Помоги проекту - поделись книгой:
Не сейчас.
Не сейчас.
Еще шаг. Еще один.
Еще чуть-чуть.
Отрывисто каркнул, глядя на сутулую спину спутницы, сидящий на ветке кривой сосны черный ворон.
Силы окончательно иссякли в тот момент, когда растительность впереди поредела, когда меж деревьев появился просвет, и когда Белинда горестно осознала: вот она — вершина горы, а храма на ней как не было, так и нет. Сколько до пика — сто метров, двести? Что ж, вот и все — конечная точка ее очередного неудачного путешествия.
«Дура! — привычно изрек в голове голос — почему-то мужской. — На что ты надеялась, на чудо? Если бы ты хоть иногда думала…»
Подселенца хотелось удушить. Если бы ей хоть раз, хоть на минуту удалось достать его из собственной башки, она сжимала бы руки на шее уродливого монстра до тех пор, пока тот не испустил бы последний вздох. И, кстати, с превеликим удовольствием отсидела бы в тюрьме за это убийство положенный срок.
Дорожка сделалась пологой и менее крутой — все ближе облака, все ближе к небу покорительница мира. Что она будет делать, ступив на ровную поверхность, обнаружив, что стоит именно там, куда шла, а вокруг на многие километры лишь покрытые буйным лесом холмы? Смеяться над собой? Плакать? Сядет и начнет качаться из стороны в стороны, причитая на тему «как ты могла послушать призраков?» Вызволит на волю отчаяние и, глядя на клубящиеся над головой серые облака, примется выть в голос?
Она действительно сглупила. Но не в том, что направилась к несуществующему храму, а в том, что направилась сюда без бутылки крепкого алкоголя, ибо, потерпев очередное поражение, она надолго приложилась бы к горлышку, после чего отправилась бы искать самый лучший уступ — такой, откуда дольше всего лететь вниз. Чтобы уж наверняка.
А без алкоголя она не решится.
Решится, потому что идиотка, потому что таким, как она, не место среди нормальных людей. Преодолевая полысевшую равнину, Белинда смеялась безо всякого веселья, смеялась сквозь слезы, текущие по разбитому Джорданом лицу.
Идиотка. Идиотка. Идиотка.
И да — она решится.
До самой высокой точки на вершине холма лишь несколько шагов. Ненадолго вдруг разошлись облака, обнажив закатное солнце; долины и горные кряжи моментально залило оранжевым светом — оказывается, наступил вечер. Еще совсем немного, и солнце сядет, на местные леса опустятся холодные сумерки, возможно, зарядит дождь. А стемнеет здесь быстро.
Мерзкие мысли, страшные. Лучше обратно, вниз по тропе… Лучше жить хоть как-то, но жить — никчемной, калекой, одинокой, с подселенцем в голове. Белинда вдруг испугалась самой себя — неужели она настолько близко к финальной черте? Неужели, увидев обрыв, действительно задумается о свободе —
Да не было никакой женщины — была галлюцинация после удара виском о кровать.
«Но как же названия городов? Название того бара, в котором, как ей сказали, пырнут ножом?»
Ответить самой себе Лин не успела — стоило ей пересечь узкий, покрытый камнями и травой пятак, как взору открылась обратная сторона самого высокого в округе холма — сторона более пологая, почти покатая, освещенная розовым лучом уходящего солнца.
И — сердце пропустило удар — храм на ней.
Бежать с больными коленями и ноющей при каждом шаге грудной клеткой? Нет, ни за что.
Но она бежала.
Неслась вниз, рискуя переломать шею, скользила по влажной траве, едва успевала перепрыгивать через поваленные стволы, пеньки и шишки, вся вымокла, потому что рванула прямо через кусты, через бурелом с такой скоростью, которую не ожидала увидеть от себя самой.
Мелькали ребристые подошвы кроссовок, мелькали в голове дурацкие мысли — теперь веселые и вольные, почти что сумасшедшие.
Белинда чувствовала себя пьяной безо всякого алкоголя.
И он действительно был.
Здесь, на этой стороне, где гора вдруг милостиво делалась покатой, высилось защищенное высокой каменной стеной строение во много этажей. На вид старое, как будто стоящее здесь еще со времен образования местного ландшафта, с множеством мелких оконных пройм, с покатыми треугольниками крыш, с несколькими острыми шпилями, венчающими три возвышающиеся к небу башни. Колокола? Ей действительно виделись в арочных просветах колокола?
Слишком далеко — не разглядишь.
А еще горели по периметру костры. Стелился над ровными прямоугольниками не то садов, не то газонов дым, тускло светились окна — монастырь был обитаем.
Лин не пережила бы, если бы, добравшись сюда, обнаружила пустующие развалины. Но теперь, спеша к стенам внушительной даже с далекого расстояния громады (совершенно, к слову сказать, неуютной на вид), она будто бы бежала к теплой и уютной избушке, способной сокрыть ее от сырой и дождливой ночи.
Ничего, храм нашелся, а остальное… потом, все потом.
Ей бы смотреть под ноги, волноваться о том, не подкосятся ли перетружденные длинным восхождением колени, но Лин намертво приклеилась взглядом к храму Тин-До: ярусам-ступеням природного происхождения, на которых он лежал, отвесным — глазу не за что зацепиться — стенам, многочисленным, соединяющим сложные переходы лестницам — каждая минимум ступеней по сто-двести…
Не о том мысли, не о том.
Интересное место для строительства собственного жилища выбрали местные монахи — защищенное от глаз и от ветров, защищенное как будто даже от времени — тихое, монолитное, величавое. За дальней стеной монастыря виднелся обрыв, а с башен, должно быть, открывался удивительный вид — слишком нелюдимый для городского жителя, но идеальный для монаха.
Что ждет ее там, у ворот? Что?
И, боже мой, она все-таки послушалась призрачную женщину на мосту. Она пришла сюда.
В Тин-До.
Вблизи стена оказалась высокой — в два человеческих роста, — сложенной из грубо отесанных, скользких от дождей и туманов булыжников — не взобраться, не перелезть. Наскоро отдышавшись, Белинда даже попыталась взять ее штурмом, но стоило кроссовкам дважды соскользнуть с неглубоких уступов, как попытки были брошены — к воротам!
Эти самые ворота (центральные или нет?) она приметила еще издали, с вершины — над ними полукругом высилась арка, — вот только пока доберется, снаружи окончательно стемнеет, а ведь ей еще звонить «в колокольчик»… или что у них там приделано?
Продираясь сквозь заросли вдоль стены — тропки, как назло, не нашлось, — Лин изо всех сил надеялась, что «что-нибудь приделано», а то ведь так и сядет у входа, как попрошайка или нерадивый мастер-ученик, которому для того, чтобы открылся заветный проход, придется просидеть с мольбой на устах три дня и три ночи подряд. Этот задрипанный сюжет помнился ей из какого-то фильма, в котором глупого юнца намеренно держали перед закрытыми дверьми, проверяя волю и желание сделаться однажды мастером-воином, на холоде почти неделю.
Неделю! Ироды.
Нет, ей не надо мастером, ей не надо воином — лишь бы не ночевать на холодной земле, лишь бы в тепле.
И вот — аллилуйя! — спустя «миллион» шагов, изодранную кофту и расцарапанные об ветки лицо, спустя дважды вывихнутую лодыжку — оба раза правую — Лин, наконец, добралась до места. И остановилась перед толстыми деревянными, закрытыми наглухо воротами.
Воротами, рядом с которыми висел старый начищенный… бубен.
Бубен, диск, барабан, гонг? Как бы ни называлась эта странная, чуть выпуклая, расписанная непонятными символами штукенция, Белинда долго в нее колотила. Сначала кулаком, потом, решившись на грубость, чтобы громче, камнем. И при каждом соприкосновении булыжника о металлическую поверхность, раздавался дребезжащий противный звук — совершенно не мелодичный и довольно, как ей казалось, тихий.
Разве такой можно услышать издалека?
Удар, два, три… десять, двадцать, тридцать… — она была готова колотить столько, сколько придется. И не только колотить: висел бы рядом рог, дула бы в рог, нашелся бы рядом барабан — стучала бы по нему руками и ногами, — прочла бы инструкцию: «станцуйте танец» — не раздумывая, принялась бы плясать. Хоть голая, хоть с факелами, хоть с матерными подвываниями или обмотавшись папоротниками. Лишь бы открыли.
— Эй, есть там кто-нибудь? Кто-нибудь живой?
Интересно, больше ли шансов у местных услышать голос, нежели звук бубна?
— Э-э-э-э! Откройте!
А поверхность гонга, между прочим, от ее буйных попыток привлечь к себе внимание, уже оцарапалась. Нехорошо.
«Ай, ладно, — кольнувшую совесть пришлось унять, — починят. Заплачу за испорченное имущество».
— Эй! Эй! Эй! Кто-нибудь, откройте! Слышите меня? Есть кто-нибудь живой?
Стук-стук-стук!
— Я тут замерзаю!
Стук-стук!
— Холодно же на улице!
Стук-стук-стук!
— Ну, откройте! Го-о-ости! Гости к вам!
Но ведь монахи терпеливые? Они на все смотрят иначе — с любовью, с пониманием, со смирением.
Или как?
В тот момент, когда рука Лин отклонилась назад, чтобы ударить по старинному гонгу и оставить на нем очередную царапину, с обратной стороны дверей раздался металлический скрип. Послышались чьи-то шаги, лязг отворяемого засова, шорох приминаемой тяжелым порогом травы.
Массивная дверь отъехала назад, но не намного — недостаточно, чтобы протиснуться внутрь, — а на Белинду взглянули узкие, черные глаза.
Совершенно не смиренные и не терпеливые.
— Впустите. Хотя бы переночевать. Я очень долго добиралась сюда — думала, вашего монастыря не существует, — проголодала, одрогла… То есть продрогла, оголодала…
Все это она причитала в тот момент, пока странного вида человек — мужчина, одетый в плотный коричневый халат, накинутый поверх однотонных кофты и штанов, — вышел наружу и теперь сурово и внимательно оглядывал поврежденный бубен.
— Простите, я не хотела его портить, боялась, что не услышите.
Монах — если то вообще был монах (на которого открывший двери мужчина, по мнению Лин, совершенно не подходил) — не издавал ни звука. Разрезанные по бокам полы длинного плотного халата оттопыривали длинные узкие ножны, по бокам головы у ушей болтались два тонких, перехваченных нитями, хвостика. Хвост подлиннее — нет, очень длинный хвост — до самых ягодиц — болтался сзади, перехваченный уже не ниткой, но витой заколкой. На ногах ни обуви, ни даже носок — босой, — и в руках ничего. Лицо жесткое, скуластое, неприветливое.
— Эй, пожалуйста, — ей вдруг показалось, что ее не пустят.
— Портить. Тхар, — отрезал незнакомец и — о, ужас — направился обратно к двери, не взглянув на гостью. — Духи. Карать.
Духи?
Белинда посеменила за монахом, надеясь протиснуться следом за ним в дверь, а уже там внутри объяснить, что к чему и извиниться.
Но ее не пустили.
Человек с собранными в три хвоста волосами и черными широкими бровями на плоском лице, протиснулся в ворота, развернулся и преградил Лин дорогу.
— Не ходить.
Говорил он странно, обрывисто и крайне непонятно, как если бы переводил собственные слова с чужого непривычного слуху языка.
— Пустите. Пожалуйста! Я ведь здесь не просто так.
— Тхар. Духи. Карать.
Да, дался ему этот Тхар!
— Я заплачу!
Поделиться книгой: