Обещаешь?

— Стопудово. Все проходит, как сказал мудрец. Пройдет и это. Найдешь ей закрытое заведение, соберешь справки, отправишь по этапу. Заплатишь сколько потребуют. Это все фигня, поверь. Деньги очень облегчают бытие. Только сначала пусть подпишет дарственную. Кстати, ее мать не объявлялась?

— Я же говорила — ни разу! У таких, как она, ни детей, ни семьи. Однодневки. Удивительно, что отец купился. Знаешь, она дважды пыталась покончить с собой… там. Едва откачали. Татка…

— Возможно, это было бы лучше для нее.

— Для всех.

— Для всех. А как Пашка относился к Татке?

— Никак. Не помню. Сколько ей было… семнадцать? Соплячка! Спрашивал иногда, даже собирался навестить, я говорила: да-да, конечно, как-нибудь съездим, ее мама навещает. Ему было все равно, он был счастлив, что получил в руки компанию, пропадал на работе днем и ночью, сам знаешь. — Она помолчала, потом сказала: — Нелепо как-то все получилось…

— Нелепо. Но жизнь все равно продолжается. Помни, мы вместе. Иди ко мне!

— Проклятая сирень, у меня на нее аллергия, — пробормотала Вера. Помолчав немного, спросила: — Ты веришь в возмездие?

— Спи! — невпопад ответил Володя, прижимая ее к себе.

Глава 5. Долги наши

…Они были молодожены и все время целовались. Этот мир был словно создан для них — такой же щедрый на ласку. Тим, Тимофей (в честь прадеда) услышал от знакомого о заброшенной деревне, смотался посмотреть, с ходу влюбился и снял дом. Снял — громко сказано. Хозяйка Люба сказала: «Да живите сколько хотите! Мы с Любкой тут рядом, в другой хате». Любка была не дочь хозяйки, как Тим было подумал, а корова, по странной прихоти носившая то же имя.

— Представляешь, — сказал Тим Нике, — одноименная корова!

Деревня называлась Ломенка. Ломенка под Детинцем. Это была не столько деревня, сколько пчелиное хозяйство в прошлом, кооператив. Хотя и деревня тоже. Здесь оставалось еще с десяток-другой ульев, но держали только для себя. И столько же обитаемых развалюх под соломенными крышами, судя по пышным красным мальвам и золотым шарам вдоль тына. И несколько заброшенных — лебеда в рост человека во дворах, тусклые оконца, похилившиеся тыны. Разор и запустение. Старики ушли, дети разбежались, а пчелы одичали.

В их хате был земляной пол. Ника сбросила сандалии и прошлепала босиком через сенцы.

— Чудо! Просто чудо! — Она повернула сияющее лицо к мужу. — Тим, как ты его отыскал? Какой ты молодец!

Они снова целовались. В доме было прохладно и пахло мокрым мелом — Люба побелила печь. Печь светилась в полумраке голубыми боками. На столе стоял глиняный жбан с ромашками. С потолочной балки свешивались пучки сухой травы. Ника потянула один — на голову сыпанула труха и запахло терпко. Ой!

— Я сниму! — Нестарая еще женщина стала на пороге — полная, с загорелым лицом, босая. — Надо свежих.

— Люба, это Ника! — представил Тим жену.

— Очень приятно. — Люба вытерла руку о передник, протянула. Рука была горячая, шершавая. — Ника… Вероника?

— Вероника.

— Красивое имя. Как травичка.

— Что? — не поняла Ника.

— Травичка есть такая, вероника, с синенькими цветочками. У нас тут хорошо, увидите. Под Детинцем речка, можно искупаться. Ягоды, шелковицы вон целое дерево, дикой малины и ежевики полно. И мне веселей.

— А что, тут совсем никого нет? Не живет никто? — спросила Ника.

— Есть, но уже мало осталось. А новые не приживаются. Тут один из ваших новых, городских, лет десять назад надумал курорт строить — воздух, говорит, у вас особенный, и вода, и родники, и луга… эти… альпийские! И мед чистый. Привез ученых, они всюду ходили, воду проверяли, колодцы мерили. А зимой, говорит, можно на лыжах. Начал подвесную дорогу строить, да не достроил, передумал. — Люба простодушно рассказывала и с любопытством рассматривала жильцов: голубые глаза сияли, лицо раскраснелось. — Жарко сегодня! Пойду. Если надо чего, я тут рядом, Тимофей Сергеич знают. В пивнице молоко утрешнее, пей, набирайся сил. — Она скользнула взглядом по Нике, напоминающей подростка. — А я завтра принесу парного. У моей Любки не молоко, а сахар. И ему полезно… — Она улыбнулась. — С огорода, не стесняйтесь, берите! Огурцы уродили, зелень, горох уже есть. Сегодня под вечер приедет Мишка, привезет хлеб, сахар, чай. Жить можно. Ну, отдыхайте, не буду мешать. — Она привычно заправила выбившиеся пряди под белый ситцевый платок и ступила за порог.

— Тим, а как она догадалась? — Ника круглыми глазами смотрела на мужа.

— О чем?

— Что я… Что мы ждем ребенка?

— Догадалась?

— Ну да, она сказала: и ему полезно, и так посмотрела!

Тим пожал плечами:

— Я думал, она про меня.

Ника фыркнула. Потом сказала:

— Хорошая тетка, добрая. И какая-то… — Она озадаченно замолчала. — Какая-то несовременная, что ли. Не представляю ее в городе. И… совсем простая.

— Все деревенские такие, — сказал Тим веско. — Ты просто не знаешь. Спокойная жизнь, отсутствие стрессов, домашние животные — не какие-нибудь сиамские злюки, а настоящие — коровы и собаки. В прошлый раз я тут видел козу с козлятами. Двое козлят. Увидели меня и как начали блеять, подбежали, ножки разъезжаются. И еда без химии.

— Как это на такой райский уголок да не нашлось хозяина?

— Был же, фуникулер начал строить, да передумал, — повторил Тим, пытаясь воспроизвести интонации Любы.

Ника рассмеялась.

— Она сказала, молоко в пивнице. Это где?

Они пошарили по кухонным полкам. Пусто. Потом Тим догадался: подпол! Вход оказался в сенцах. Тим потянул железное кольцо, снизу дохнуло сыростью. Он осторожно спустился по деревянным скрипучим ступеням, щелкнул зажигалкой. Крынка стояла на большой перевернутой бочке. Неверный свет обнаружил паутину по стенам, несколько разнокалиберных бочек, пыльные стеклянные банки с темным рассолом, пыльные пустые бутыли.

— Ну что там? — Ника свешивалась сверху.

— Ничего! Нашел молоко.

— А привидений нету?

— Не видно!

Глава 6. Зажатое новоселье и дальняя дорога

— Может, останешься? — без надежды на взаимопонимание спросил Алексей Генрихович Добродеев своего друга Монахова Олега Христофоровича. — Ты же обещал! Сколько можно скакать по жизни? И спина болит, и желудок, и «Зеленый лист» требует, Жорик не тянет, а ты снова в бега.

«Зеленый лист» был небольшой фабричкой, принадлежавшей Олегу Христофоровичу… кстати, для своих просто Монах, и его другу детства Жорику Шумейко, и выпускала она всякие травяные пищевые добавки по рецептам, привезенным им из странствий. Фабричка не то чтобы процветала, но пыхтела исправно, давая стабильный заработок, — Жорик управлял ею как мог, в силу собственных умения и разумения. Он был хороший человек, даже замечательный, но простой.

— Может, пора остепениться? — вел дальше Добродеев. — Не мальчик, чай. И новоселье… как же без новоселья? Я уже подарок прикупил, Жорик говорит, ребята тоже скинулись, а? Думали посидеть в мужской компании, пообщаться, принять… Жалюзи — и те не повесили! Я молоток и гвозди принес, давай, Христофорыч! Картину опять-таки надо определять, я принес гвоздь покруче.

Монах сопел, сосредоточенно набивая необъятный рюкзак всякими полезными вещами вроде свитеров, носков, одеял и спальника, коробок с аспирином, йодом и зеленкой и всяким другим добром, которое может понадобиться в походе опытному путешественнику. Он ходил туда-сюда от ящиков со скарбом, не разобранных со дня переезда на новую квартиру, до громадного дивана, на котором сидел скорбящий Леша Добродеев; рядом светил раскрытым зевом здоровенный рюкзак. Монах вытаскивал барахло из ящиков и укладывал в рюкзак. Лицо его было серьезно, брови нахмурены, на левой щеке — царапина. Добродееву он не отвечал вовсе. Царапину оставила упавшая картина, которую они оба вчера «определяли» над диваном. Вернее, определял один Добродеев, а Монах лежал на диване и давал советы. Картина — подарок Леши, кстати, — изображала Великую Китайскую стену. В ней не было изюминки: стена и стена, длинная, как собачья песня, восемьсот кэмэ, и была она вполне скучной. Добродеев подарил ее не без умысла — ему казалось, что такая картина способна начисто отбить охоту к путешествиям. Он принес ее и затеял вешать над диваном, а она возьми и упади на Монаха. После чего решение того слинять куда подальше созрело окончательно. Весна, труба зовет, дробь барабана. Видения быстрого ручья где-нибудь в тайге под вековыми кедрами или хрустально-розового рассвета над заснеженными пиками стали посещать его все чаще, причем во всякое неурочное время: за завтраком, во время бритья, мытья посуды и бесед с Добродеевым. Виделось Монаху, что сидит он под кедром на берегу ручья, в ручье играет форель, а рядом горит костерок, булькает в казанке уха и пахнет лавровым листом. Лепота! Он застывал, вглядываясь в картинку, мыслями весь там, а потом, очнувшись, с удивлением озирался по сторонам.

— Видение? — спрашивал догадливый Добродеев. — Опять?

Монах только вздыхал.

…Немного о героях. Олег Христофорович Монахов, Монах для близких и друзей, как мы уже знаем, был необычной личностью. И внешность у него была необычной. Он был толст, большеголов, с длинными русыми волосами, скрученными в узел на затылке, и рыжей окладистой бородой. С голубыми пытливыми глазами, которые видели собеседника насквозь. У него была привычка степенно пропускать бороду через пятерню, что придавало ему вид солидный и внушающий доверие, а пенсионерки, завидев его, крестились, принимая за служителя культа; он степенно кивал и осенял их мановением длани. Весь его облик излучал такое вселенское спокойствие и безмятежность, что всякому хотелось его потрогать в надежде, что и на него перейдет кусочек благости.

В свое время он практиковал как экстрасенс и целитель, причем весьма успешно. Был такой период в его пестрой биографии. А еще он преподавал физику в местном педвузе, защитил кандидатскую. Потом перекинулся на психологию, стремясь разобраться в душе как собственной, так и страждущих. Он был женат три раза, и жены его были красавицами и умницами, и дружеские отношения сохранялись после разводов…

Почему был, спросите вы? Почему в прошлом времени? Да по одной-единственной причине — Монах склонен к перемене мест, он бродяга по натуре, он счастлив, когда топает куда-то вдаль с неподъемным рюкзаком за плечами. И рано или поздно в его жизни наступает момент, когда он все бросает: и жен, и насиженное место, и друзей — и летит «за туманом и за запахом тайги» на Алтай, в Монголию или в Непал.

И там, затерявшись в непроходимых дебрях, сидит неподвижно на большом валуне, смотрит на заснеженные горные пики и любуется цветущими белыми и красными олеандрами; в прищуренных его глазах отражается хрустальный рассвет. Безмятежность, покой, сложенные на коленях руки… Он похож на Будду.

Бродит по бездорожью, спит в палатке под развесистым кедром или орешником, варит в котелке пойманную рыбу, а то и добытого некрупного зверя, много думает. Там классно думается, под развесистым кедром: ни тебе голосящего мобильника, ни Интернета, ни скайпа, ни докучливого трепливого соседа, ни надоевших звуков цивилизации. Думается о чем, спросите вы? Да мало ли! О судьбах мира, загадках истории, физических парадоксах, вроде путешествий во времени, и версиях происхождения человека. Даже о летающих тарелках, с точки зрения физика и психолога: возможно ли в принципе, массовая галлюцинация или научный факт? Да и неважно, о чем думать. Можно попытаться доказать мысленно теорему какого-нибудь выдающегося математика, до сих пор никем не доказанную. Круг интересов Монаха безграничен. Он смотрит на огонь и выстраивает свои мысли в некий логический ряд, пытаясь уразуметь, с нетерпением ожидая пронзительного чувства озарения. Пошумливают верхушки деревьев, всплескивает ручей, посверкивают низкие большие звезды, и воздух хрустально прозрачен, холоден и чист; Монах размышляет. Он на равных с окружающей средой — наверное, это называется счастьем.

Он понимает в травах и ягодах, ему сварить снадобье раз плюнуть. Он чувствует, что нужно смешать, и куда намазать, и сколько принять внутрь, чтобы не простудиться. И спишь после приема как младенец, и видишь сны. Правда, потом их трудно, почти невозможно вспомнить — только и остается чувство, что обмыслилась и доказалась некая суперзадача, а вот какая — увы. Зато наутро выспавшийся индивидуум свеж и бодр, мыслительные шестеренки крутятся будь здоров, мысль бежит вприпрыжку, голова варит и всякая проблема, непосильная вчера, разрешается на счет раз-два. И никакого похмельного синдрома.

Иногда, очень редко, правда, Монах видит картинки. Всего два раза в жизни, если честно. Один раз он увидел себя, вынесенного волнами на берег, бездыханного, разбитого о камни. Это случилось за пару минут примерно до того, как он сунулся форсировать вброд незнакомую речонку. Картинка была настолько жизненна, что он сразу поверил, так как считает себя волхвом и ясновидящим и убежден, что открыто ему нечто, скрытое за семью печатями. Во второй раз он увидел бездыханное тело старой дамы с распущенными седыми волосами и, по его собственным словам, чуть не помер со страху. Ну да это долгая история, о ней как-нибудь в другой раз[2].

А еще бывают у него предчувствия. Назовите это инстинктом самосохранения, богатым воображением, жизненным опытом… не суть. Словно ветерок пролетает, оставляя после себя ощущение тоски и жути. Словно в затылок подул… кто-то.

Монах вполне искренне считает себя волхвом. «Я, конечно, не господь бог, — говорит Монах с присущей ему скромностью», а лишь всего-навсего маленький незаметный волхв с детективными задатками и легким даром ясновидения. Как-то так.