Ослеплённый разочарованием

Он был очень зол. Очень. Настолько, что под ногами его трава должна была бы тлеть, а из камней, на которые он ступал — вылетать искры. И если бы это случилось, он не удивился. Подсознательное чувство гнало его вперёд. Туда, куда направилась предательница-ликантроп.

Я БЛИЗКО! СОВСЕМ БЛИЗКО! ЗАВТРА ВЫ УЗНАЕТЕ, ЧТО ТАКОЕ БОЛЬ!.. БУДЬ ОНИ ПРОКЛЯТЫ, ЭТИ КАНДАЛЫ!.. ОНИ ПРОТЁРЛИ МЯСО ДО КОСТЕЙ!

Ликантроп ворвалась в избу, стоящую на краю деревни даже не ночью, днём. Дотерпеть до заката не могла. Жрать ей хотелось. Мужик схватил ухват, пытаясь задержать тварь, пока жена уводит детей. Ренейла как кошка с мышью играла с ним, но совсем недолго, чтобы не дать уйти остальным, — выбрасывала в его сторону коготь, оставляя на теле кровавый рубец. Оставив селянина ползать в кровавой луже, тварь нагнала остальных на огородах за деревней и, схватив в охапку, осторожно, чтобы не поцарапать, принесла обратно в сени. Правда не удержалась, и таки откусила голову восьмилетнему ребёнку. Девочка это была… Ликантроп закрыла ставни и прибила дверь к косяку железной кочергой. Мужикам с дубьём, сбежавшимся со всей деревни, оставалось лишь слушать крики внутри избы. Пока она развлекалась со старшими детьми, мать запихнула двухлетнего в печку, отдала ему младенца и подтолкнула по трубе: «Ползи на крышу!» Про них Ренейла бы, наверно, и не вспомнила, — слишком опьянена была кровью, — да сажа полетела из отверстия. Тварь засунула в дымоход сдвинутые в пучок когти и провернула их.

В тот день она опустошила бы всю деревню, дубины да колья в мозолистых руках мужиков вряд ли бы остановили её. Маг встал между Ренейлой и толпой вооружённых селян, когда она, пробив черепичную крышу, выпрыгнула из избы. Секунду они стояли напротив враг врага, но потом тварь сделала шаг. Чародей не шевельнулся, однако все её три плечевых мышечных пояса стянуло незримыми путами. Тварь напряглась, пытаясь вырваться, но нельзя преодолеть силой мускулов то, чего нет в реальности. Маг надменно посмотрел на тварь, брызжущую в слепой злобе слюной, и она оторвалась от земли и зависла в двух локтях от неё.

Тут и мужики, не боясь её, — да они и раньше не боялись твари, какие чувства кроме ненависти и презрения, может вызвать чудовище, убивающее детей? — обступили её, и магу пришлось приподнять её повыше, иначе крепость шкуры не помогла бы ей.

Немалых трудов стоило чародею убедить толпу продать Ренейлу проезжему купцу. Это было необходимо, это было частью его сокровенного плана. В какой-то момент оружие селян чуть не обратилось против него самого. Но маг умел, что называется, «заговаривать зубы». Не помешали и простенькие чары. Но когда мужики вошли в избу — пожалели, что послушали мага.

Разорвать гадину!..

Было уже поздно.

— Послухай сюды, чаровник, — деревенский голова поглаживал окладистую бороду. Она полагалась ему по званию. Некоторое время он помаялся, не зная, как сказать то, что собирался, а потом рубанул напрямую: — Мы уходим!

Чародей оторопело молчал.

— Уходим отсель! — почти выкрикнул мужик. И потом начал торопливо, сбивчиво объяснять: — Не в этой змеюке дело, которую мы на груди пригрели, у себя в деревне, токо последней капелькой это было. — Голова явно противоречил сам себе. — Ну не могём мы жить здесь боле! Детишек малых в лес по грибы-ягоды не отпустить! Ироды эти, из Обители, вокруг шастают! Давно у нас Полат-бочкарь пропал? Перебрал бражки, и решил сходить на ночь глядя за деревом… А Ротол, что сюды в гости к брату приехал, куды делся? В поле вышел, коня погонять, ну вот и погонял… Вот от-то же! В Обитель свою мерзкую утащили!

— С Обителью у нас договор есть… — начал медленно маг.

— Да, в деревне-то ты нас убережёшь, а там, где последние огороды кончатся? Там как быть? Всё, уходим мы! Всей деревней на том решили.

…Маг стоял, смотря как последние телеги выезжают за околицу. Селяне решили уходить в леса, туда, где густые ветви скроют их от света заклятой звезды. Чародей не стал им мешать, он даже прикроет их отход. До выхода из пределов влияния Обители они могут чувствовать себя спокойно.

— Опусти её! — голос жреца был чрезвычайно категоричен и не терпел никаких возражений.

— Хорошо! — молвил я. Ликантроп грохнулся оземь, точнее, на разложенные стальные сети. Прочные!..

Тварь ещё не может сопротивляться, — чары мои крепки, — потом будет поздно. Адепты потянули за канаты, и сети слой за слоем обтягивали её. Шесть лап попарно заковали в колодки, отнюдь не деревянные. Меж челюстей заложили деревянную колоду, обмотанную цепями. Вставили меж пальцев стальные распорки. Теперь она не сможет шевельнуть даже пальцем, — в буквальном смысле.

Младшие послушники водили напильниками по огромным когтям. Я не стал бы раскрывать им бесполезность этой затеи, — пускай потрудятся, им полезно, — но мне не терпелось, чтобы они убрались с моей земли.

Когти не затупить. Из них выйдут прекрасные мечи, — каждый — целое состояние, — но я сомневался, что она им нужна за этим.

Я неспешно подошёл и подобрал плётку. Кажется она никому не нужна? Ну что ж, пусть будет у меня, пока не придёт её хозяин. Никогда не забуду выражение лица Ренейлы, когда она ударила плёткой по воздуху, и ничего… А что она ожидала? Огненного смерча, который пожрёт меня?

Сила не в оружии, а в руке и разуме…

— Мы забираем её!

— Берите! — хмыкнул я. И уже более яростно: — Тварь целую семью сожрала!.. Детишек малолетних не пожалела! Младшенькому всего три месяца было!

— Надеюсь, наш договор остаётся в силе? — спросил меня жрец.

— Конечно, — заверил его я. — Я не вступаю на вашу территорию, а вы — на мою. Ведь вам не нужны лишние жертвы? — особое ударение я сделал на «вам», и жреца от этого покоробило.

— Русалку мы тоже заберём!

Я сжал зубы. Она-то тут причём? Я поглядел на неё взором, — не тем, что смотрят люди, не сведущие в магии, а особым, внутренним, и тут же понял, причём. В её теле зрел кусочек его плоти. И как это они ухитрили сь?

— Э, не-е-т! Так не пойдёт! — пытался противиться я. — По вашей милости все селяне разбрелись, а мне теперь и поговорить-то не с кем! Оставьте рыбку!

Два вражьих голоса прозвучали одновременно:

— А ты-то сам что с ними не ушёл?

— В твоём возрасте только и можно, что разговаривать! — тихо, но недостаточно тихо, это было сказано послушником. Из тех, кого ещё не научили не лезть в разговоры адептов рангом повыше. В тот же миг он согнулся от боли, — остальные послушники были не прочь выслужиться перед жрецом.

— Как верно заметил ваш прислужник, — излишне вежливо проговорил я, — мой возраст не позволяет мне отправиться дальше, чем за околицу. — Я воззрился на себя со стороны. Морщины выглядят очень натуралистично. Не зря я каждое утро подновляю их.

Жрец постоял в задумчивости, оглянулся на корчащегося в грязной луже послушника.

— Чтоб тебе не было так одиноко, мы оставим тебе… его… — жрец запнулся, не зная как назвать… его… Он уже не послушник, не адепт, никогда им не станет. — Пусть он станет твоим рабом.

— Такой здоровый и молодой! — я пытался отказаться от ненарочного подарка. — Мне с ним не справиться!

— Не смеши, старик! Все видели, как ты поднял тварь в воздух!

Против этого сложно было что-то возразить, но я всё же попробовал:

— Он перережет мне глотку, когда я устану и засну. — По взгляду детины, стоящего на четвереньках в луже, я понял, что это он и попробует сделать ближайшей ночью.

— Так поставь защиту на время отдыха! — рассмеялся жрец. Разговор был закончен.

Огромная телега с тушей твари тронулась с места, увлекаемая элефантом, следом двинулась повозка с бочкой, — хорошо, я успел заменить воду свежей, из ручья. Не ведёрком, конечно; просто открыл в дне бочки небольшой источник. Позади устало месила копытами грязь конная сотня.

— Ну, вставай, раб! — я, согнувшись в три погибели, — спина болит так ходить, но что ж поделать, надо симулировать костную болесть, — и опираясь на сучковатый костыль, похромал к избам.

Корыто, из которого когда-то кушали свиньи, разбилось о мою старую больную спину. Я повернулся и сокрушённо покачал головой.

Когда о мой позвоночник сломалась скамья, на которой я любил проводить послеобеденное время, последовало короткое, но очень, очень, суровое наказание.

Безымянный ступал по центральной, и единственной улице в деревне. По обе стороны стояли приземистые крепкие избы, с наспех заколоченными окнами и дверьми. Хозяева ушли быстро, но и следов беспорядочного бегства видно не было. Безымянный шёл к единственной избе, в окошках которой мерцал слабый огонёк лучины. Вытерев у порога ноги, Безымянный два раза ударил бронзовым кольцом, — странное, с ударником в виде уродливой морды, выпучившей глаза, — и толкнул дверь.

— Ну заходи! Ждал я тебя! — почему-то воин не очень удивился, заслышав эти слова. — Это ведь твоё? — Сгорбленный старец с трудом поднялся из-за стола и протянул ему тяжёлую плеть.

— Ты освободился! Я жил в ожидании этого; многие говорили мне, что се не произойдёт, и что мир обречён, но я всё равно ждал.

Слушай меня внимательно. Слушай, и запоминай каждое слово. Может быть, мы говорим в первый и единственный раз. Не спрашивай ничего. Я всё расскажу, а то, про что не упомяну — не знаю.

Много веков огромные армии вели беспощадные войны, пытаясь вырвать тебя из плена, — любому правителю хотелось, чтобы Уруг-Карр стал его советником, или телохранителем, или полководцем, или другом. Многолетние осады Обители ни к чему не привели. Постепенно освободить Уруг-Карра стало всё равно, что найти чашу святого Грааля. Потом пыл угас, — а может, измельчал дух Властителей? — никто не хотел отправлять полки на гибель. Кое-кто стал поговаривать, что разум Великого Уруг-Карра помутился в заточении и, похоже, они были правы. С тех лет Обитель разрослась, поглотив окрестные земли; так увеличила свою мощь, что стала диктовать свои условия граничным Империям. Но сердце Обители по-прежнему находится там же, где и тысячу лет назад — в крепости, название которой забыл род людской — Ал-Шог-Гор. И по-прежнему она неприступна. И тем удивительнее мне то, что ты дважды вырывался с боем из неё. Значит, не зря слагали легенды о Великом Уруг-Карре.

Я вижу, Уруг-Карр, в твоих глазах притаился немой вопрос: кем был ты, и как оказался в заточении. Сейчас ты всё узнаешь. Ты ждал столько лет, и пара минут ничего не решат. Тысячу лет назад на нашей земле появился воин, который смог объединить силой своего меча государства. Империя его ширилась, и весь континент покорился её власти. Весь, кроме степей на востоке. Издревле там существовал могущественный Орден Ках-Норр, и аколитов его, запершихся в неприступных стенах, невозможно было заставить преклонить колени перед Властителем, ни перед кем, кроме Раг-Каззора, которого они чтят как бога… Но о нём позже… Одна за одной откатывались атаки, и войска упрямого полководца выбрали осадную тактику, разбив лагерь вблизи крепости. Той же ночью, отряд лучших воинов Ках-Норра ворвался в лагерь, беспрепятственно убрав часовых, усыплённых колдовством и, скрутив полководца, унёсся обратно в Ал-Шог-Гор. Тебя заключили в темницу. Разноплемённое войско, лишённое руководства, распалось.

Раз в тысячу лет рядом с нашим миром пролетает комета, на теле которой распят Демон Раг-Каззор. Раз в тысячу лет жрецы Обители могут освободить его. Для этого им нужен ты. Я не ведаю, как они намереваются осуществить это, но уверен, — не стали бы они зря поддерживать в тебе жизнь на протяжении почти тысячи лет.

Твоя русалка в Обители, жрецы забрали её с собой. Ты не должен идти туда. В третий раз тебе не пробиться обратно. Я вижу это… Впрочем, не слушай моих предзнаменований… Эти картины являются мне зыбкими, как хмарь на осеннем небе. Кому-то удавалось преломить их сопротивление и пойти по своей судьбоносной дороге. Я постараюсь снова помочь тебе… Да, это я сделал так, что с тобой оказалась Ренейла. Ты не послушаешься меня, потому не буду отговаривать тебя. Идти туда с голыми руками бессмысленно вдвойне, но я скажу тебе, где можно достать оружие, а кое-что дам тебе сразу. Идти одному — не имеет смысла втройне, так что постарайся найти если не друзей, то хотя бы временных союзников, до поры будущих разделять твои убеждения и цели. Я не смогу стать воином в твоей новой войне; не обучался искусству боя, и не жалею об этом, — я избрал другой путь. Десятилетиями я изучал пути скрытых энергий этого мира и учился управлять ими. Я смогу быть полезен в другом месте, не на поле брани.

Тебе надо отправляться, — я не могу так долго прикрывать нас. Жрецы следят за мной, но тебя они сейчас не видят, я заслонил от них. Вперёд!..

ОСОБЫЕ МУКИ Я ПРИГОТОВЛЮ ДЛЯ КУЗНЕЦОВ! И ДЛЯ ТОГО, КОТОРЫЙ СРАБОТАЛ ЭТИ ОКОВЫ!

Сумасшедший старик рассказывал много историй, таких же безумных, как он сам. Безымянный, — или всё-таки, Уруг-Карр? Воин ещё не решил, какое имя будет носить, — прозвище слишком безымянно, а названное стариком непривычно резало слух… Воин не верил старику. Слишком уж легендарной выглядела эта история, будто она не из реальной жизни, а из бесконечной череды тех, что рассказывают на ночь детям. Но, с другой стороны, и сказки появились не на пустом месте…

Чародей дал Безымянному, — нет, Уруг-Карру, — новую походную одежду, будто специально приготовленную для него. Снаряжение не должно подвести: кираса прочна на вид, выдержала много ударов. Интересно, с кого колдун снял её? Кожаный кафтан нигде не жмёт, а штаны не пришлось подворачивать… Оружие маг тоже выдал неплохое, — секира с двумя лунообразными зеркально чистыми лезвиями, семизарядный тяжёлый арбалет. Только вот кастет с ударной частью в виде знакомой уже морды немного смущал воина. Такой не удобен в бою, даже не порвёт плоть противника. Было и ещё одно обстоятельство: покидая избу колдуна, Уруг-Карр оглянулся, — кольца на двери не было.

«…И четверо были заперты: один во тьме камня, другая — в синеве воды; второй в огне, мчащемся через пустоту, последняя — в своём собственном теле…» — я захлопнул тяжёлый фолиант, прочтя эти строки в который раз, и стало на душе тяжко, как никогда… Их пути пересеклись…

Глава 4

— Верными аколитами Обители была схвачена русалка, пытавшаяся отравить воды, дарящие питьё и прохладу паломникам, идущим через степь за истиной и праведностью в нашу Обитель, Обитель всего мира! Мерзкое русалочье отродье будет предано праведному суду через два дня!

…С распростёртыми руками ждём мы новых послушников и неофитов! Всех, кто жаждет очистить мир от скверны! Всех, кто желает низвергнуть идолов, которым поклоняются люди в своём невежестве и помочь постичь единственно верную религию во всём мире — почитание Раг-Каззора! Всех, кто стремится…

…Слушайте все, кто хочет помочь установлению истинной справедливости и праведности в подзвёздном мире! Ваза для пожертвований стоит на площади!..

Они всё правильно рассчитали. У него почти не осталось времени. Ни на что. Ни на то, чтобы сколотить отряд, ни на то, чтобы добыть мощные артефакты или оружие. Он успеет в Обитель к сроку, если поскачет прямо сейчас. Одно утешало его: не придётся штурмовать стены, его впустят внутрь и захлопнут ловушку.

Адепты Обители удивительно быстро восстановили обрушенную надвратную башню. Теперь ворота стали неприступнее. Вместо одной решётки было две, появились и толстые двери железного дерева, окованные для пущей надёжности полосами металла. И всё это было проделано, наверное, не без помощи зомби. Но сейчас их здесь не было видно. Всё, что могло шокировать, вызвать отвращение в толпе прибывших поглазеть на бесплатное зрелище, было вычищено или сокрыто в казематах Ал-Шог-Гора, много ниже уровня площади. Сто шагов. Здесь же, наверху, собралась весьма разношёрстная публика, — от славного Магату-Арга, правителя близлежащего Лороха, до грязного отребья из трущоб того же города. Краем уха Уруг-Карр услышал прошедший в толпе шёпоток о том, что скоро следует ждать Наместника Жжарлга Северной Империи Тиугона, над которой «дабы очистить от скверны и установить единственно правильный культ Раг-Каззора Обитель милостиво соизволила установить свой протекторат». Через узкое, хорошо знакомое ущелье каменных стен, — двести шагов, — на площадь в самой середине крепости стекались и толпы беспричинно смеющихся и радующихся фанатиков, лишившихся разума пару лет назад, и городские жители, и крестьяне из мелких покорных сёл, что кормили жрецов. Впускали всех, — и это было впервые за всю историю Ках-Норра. Жрецы Ордена не имели права отказать во входе человеку, который сам рвётся в ловушку, настороженную на него. Если он замаскировался, и они не сразу раскусят его? Что тогда? Пришлось разрешить вход всем желающим… А таковых было много. Кое-кто торопился вовсе не на судилище и ожидавшуюся вслед за ним казнь, просто хотел краем глаза взглянуть на водяное чудо. А кто-то хотел протряхнуть чужие кошельки с золотом.

— Я слышал, красива русала сия! — протянул молодчик, явно разбойного вида.

— Да не русала, а русалка, чурбан ты этакий! — возбуждённо поправил бревно, то есть детину, зажиточный горожанин, и отвернулся. Полон презрения к необразованному тупице.

Уруг-Карр лишь удивлённо присвистнул, увидев как быстро распрощался мещанин со своим кошелем. С высоты конской спины ему были лучше видны те неприметные детали, мелочи, что люди в толпе не замечали. Уруг-Карр не сомневался, что немало адептов слоняются в толпе, переодетые, скажем, в крестьян, или горожан. Несколько таких воин заметил сразу: те словно не знали, что делать со своими руками и куда их спрятать. Совсем отвыкли от «мирской» одежды… Адепты же в серых хламидах держались по бокам толпы. Шли вместе с ней вдоль стен. Уруг-Карру казалось, что он слышит бряцание спрятанного под хитонами оружия. Чувствовал он, что враги засели и на стенах, и на крышах, хотя не совсем понимал, для чего, — вряд ли это были арбалетчики, ведь Ордену он нужен живым. Но они вполне могут обездвижить его, пробив руки и ноги стрелами, спокойно взять его затем.

Тысяча шагов.

Так далеко в центр Обители никто посторонний ещё не забирался.

В центре площади на четырёх опорах стояла внушительных размеров стеклянная посудина, в которой жалобно трепыхалась Лейра. Жрецы переместили её из бочки сюда чтобы открыть на обозрение толпе, в первую очередь, ему. Здесь же, левее аквариума, стояла трибуна для пятерых обвинителей, и судей в их же лице. Защита как будто не предполагалась.

Наиболее важные зрители, — высшие жрецы, остававшиеся для Уруг-Карра безымёнными, наместник Жжарлг, «петля, затянувшаяся на шее Империи Тиугона», Магату-Арга, правитель, или «кровитель» Лороха, — расположились на крытой террасе, на крыше дворца, составляющего одну из стен вокруг площади. С краю сидел седой старик, — едва уселся, как закрыл лицо ладонями, чтобы не видеть предстоящие мучения русалки. «Это и есть истинный Император Тиугона!», по толпе словно прокатилась волна. «Так он ещё жив!» «Он им не мешает! Да и что он может сделать?» «Доносчики жрецов даже среди его личной охраны!» «Если он скажет против них хоть слово, то распрощается с жизнью!»

Когда все поместились на площади, служка ударил в гонг, призывая зрителей к тишине. Тысячи людей не могут умолкнуть в одну секунду. Если их не убить… Жречество Ках-Норра не собиралось делать этого, пока… — судьи терпеливо ждали, пока шум не уляжется, потом старший из них, сидевший в центре, поднялся и изрёк:

— Братья мои! Сестры мои! Сегодня мы собрались чтобы свершить правосудие! Данный субъект обвиняется в отравлении водоёма с целью убийства наших добрых паломников, в распространении еретических взглядов, в поклонении морским божествам!

— Чушь! Как бы я стала плавать и дышать в отравленной воде!..

Обвинитель смерил её уничтожающим взглядом.

— Как всем известно, русалки умело изготавливают яды для людей, сами же к ним не чувствительны!..

— Смягчающие обстоятельства? — заботливо вопросил второй судья. Он явно желал Лейре добра…

— Таковым разве что является весьма юный возраст сей особы…

— Третью сотню разменяла на прошлой неделе… — мрачно бросила «юная особа» из аквариума.

— …И то, что разум её был с детства подвержен дурному влиянию ересиархов, вследствие чего приобрёл еретические миропонимания, варварские наклонности…

— …Которые ныне не представляется возможность искоренить. И поэтому благом для неё будет избавление от еретицизма. А сие возможно только…

— Прикажите меня утопить!.. — закричала Лейра, наполовину высунувшись из аквариума.

Судья сбился. Помолчав секунду, он начал вновь:

— А потому это заблудшее дитя нашего всеобщего отца Раг-Каззора должно слиться с его всепрощающим духом. Через сваривание. — Они все желали ей только добра…

Толпа радостно ахнула. Но не вся. У кого-то из людей по лицу пробежала волна совсем других чувств. Многие закрыли бы лицо так же, как Император, но боялись даже отвести глаза. В этот момент Уруг-Карр понял, что не все пришли сюда добровольно, — кого-то, как крестьян из окрестных сёл, сгоняли насильно. Презрение к толпе, которое он усиленно взращивал последние минуты, неожиданно сменилось жалостью к этим людям, большая часть которых были такими же пленниками, как он раньше. Разница между ними заключалась лишь в площади небесного покрывала, которое они могли созерцать, — почти всё. А он раньше — только то, что помещалось меж прутьями прорези в крыше камеры.

Фарс короткого судебного процесса был закончен.

Теперь Уруг-Карр понял, почему аквариум стоял на четырёх ножках, — под ним разложили костёр. Изуверы!.. Будут варить на медленном огне!

— Я попробую ушицу из тебя, рыбка! — провизжал, закатываясь от смеха, адепт, поднося к дровам факел.

Болт, выпущенный Уруг-Карром с двадцати шагов, прекратил юродствования палача.

Осталось ещё шесть стрел, потом арбалет можно выкидывать. Времени перезаряжать не будет. Хотя перед тем, как избавиться от арбалета, он размозжит его бронзовым прикладом головы тем судьям…