Помоги проекту - поделись книгой:
Ребенок беспокойно ворочался; тихо злилась мать, злилась бабушка. Такими же глубокими, как тени в кроватке, были тени под их глазами — усталость, усталость, сплошная усталость: маленький ребенок — это такая забота, такая ответственность. Стараешься, стараешься, а все будто против тебя — лай собаки за окном, голоса пьяных с лавочки. Еще эта кошка. Только усыпишь маленького, и тут эти бесконечные «мявы».
— Мира, зачем мы здесь?
Обитатели квартиры гостей не видели — незачем.
— Если им не хватит любви, они выбросят кошку в коридор, и она потеряется. Утром откроют дверь, чтобы запустить ее, а кошки нет — убежит.
— И?
Мира с грустью смотрела на молодую, одетую в халат босоногую мать.
— Я хочу посмотреть — может, им хватит. Ведь они не злые, Мор.
— Ага, как же, — крякнули в ответ.
— Их просто душит чувство вины. Они стараются для сына, делают все для того, чтобы тот рос счастливым, пытаются обеспечить ему покой, а все вокруг, как им кажется, против них.
— И поплатится за это кошка? Зачем было брать?
— Ее любили.
— Раньше. Но не любят сейчас.
— Любят. Только любви не хватает там, где есть страхи. Если сын снова проснется, мать подумает, что плохо качает его, что виновата, что она — плохая мать. Что не может обеспечить ему тишину. Но мать не виновата. И кошка тоже. Никто никогда не виноват.
— Ты всегда их защищаешь.
Мор не мог понять, зачем они сунулись в эту квартиру, ведь тем недавним прямым вмешательством на мосту они лишили себя права на другие вмешательства на длительный срок. Квота. Нельзя напрямую вмешиваться в решения людей — это чревато. А тут снова поход, эта квартира, надрывно орущая кошка, которая в этот самый момент вновь начала басовито мяукать в коридоре.
— Мам, вынеси ее, а? Пусть посидит ночь за дверью.
Момент икс. Принятое решение — решение не в пользу кошки; душевного света на всех не хватило.
Заскрипел диван; бабушка спустила ноги на пол, тихонько обулась в тапочки, хмурая, поджала губы.
— Сейчас найду ее.
— Все. Посмотрела, убедилась? Пойдем отсюда — мы все равно ничего не можем сделать, Мира, — шепнул Мор. — Пойдем. Чего стоишь? Ты не можешь вмешаться и не можешь им помочь.
— Не могу, — Мира грустила, — но я хотя бы могу рассказать кошке о том, что люди выбросили ее не со зла. О том, что им просто пришлось выбирать.
— Угу, из-за собственных стрессов.
— Пусть так. И еще я хочу помочь ей пойти в ту сторону, где для нее найдется новый хозяин.
— Мира, у нас квота.
— Я не вмешиваюсь в жизнь людей.
— Ты все равно вмешиваешься.
— Это кошка. Просто кошка, Мор.
Он неприязненно кивнул — ладно, за кошку им, может быть, не попадет.
А ту, о ком шла речь, в эту минуту поймали на кухне в углу и вынесли за дверь — тихо щелкнул в коридоре замок.
Любовь проиграла.
Глава 4
Промозглое утро, пропахший пылью и табачным дымом салон машины, покрытая бисеринками дождевых капель серая кепка водителя; снаружи привычно лило. Мужчина за рулем молчал, вел автомобиль по крутой и петляющей меж холмов дороге, изредка поглядывал на пассажирку в зеркало заднего вида — зеркало с трещиной.
Смотреться в треснувшее зеркало — плохая примета, но Белинда о приметах не думала. В этот самый момент, глядя сквозь мутноватые стекла такси — того самого такси, в котором, приехав в этот городишко, она вообще не намеревалась сидеть, — она силилась не слушать «херню», которая задавала бесконечный поток вопросов. Все, как один, не имеющих ответов.
«Куда ты едешь? Зачем? Что тебя там ждет? Совсем рехнулась? Попроси остановить машину, возвращайся на вокзал, наплюй на всякие предчувствия — езжай в нормальный город. В нормальный! Город!»
Лин «херне» не отвечала. Да и что ответишь, если логики в ее теперешнем поступке действительно не было никакой, так как Белинда, согласившись на предложение Дэнни договориться с водителем такси, ехала к подножию неизвестной горы, чтобы попытаться на нее взобраться. На какую-то гору, к какому-то храму. Да, раньше вся ее жизнь не имела великого смысла, а сейчас вообще превратилась в бред сумасшедшего.
«Попроси остановить машину!»
— Вы уверены, что Вам — туда? — не удержался в какой-то момент водитель и озвучил то, что кружило у него на уме уже не первую минуту. Наверное, администратор предупреждал его, что девушка «немного не в себе», но как не попытаться вразумить сбрендившего человека, если тот собирался совершить нечто из ряда вон?
«Попроси остановить…»
— Уверена.
— Вы смотрите — туда никто из наших не лазил…
«Из наших» — как будто в Ринт-Круке существовала тесная и сплоченная коммуна тех, кто (в отличие от нее) из ума не выжил.
Лин с ответом не нашлась. От тряски ныли ребра; хотелось курить.
Сигаретами она запаслась этим утром в единственном супермаркете, куда добралась после того, как Дэнни снабдил ее пакетом с едой: «Это от Рианы».
Спасибо неизвестной Риане. Спасибо Дэнни. Но дальше она сама.
Когда развалюха с шашечками на боку, наконец, остановилась у обочины, Белинда потянулась к дверной ручке.
— Девушка, может… Вас подождать?
— Не нужно.
— Вы можете заблудиться.
— Могу. Но это не Ваша забота.
— Я все-таки…
— Ждать не нужно, — отрезали грубо, и конопатый водитель обиженно поджал губы.
Едва различимая тропа, низкорослые елочки с мокрой паутиной на ветвях — путь наверх. Прежде чем сделать шаг, Белинда долго курила, упрекала себя за полный идиотизм, вдыхала рассеивающийся в утреннем тумане запах бензина от укатившего прочь такси.
—
—
—
Может быть. Но она хотя бы попробует.
По крайней мере, постарается выбрать не одно из четырех роковых направлений. Холм — значит, холм. И только потом вокзал.
Вокруг, не считая шороха капель по хвое, все замерло — тихо и безветренно. Докуренная сигарета полетела прочь, под елку.
Когда Белинда ступила-таки на тропу, херня завизжала так громко, будто не желала больше находиться в голове у безумца, которого невозможно переубедить.
И пусть. Если она угробит подселенца, то совсем не будет жалеть, а, если себя, то тоже невелика потеря — хотя бы прогуляется напоследок на природе.
Он — голос в голове, — взяв минутную паузу, пока она шагала между мокрыми листьями свисающей вдоль тропы травы, снова принялся ныть — мол, а если монастыря не существует? А что, если тебе не откроют? Что, если не найдешь его до ночи? Что, если?…
Хватит «если». Почему-то в ее жизни, кажется, от самого рождения, было слишком много страхов — бесконечных «если» по поводу фантомов будущего, которое может никогда не произойти. Одна ли она средь миллионов людей страдала от многочисленных фобий и собственной неуверенности? Одна ли мучилась предположениями — правильно ли поступаю? Зачем? Почему никогда не чувствую себя спокойно, а лишь вечно изнываю от тревоги?
Этим странным утром, ковыляя по ползущей вверх тропе, Лин вдруг поняла, что окончательно устала от себя самой. Что она такая — какая есть сейчас — самой себе не нужна. Ей требовался выключатель — один-единственный выключатель, который бы раз и навсегда отрубил бы задравший до колик мыслительный процесс.
Внутри беззлостно — ровная гладь пруда.
Казалось бы, она приняла одно из самых странных решений в жизни, но сердцу, в отличие от ума, почему-то сделалось спокойно. Вероятно, умиротворял вид приземистых и разлапистых елок, растущих здесь в изобилии — или их вид, или их вкусно пахнувшая темная зеленая хвоя. А, может, посверкивающие капельки влаги на траве, пухлые раскрывшиеся шишки, на которые изредка наступали кроссовки, или же прочищал легкие от сигаретного дыма целебный туман?
Лес, холм, бесконечность. Тут ей вдруг сделалось почти хорошо — тишина, отсутствие людей, отсутствие взглядов, и ничего никому не нужно объяснять. Можно быть некрасивой, странной, жалкой — просто «никакой», и никто не скажет ни слова. Природа не судит — судят люди.
Чем выше Лин взбиралась, тем величественнее делался оставшийся внизу пейзаж, изредка открывающийся в те моменты, когда рассеивался туман и когда из-за плотных облаков, мгновенно преображая мир, вдруг ненадолго прорывалось солнце. Вон петляющая в ложбине река — наверняка та самая, через которую в Ринт-Круке проложили мост, — справа неровное, уходящее к горизонту полотно гор, где-то внизу позади осталась дорога. Шагая вперед, к сероватому небу, Белинде иногда думалось, что она шагает к завершению своей жизни — к небесным вратам. В рай, или что там ждет каждого по истечению последнего дня? Может, проделав путь в несколько километров, она выйдет вовсе не к монастырю, а к финальной черте, переступив которую вдруг получит желанное отдохновение? Покой от тревог и волнений, покой от себя самой.
«Жди», — зло крякал обделенный вниманием мысленный голос.
От постоянного движения болела грудь, гудели ступни и уставали икры. От смены высотного пояса кружилась голова.
Чем выше в гору, тем чаще приходилось отсиживаться — давать отдых ногам, унимать возникающие время от времени головокружения. Непривычным казалось все: климат, терпкий аромат трав и густо разросшегося вокруг камней можжевельника, оседающий влажной подушкой в легких воздух.
В какой-то момент, прошагав, как ей показалось, целую вечность, Лин достала из рюкзака и разворошила пакет с едой, в котором нашлись бутерброды с сыром и колбасой. Сжевала один на ходу, запила водой из бутылки — на некоторое время идти стало легче, но спустя пару сотен (или пару тысяч?) промелькнувших мимо елок усталость и тоска навалились с новой силой.
Может, монастыря и впрямь не существует? Или водитель перепутал гору? Что, если она бредет совершенно не в том направлении, забирается все выше, а времени до заката все меньше? Где заночует, если так и не доберется до вершины дотемна? Да и вообще, кажется, пик уже близко — вон какими низкими стали окрестные холмы и какой далекой и тонкой лента реки, — а следов цивилизации вокруг как не было, так и нет.
«Идиотка».
Сил на внутренний монолог не осталось. Хоть бы раз подселенец похвалил ее за проявленное упорство, хоть бы раз подбодрил добрым словом, поддержал дельным советом или же просто безо всякой причины сказал «молодец». Так нет же — идиотка. Всегда лишь только идиотка.
Ноги подкашивались.
Сколько она прошагала — два часа, четыре, шесть? Туман скрадывал временные ориентиры, а часов Лин не носила — лишь иногда чуть светлее или чуть темнее делался дневной свет. Облака-облака-облака. Спасибо, хоть дождь накрапывал лишь изредка, однако и без отвратительной погоды Белинда чувствовала себя хуже некуда — грудная клетка ныла при каждом шаге, болели колени, околели в тонких носках ступни.
Ей хотелось сдаться. Взять и прекратить движение, осесть прямо на тропинке, натянуть на голову капюшон и завалиться на бок. Скользнула малодушная мысль о том, что если бы кнопка «выключить жизнь» существовала, то Лин, вероятно, нажала бы ее именно сейчас.
О, как смеялся бы над ней Джо, расскажи ему кто-нибудь эту историю…
—
—
—
—
Да, Килли бы не удивился, ведь он всегда считал Белинду ничтожеством, только никогда не говорил об этом вслух. Кажется, сама жизнь считала Белинду ничтожеством — стыдливым существом, непонятно для чего и зачем бороздящим дороги местного пространства. Залетным сквознячком, уже почти что тленом, никем.
Кажется, ноги все-таки подкосились, и какое-то время путница сидела, прижав руки к лицу. А потом ей почему-то вспомнилась Мира — ласковый свет, идущий от силуэта, ощущение тепла и покоя, сочувствие в глазах.
Тин-До. Тин-До. Тин-До.
Она хотела, чтобы Белинда туда дошла. А Белинда не дошла, сдалась. И, уже поставив на себе крест, она почему-то бездумно поднялась и вновь побрела покорять гору.
Пусть мимо проплывет еще тысяча елок, пусть свет этого дня окончательно померкнет, пусть покажет себя, наконец, вершина холма. И тогда — только тогда — Лин сядет и замрет, глядя на этот мир сверху, и только тогда скажет себе: «Я сделала все, что смогла».
Поделиться книгой: