Ослеплённый разочарованием

— Как?

— Домчу до ближайшей реки на жеребце!

— Степь велика. В ней мало речек и озёр. А я могу очень недолго обходиться без воды… Кожа не должна высыхать…

— Сколько?..

— Я не знаю точно… Я никогда надолго не покидала воду, — подумав, русалка добавила: — Когда я загорала на Островах, плохо мне стало уже на второй час. Но там было очень жарко, солнечно…

— Далёконько же тебя занесло, русалочка… — пробормотал воин. И обнаружил, что как он ни отводит взгляд в сторону, как ни пытается задержать его на лице, глаза вновь и вновь притягивает отверстие в чешуе ниже пупка на пядь.

Он всё ещё надеялся, что она не заметила его взгляда, но она подплыла к нему, обняла руками за плечи и прошептала:

— Не смущайся ты так…

— Разве я выгляжу смущённым?

— Да ты… красный… как… морская звезда!..

Последние слова были произнесены в перерывах между страстными поцелуями.

…Старый чёрный рак выбрался из-под коряги, с трудом работая закостеневшими лапками. Какое-то волнение воды разбудило его. Он поискал близорукими глазами источник беспокойства, обнаружил его висящим у самого «неба» — так называли озёрные обитатели грань своего мира. Уставившись на два тела, слившихся воедино, он в недоумении пошевелил усами и поспешил зарыться в грязь.

Глава 2

Девушка проснулась, больно стукнувшись о деревянную стенку головой, — фургон подбросило на камне. Она подтянула колени и, обняв их руками, приникла к коленной чашечке щекой.

«Проклятые селяне»! — с безразличием подумала она.

Крытая повозка снова подскочила на колдобине, и оттого человек, лежащий у противоположной стенки перевернулся и рука его, откатившись, коснулась щиколотки девушки, обожгла её запредельным холодом.

Девушка брезгливо оттолкнула руку мертвеца пяткой.

«Ну вот. Ещё одним покойничком больше», — подумала удовлетворённо.

Ещё один примкнул к рядам, — точнее, к штабелям, — тех её попутчиков, что были сложены в торце фургона.

«Чёртов колдун! И как он узнал? От деревенского недоучки никак нельзя было ожидать такой силы»…

Надо действовать.

Она поднялась и забарабанила кулачками в маленькое окошко, задвинутое ставнем. Минут через десять торговец не выдержал шума и, спустившись с крыши, откуда управлял забитыми клячами, впустил внутрь клетушки лучи дневного светила, озлобленно рыкнул:

— Ну что тебе?

— Последний умер! — побольше забитости в голосе. И униженности. Они это любят…

— Радуйся, что когда я посадил тебя к ним, большая часть уже догнивала, а другие так ослабли, что были уже ни на что не годны! Иначе они занялись бы тобой вплотную… — он хотел задвинуть окошко.

— Господин, если вы не дадите мне еды, то и я умру! — быстро выкрикнула она. Добавить слезу в голос. Только не переиграть!

— Мэтры жрецы заплатят мне и за мёртвых! Ещё тратить на тебя добрую пищу! Подыхай поскорее — буду ехать в тишине…

— А может, мэтры жрецы заплатят больше за меня живую? — она немного отступила, давая ему рассмотреть себя всю, с головы до ног.

Торговец оценивающим взглядом провёл по ней.

— Как же! — хмыкнул он. — За такую, как ты…

Трупоторговец закрыл оконце, и некоторое время фургон ехал дальше. Однако мысль, умело посеянная в заплывшие жиром мозги купчишки, взошла и бурно заколосилась под солнцем жажды наживы; на крыше фургона послышалось шуршание развязываемых тюков. Вскоре трупоторговец вернулся и просунул в узкое окошко тарелку с кусками протухшего мяса.

Девушка привстала на цыпочки, пытаясь дотянуться до тарелки. Трупы были сложены как раз под окошком.

— Ближе подойди! А то брошу — будешь с пола жрать…

— Боюсь! — взвизгнула девушка. Немножко испуга…

— Ничего они тебе не смогут сделать! Пока над ними мэтры жрецы не поработают… — торговец ухмыльнулся и протянул руку с блюдом чуть дальше, чем следовало.

…Мощный рывок вдёрнул его в окошко по плечо; торговец трупами жутко закричал, когда на его запястье сомкнулись клыки.

…После того, что между ними было, он не мог бросить её в беде. Надо срочно добраться до какого-нибудь города, взять повозку, бочку с водой и двигать обратно. Он спасёт русалку, чего бы ему это ни стояло.

Вдалеке показалась чёрная точка. Безымянный воин поглядел на неё из-под руки, но свет кометы по-прежнему мешал ему разглядеть подробности, необходимые для идентификации предмета.

Воин стукнул коня пятками и поскакал к тёмной точке неизвестного происхождения.

Фургон. Чёрный, без окон. Объехав его, воин увидел двух павших лошадей, запряженных в него. Поводья от них шли к ноге сидящего на скамье человека, зажимающего левой рукой замотанную тряпками культю правой. Вся стенка повозки, скамья, были покрыты толстой коричневой коркой.

Безымянный спрыгнул с коня и подошёл к торцевой стенке с маленькой дверью, примеченной им раньше. Пришло время узнать, что вёз несчастный прежде, чем зубы неведомого — как часто это слово! — отгрызли ему руку.

Воин размахнулся плетью и грянул ей о дверь. Дерево взорвалось — дыра осталась ровно такая, чтобы можно было пролезть взрослому человеку; горящие куски дерева упали на землю, более мелкие щепки вспыхнули и истлели в воздухе. От огня вспыхнула сухая трава и, опасаясь, чтобы разбушевавшийся степной пожар не погнал его обратно к озеру, — хотя он не прочь опять оказаться в объятиях подводной богини, — воин ударил в землю плетью, и протащил её. Земля провалилась по колено, в воронке она не просто обуглилась, — оплавилась; с пожаром было покончено.

Запах горящей травы и плавившейся земли не сразу дал почувствовать ему это …

Отвратительное зловоние. Им дыхнуло из глубины фургона.

Превозмогая приступы рвоты, воин заглянул внутрь.

Трупы… Штабеля мертвецов…

Зажимая рот, воин отпрянул от фургона. Готов был вскочить на коня и ускакать подальше, но…

…Из глубины раздался стон. Стон, такой жалобный, что…

Безымянный воин набрав побольше чистого степного воздуха, прыгнул в темноту и зловоние, — словно нырнул, — и появился оттуда, неся на руках бесчувственную девушку в лохмотьях.

Положив её на траву, он взял со скамьи рядом с трупом мех с водой, — труп, ещё при жизни, пытался заменить утекающую кровь, вливая в себя воду, — полил лицо девушки. Она начала приходить в себя, но слишком медленно, — недостаток пищи, воды, свежего воздуха сделали своё чёрное дело. Слава Богам, что не завершили.

Девушка очнулась, попыталась сказать что-то, но едва пошевелила губами, как трещина пробила их и ушла внутрь, в горло. Из образовавшейся раны ни кровинки.

Безымянный воин оторвал от хламиды тряпицу, приложил к горлышку бурдюка, встряхнул его. Затем аккуратно провёл по губам, смачивая их. Девушка жадно облизала губы, и была явно не прочь осушить до дна пару колодцев. Но воин знал, что человеку в таком состоянии переизбыток воды опасен так же, как и её отсутствие. Следовало соблюдать тонкое равновесие, постепенно пополняя запасы влаги в организме.

Воин смыл с её лица серый налёт, обтёр тряпицей, а взглянув на результаты своей работы, ужаснулся. Её физическое состояние было даже хуже, чем он предполагал, — от тряпки на лице остался ряд глубоких морщин, — уменьшенная копия волнообразных пустынных барханов, — кожа настолько высохла, что потеряла всякую упругость.

…Два дня не поднимался с колен с земли рядом с ней, каждый час выжимая ей в рот из тряпицы несколько капель воды. Он догадывался, какую жуткую боль она чувствовала, когда жидкость вновь наполняла ссохшиеся клетки её тела, но боялся и представить те муки, что она испытала ранее, когда в душном тлетворном фургоне влага покидала её с каждым выдохом, с потом. Не сразу он понял, что девушка ничего не видит, — глаза давно высохли и, наверно, горели огнём. Стал прикладывать к ним мокрый и холодный компресс.

К концу второго дня морщины на лице стали расправляться. Он позволил ей сделать два маленьких глотка, а она, словно в признательность ему, впервые вымолвила слово благодарности: «Спасибо»!

На утро третьего дня она съела пару кусочков хлеба, размоченного в воде. Без его помощи. Даже приподнявшись для этого.

— Кто ты?

— Безымянный. Таково моё имя, до тех пор, пока я не узнаю настоящего. А как твоё, счастливица, знающая себя?

— Ренейла.

— Как ты оказалась в фургоне?

— Меня продали в рабство.

— А что случилась потом?

— Не знаю, — ответила девушка. — На него напал какой-то зверь. Я слышала через стенки фургона крики.

«Интересно, почему зверь не тронул лошадей? И почему не вернулся за трупами? И вообще: почему он убежал, почти убив купца? Зверь не был ранен; здесь кровь только человека». Новый ряд неразрешимых вопросов.

— Слушай, Ренейла, здесь поблизости нет какого-нибудь города?

— На пять дней пути вокруг — ни одного поселения. — Она умолчала о своей деревне.

— А куда ехал торговец?

— В Обитель. Она в дне пути отсюда. Продать трупы. — Она скривила губы в презрении.

— Трупы? Они скупают трупы? Зачем?

Девушка пожала плечами. Но Безымянный воин и сам догадался, — только вспомнил зомби, крутящих ворот.

— В фургоне полно мертвецов.

— Сожги его.

— Нет. Иначе на чём мы отправимся в Обитель?

— Ты сошёл с ума.

Она ровно легла, сложив руки на груди и закрыла глаза.

Однорукого купца он забросил в фургон, к остальным мертвецам. Впряг вместо павших кляч своего жеребца, — оставалось надеяться, что никто в Обители не узнает своего бывшего коня.

Стараясь максимально облегчить фургон, — так жеребцу его не вытянуть, воин снёс ударами плётки крышу, разбил и отломал стенки, выбросил всё, что можно было, кроме трупаков, да еды. Чёрный балахон с чужого плеча он сжёг, надел одежду купца, выискавшуюся в одной из сум, — правда, и она на бывшем пленнике висела мешком. Длинные волосы туго стянул и спрятал под воротник.

Надо сделать ещё что-то, чтобы они не узнали его лицо. Воин достал платок и повязал им правый глаз. Ненадёжная маскировка, но, может быть, сгодится на первые несколько минут.

— Ты станешь для них моей младшей сестрой. Я не знаю их языка, потому буду немым и глухим. Надеюсь, ты сможешь с ними разговаривать? Ведь торг придётся вести тебе, — сказал Безымянный Ренейле. Она обречённо молчала.

— Пойми, я должен туда вернуться! Я должен это сделать! Другого выхода нет! Быстрых коней и бочки нам нигде не найти! Я и так потерял много времени!..

–..Выхаживая меня, — ядовито сказала она. — Бросил бы, и скакал дальше. Какая разница, когда умирать: тремя днями раньше, тремя днями позже…

— Никто не умрёт. Кроме них! — жёстко сказал Безымянный.

— Ты говорил, что был в Обители? Как долго?

— Всю жизнь! — усмехнулся Безымянный.

— И тебе удалось вырваться? — поразившись, спросила девушка.

— Им повезло, что я не вздумал остаться.

К вечеру на горизонте возникли серые башни и стены. Это можно было бы назвать везением, — в темноте Безымянного узнать становилось гораздо сложнее, — если бы не комета, залившая степь ярким светом. Теперь Безымянный разглядел то, что раньше никогда не видел снаружи: своё узилище. Оно было наивысшей точкой во всей структуре построек. Усечённая четырёхгранная пирамида располагалась на вершине огромного купола.

Решётка поднималась и поднималась; время текло очень медленно. Я так боялась, что они узнают Безымянного и арбалетный болт, выпущенный из бойницы над вратами прикончит моего спасителя. Что я тогда буду делать?

Продашь трупы, и его заодно, и ускачешь домой. И поговоришь по душам со своими односельчанами, — зашептал хитрый голосок внутри меня. О нет! Я вскарабкаюсь по стене и не обращая внимания на стрелы, воткнувшиеся в шкуру, разорву их!.. А потхо-о-ом бухгду наби-и-ир-р-рать в-в-в ладон-н-нхги-и-и кров-в-вь и пит-тх-ть!.. Я дёрнулась, отгоняя видение. Надо контролировать себя. Я скосилась на него: сидит, не шелохнётся, прижимает к себе под одеждой плеть. Теперь его вообще не узнать. Ловко я придумала про сломанную челюсть, и про глиняную накладку на подбородок. А эта глупая повязка на глаз…

Решётка поднялась, я стегнула коня, — над ним тоже пришлось поработать. Хорошо, что я вовремя узнала, что он тоже из Обители. Теперь по степени немытости он даст сто очков любой деревенской корове. Да что там, любая корова помрёт от того запаха, который сейчас исходит от нашего коня! Наверное, он стал вдвое тяжелее от грязи, в которой мы его заставили выкупаться.

Мы неторопливо въехали в Обитель. Стражник не рискнул подойти ближе, чем на два метра, спросил, зажав нос:

— Вы кто такие? Что-то раньше я не видел вас и вашего шелудивого осла?

— Старый Рафук заболел и не смог приехать. Мы вместо него.

— Ваша кляча от него заразилась?

Стражник поспешно удалился, не переставая громко ругаться. «Немытая деревенщина», вот мы оказывается кто! Отхкус-с-сить ему хголохв-в-ву!.. Хсжах-т-тть ехгхо такх-х-х, чтобх-х-х рёхбрха прохтхкнухли кохжу-у-у!.. Крохв-в-вь!.. Потокха-а-ами-и-и!..

Мы проехали ущелье каменного дворика, — послушники, те которым не удалось вовремя смыться, жались к стенам, — затем свернули в маленький загон. На дальнем его краю удобно располагались выгребные ямы, ещё дальше — чернела тыльная стена общественного сортира. У других стен лежали штабеля мертвецов. И здесь уже никто не должен был обращать внимания на запах.