Вехи русской истории

Вот сталинградский вокзал немцы штурмом взяли. Правда, были выбиты, но снова взяли. И снова были выбиты. Это казалось невозможным – у немцев было преимущество и в позиции, и в вооружении, и в поддержке с воздуха. Но раз за разом успешный немецкий штурм (а были и неуспешные) завершался контратакой советской пехоты и выбиванием немцев с вокзала. Лишь взяв вокзал в тринадцатый раз (после 12 дней штурмов!), немцы смогли на нем закрепиться. От дома Павлова до вокзала – всего 15 минут пешком.

Так описывает один день боев, в том числе и вокруг вокзала, генерал Чуйков.

С утра 15 сентября противник начал атаку в двух направлениях: в центре армии – на вокзал и на Мамаев курган наступали части 295-й, 76-й и 71-й пехотных дивизий с танками; на левом фланге – на пригород Минина, Купоросное – наступали части 24-й и 14-й танковой и 94-й пехотной дивизий. На правом фланге было относительно спокойно. Атаке предшествовал мощный удар с воздуха. Затем авиация противника повисла над нашими боевыми порядками.

Бой сразу принял для нас тяжелый характер. Не успели прибывшие ночью свежие части Родимцева осмотреться и закрепиться, как сразу были атакованы превосходящими силами врага. Его авиация буквально вбивала в землю все, что было на улицах. Особенно ожесточенные бои развернулись у вокзала и в пригороде Минина. Четыре раза в течение дня вокзал переходил из рук в руки и к ночи остался у нас. Дома специалистов, которые атаковал 34-й полк дивизии Родимцева с танками тяжелой бригады, остались в руках немцев.

Стрелковая бригада полковника М. С. Батракова с подразделениями дивизии А. А. Сараева, понеся большие потери, была оттеснена на рубеж Лесопосадочная.

Гвардейская стрелковая дивизия В. П. Дубянского и отдельные подразделения других частей, тоже понеся большие потери, отошли на западную окраину города, южнее реки Царица. К вечеру 15 сентября трудно было сказать, в чьих руках находится Мамаев курган: сведения поступали противоречивые.

Может, и это частный случай? Но в этой цитате упомянут Мамаев курган. Там были уже большие силы. Снова открываем записи Чуйкова.

С утра 16 сентября полк Елина с подразделениями 1-12-й стрелковой дивизии отбил Мамаев курган, но дальнейшее наступление задержалось.

Начались встречные бои и встречные атаки, вернее, смертельные схватки, которые продолжались на Мамаевом кургане до конца января 1943 года. Противник тоже понимал, что, завладев Мамаевым курганом, он будет господствовать над городом, над заводскими поселками и над Волгой.

Для достижения этой цели он не жалел ни сил, ни средств. Мы в свою очередь решили во что бы то ни стало удержать Мамаев курган. Здесь были разгромлены многие танковые и пехотные полки и дивизии противника, и не одна наша дивизия выдержала жесточайшие бои, бои на истребление, невиданные в истории по своему упорству и жестокости.

То есть все рядом. Например, полк Елина – это тот самый 42-й гвардейский стрелковый полк, что защищал площадь с домом Павлова. И оборона Мамаева кургана еще более сложна и впечатляюща, чем оборона вокзала или дома Павлова. Уже после того как немцы сумели зацепиться за вершину высоты 102 (Мамаев курган), они вынуждены были перейти к обороне и так и не дошли до Волги, хотя с точки зрения тактики удержаться между Волгой и Мамаевым курганом было просто невозможно – это полностью простреливаемая артиллерийским и стрелковым огнем узкая полоса. Но наши войска не только держались, они постоянно контратаковали противника.

Хваленый немецкий воинский дух стремительно выветривался в этих страшных боях. Еще во время наступления Паулюсу пришлось прибегнуть к частичной замене высшего командного состава армии – из-за падения морального духа и неверия в успех наступления был снят командир 14-го танкового корпуса, ветеран и образцовый генерал фон Виттерсгейм. Но он был лишь первым. Вот как описывает разговор с Паулюсом Вильгельм Адам.

– Вы ведь сами знаете, что численность наших дивизий в большинстве случаев упала до уровня полка, – сказал Паулюс. – Но это не единственная причина. Сопротивляемость красноармейцев за последние недели достигла такой силы, какой мы никогда не ожидали. Ни один наш солдат или офицер не говорит теперь пренебрежительно об Иване, хотя еще недавно они так говорили сплошь и рядом. Солдат Красной Армии с каждым днем все чаще действует как мастер ближнего боя, уличных сражений и искусной маскировки. Наша артиллерия и авиация перед каждой атакой буквально перепахивают местность, занятую противником.

Но как только наши пехотинцы выходят из укрытия, их встречает уничтожающий огонь. Стоит нам достигнуть в каком-нибудь месте успеха, как русские тотчас же наносят ответный удар, который часто нас отбрасывает на исходную позицию.

Задумавшись на минуту, Паулюс продолжал:

– Командование противника также действует более целеустремленно. У нас создалось такое впечатление, что советское командование намерено любой ценой удержать свои позиции на западном берегу Волги. В некоторых местах занятая русскими полоса обороны шириной не более 100–200 метров. Если верить показаниям пленных, штаб 62-й армии расположил даже свой командный пункт на крутом западном берегу.

С середины сентября командующим этой армии является как будто генерал Чуйков. Все чаще ему удается перебрасывать новые дивизии через Волгу. Его боеспособность растет, наша уменьшается. Присланные нам пять саперных батальонов при наступлении в северной части города понесли такие большие потери, что мы были вынуждены вывести их из боя.

Несомненно, и противник испытывает огромные трудности. Пленные показали, что 62-я армия снабжается ночью через Волгу. Однако так как армия не имеет на западном берегу ни машин, ни лошадей, оружие, боеприпасы и продовольствие приходится переносить на руках от места разгрузки к позициям. Таким образом, войска не отдыхают ни днем, ни ночью. После разгрузки лодок на них отправляются на восточный берег раненые и больные. До сих пор нам не удавалось захватить место переправы или перекрыть реку.

– Но ведь это те же самые люди, господин генерал, которых мы в течение месяца заставляли отступать. Как объяснить это неожиданное ожесточенное сопротивление?

И если мы возьмем любой участок Сталинградской битвы, то увидим такую же картину, как и на уже перечисленных участках. Советские войска со все возрастающей стойкостью и умением в невероятно тяжелых боях ломали хребет одной из лучших армий вермахта. И после этого выглядят уже вполне естественными разгром немецких войск под Сталинградом, окружение и пленение 6-й немецкой армии, разгром остальных армий из группы армий «Б».

Генерал Вальтер фон Зейдлиц-Курпбах, командовавший корпусом, взявшим вершину Мамаева кургана (весь курган так и не взяли), был настолько потрясен этими боями, что полностью изменил свое мировоззрение. Попав в советский плен, он возглавил антифашистский «Союз немецких офицеров» и предлагал создать из немецких военнопленных части для войны против Гитлера.

Но при всем величии Сталинградской битвы есть один момент, вызывающий еще большее удивление, – отношение к этой победе советского народа. Не было в этом отношении ощущения невероятного чуда, счастливой случайности, чувства отпустившего страха. Подобные чувства часты в мировой истории. Достаточно вспомнить ликование французов от «чуда на Марне» в Первую мировую или потрясение англичан от своей победы под Ватерлоо. Население Советского Союза восприняло победу под Сталинградом как давно ожидаемую и неизбежную. Скорее ощущение невероятного, странного и неправильного было от того, что так долго пришлось ждать этой неизбежной победы, что немца пустили так далеко. При этом советская пропаганда постоянно апеллировала к победоносным предкам: «Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет».

Подобная уверенность в своей непобедимости была, пожалуй, только у древних римлян. Откуда взялся у советского народа этот «синдром непобедимости»? Чтобы понять это, нужно вернуться в прошлое нашей страны.

Эпоха богатырей осталась в былинах. Отсылы к мужеству столь далеких предков обычно не работают. Тем более у нас был длительный период зависимости от татар и общего упадка, который отразился и на военном деле. Россия сильно отстала от Европы и в XVI–XVII веках производила печальное впечатление.

Вот как это выглядело 400 лет назад.

Возьмем, например, описание француза Маржерета, проведшего много лет на русской службе.

Но татарин – враг столь подвижный и проворный, что, зная это, с двадцатью или тридцатью тысячами всадников отвлечет армию, отправив в то же время некоторое число по другой дороге опустошать страну, что они проделают с такой скоростью, что удар будет нанесен прежде, чем русская армия получит предупреждение… В конечном итоге сотня их всегда обратит в бегство двести русских, если только это не будут лучшие воины.

Или воспоминания гетмана Жолкевского о битве под Клушиным.

Битва продолжалась долго; как наши, так и неприятель, особенно же иноземцы, несколько раз возобновляли бой. Тем из наших, которые сразились с московскими полками, было гораздо легче; ибо москвитяне, не выдержав нападения, обратились в бегство, наши же преследовали их…

Битва сия происходила 4-го июля. Иноземцев погибло до 1200 человек, москвитян же наиболее погибло во время преследования оных в разных местах; и у нас также не обошлось без потери; был убит ротмистр Ланскоронский, одних товарищей, кроме пахоликов, погибло более ста, лошадей эскадронных, за исключением тех, коих излечили, погибло более четырехсот.

И это о сражении, в котором русская армия превосходила поляков численно в 6 раз.

Что же изменилось за три с половиной столетия между Клушиным и Сталинградом?

Изменилось то, что при Петре Великом было возрождено служение Отчизне в качестве величайшей доблести. В Российской империи стали воспитывать дворян, будущих офицеров, как патриотов, чье высшее право – жить и умереть за Родину. Империю защищали солдаты «от русской земли», из крестьян. В русской армии не было более иностранных наемников. А во времена Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны и Екатерины Великой стала невозможной и служба иноземных офицеров, если они не были готовы стать «русскими» навсегда.

И если под Нарвой шведы разбили втрое более многочисленную русскую армию, то уже при Лесной, спустя 8 лет, 12 тысяч русских солдат разгромили 16-тысячный корпус одного из лучших шведских генералов – Левенгаупта. И через год, под Полтавой, шведская армия была полностью уничтожена.

После смерти Петра слава русского оружия продолжала расти. При Анне Иоанновне русские войска под командованием Миниха не знали поражений. Спустя полстолетия после Лесной, при Цорндорфе, русские из-за бездарного командования Фермора были обойдены с тыла, управление нарушилось, строй распался. Это уже победа. Но Фридрих Великий не смог вырвать победу у русского солдата.

Пруссаки увидели совершенно незнакомое для них зрелище: хотя порядок битвы был нарушен и ряды разорваны, но, расстреляв все свои патроны, русские стояли, как истуканы в строю… На месте павшего строя вырастал новый, снова подвергавшийся той же участи; легче было их убивать, чем принудить к бегству.

И вскоре Фридрих был наголову разбит Салтыковым при Кунерсдорфе в сражении, которое он тактически почти выиграл. Русская армия в той войне в первый раз взяла Берлин.

В «век золотой» Екатерины русская армия считалась в Европе «одной из лучших», а такая оценка означает, что просто лучшей. И только русская армия оказалась способна противостоять армии Наполеона. Причем не просто противостоять, но разбить ее, завершив войну в Париже. Русские войска с неповторимым другими армиями мужеством сражались с солдатами Наполеона под Шенграбеном, при Прейсиш-Эйлау, под Смоленском и Бородином, под Дрезденом и Лейпцигом.

Есть фраза, приписываемая Наполеону в связи с Бородинской битвой: «Бородинское сражение было самое прекрасное и самое грозное, французы показали себя достойными победы, a русские заслужили быть непобедимыми».

Кому бы на самом деле ни принадлежала эта фраза, она очень верно отражает суть русской армии. И поражения в отдельных сражениях и даже войнах – Крымской и Русско-японской – воспринимались как очень досадное и пока не преодоленное, но явно временное отклонение.

Сегодня для большинства граждан России наша военная история – это почти непрерывная череда побед даже над самыми сильными противниками, это история славы русского и советского оружия.

С чем же связано, кроме частых побед, такое отношение? Скорее всего, оно связано с особым восприятием патриотизма в России и СССР. У нас не было тесного «междусобойчика» средневековой Европы, породившего европейский космополитизм, когда нет особой разницы, живешь ты в австрийском или прусском королевстве. России пришлось развиваться в стабильно враждебном, ксенофобном окружении, воспринимавшем ее как обнаглевшего варвара, которого обязательно нужно поставить на место.

Эта гордость способна подвигнуть на правильные, героические поступки. Гордость за страну, за народ, за семью, за отца и так далее. Другое дело, что право гордиться нужно заслужить, нужно, как говорят, «быть достойными своих предков». У нас гордость за подвиги предков – это не способ показать свою крутизну или покачать права. Достоин – можешь гордиться, не достоин – иди и не позорь их. Это ясно понимали в СССР в момент Сталинградской битвы. Но такое понимание активно вымывается из сознания людей сегодня.

Именно такая «деятельная» гордость за своих предков и дает ту самую непобедимость. И именно поэтому человек антисоветский, который ненавидит СССР и советский период, – он обязательно антирусский. И человек, который презирает и не признает досоветский период развития нашей страны, – он тоже антирусский. И чем больше таких людей, тем меньше у нас остается «непобедимости» наших предков. Тем меньше шансов у нас сохранить не преодолимый никаким врагом рубеж в наших душах – наш «внутренний Сталинград».

Глава 13

Закат империи

8 сентября 1854 года в Крыму, на берегах реки Альма, произошло сражение, в котором после очень долгого перерыва часть русских войск без приказа, по причине деморализации, оставила вверенные позиции.

Это сражение русская армия проиграла. А командующий франко-англо-турецкой армией маршал Сент-Арно сказал о русских войсках: «Их тактика отстала на полстолетия».

К сожалению, отстала не только тактика. В сражении на Альме русские имели более устаревшее, чем у врага, вооружение. В русской армии, например, практически не было нарезных штуцеров. Россия располагала в основном парусным флотом, тогда как ее противники преимущественно паровым.

А спустя 50 лет после поражения на Альме начнется Русско-японская война, в которой русские армия и флот не выиграют ни одного (!) сражения. Тогда же Российскую империю сотрясет первая революция.

В первой половине XIX века Российская империя находилась на пике своего могущества. Это была громадная держава, имевшая самые большие людские ресурсы, самую большую в мире армию и огромное влияние на Европу и европейскую политику. Держава, победившая Наполеона и освободившая Европу. Русские войска вошли победителями в Париж. Еще в конце XVIII века Александр Безбородко сказал: «Не знаю, как будет при вас, а при нас ни одна пушка в Европе без позволения нашего выстрелить не смела!» При Николае I этот принцип был действительно реализован. Российская империя подавляла восстания в соседней Австрийской империи, прекращала своей волей войны между Пруссией и Данией, освобождала Грецию от турецкого владычества.

Но тогда как?! Как могла произойти такая метаморфоза: великая держава, ведущий игрок мировой политики, и вдруг…

Может, что-то прогнило в фундаменте, на который держава опиралась?

Может, стоит попробовать осмотреть этот фундамент?

Фундаментом любой страны являются ее подданные. На них опираются государственные институты и общественные объединения в стране. И от связи с этой опорой зависит и авторитет власти, и скорость и эффективность ее реагирования на изменения в обществе.

Из кого же состояло общество Российской империи в XIX веке?

Главной опорой страны и престола в XIX веке традиционно считалось дворянство. Типичный верный служилый дворянин – это офицер, «слуга царю, отец солдатам». Со времен Московского княжества и до первых Романовых служилое дворянство несло на своих плечах бремя защиты государства от внешних врагов. Оно охраняло засечные линии, отражало набеги татар, сражалось с ливонцами, поляками, шведами и литовцами. При Иване Грозном дворянство сыграло свою прогрессивную роль, оказав помощь царю в низвержении власти боярства, в укреплении самодержавия, абсолютной монархии, в централизации страны.

При Петре Великом дворянству было четко расписано, какую оно должно нести военную, светскую или придворную службу. Не было дворянства без службы и службы без дворянства.

Но после Петра положение дворянства стало меняться. После его смерти дворяне влиятельных родов стали записывать своих детей на службу с момента рождения. И совершеннолетие дворянские дети встречали в уже совсем не детских чинах. Служба постепенно трансформировалась в бутафорию, в изображение службы.

Процесс ускорился после изданного Петром III манифеста «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» и подтвержденного Екатериной II в «Жалованной грамоте дворянству» от 1785 года. Этим манифестом отменялась обязательная 25-летняя служба государю и Отчизне. Но что гораздо важнее, привилегии, данные дворянству за обязательную службу, сохранялись. Они остались после отмены того, за что они давались. Дворяне по-прежнему не платили податей, распоряжались жизнью крепостных, имели значительные преимущества перед другими сословиями.

В войнах с Наполеоном и особенно в войне 1812 года дворянство доблестно сражалось, но уже в какой-то мере по инерции, по традициям служения. Все больше дворян вместо службы занимались своими поместьями. Обычные такие помещики, быт и мировоззрение которых прекрасно показаны Гоголем в «Мертвых душах». И чем больше дворян предпочитало оставаться помещиками, тем менее понимали представители остальных сословий, на чем основаны дворянские привилегии. Почему дворяне занимают наиболее хлебные должности? Почему имеют право распоряжаться жизнью крестьян?

По сути, манифест Петра III соответствовал чаяниям большинства дворян. Но именно он подрубал саму основу дворянства. И такая проблема не была особенностью одной только России. Везде в Европе дворянство, оказавшись в роли правящего класса, постоянно расширяло свои привилегии и сокращало свои обязанности. Но в Европе была Великая французская революция, уничтожившая сословные привилегии в ряде стран, и были наполеоновские войны, почти повсеместно уничтожившие крепостничество.

А в победившей Наполеона России крепостничество и сословные привилегии сохранились в полном объеме. Гибельность этого понимали наиболее мыслящие из дворян. И часть из них, выйдя на Сенатскую площадь в Санкт-Петербурге, с оружием выступила против абсолютизма.

Но основная масса дворянства постепенно отходила от понимания интересов державы как священных для себя. И в Крымскую войну, когда русская армия потерпела поражение на Альме, офицеры уже не были столь инициативны, стойки и подготовлены, как в войну 1812 года. Офицеры-интенданты, дворяне, расхищали все, что могли, относясь к службе только как к хлебному месту. Дворяне, бывшие строевыми офицерами, воспринимали это воровство как естественное и неизбежное. В результате солдаты все меньше верили своим «отцам»-командирам.

Как писал, к примеру, историк Тарле о положении раненых солдат в Дунайской армии:

Горчаков велел Хрулеву произвести расследование. Оказалось, что пища и скудная, и неудобоваримая; борща больные не едят, ибо от него происходят всегда рези в животе и тяжкие боли. На мясо отпускается столько денег, что мог бы быть куплен самый лучший сорт, а покупают самый худший и т. п. Мрут не только больные, но и служители госпиталя: за короткое время умерло из них двадцать пять человек, потому что при тяжелой своей службе они голодают: на них отпускается 3½ фунта мяса в месяц. Самое важное для нас – это то, что Хрулев, представивший доклад Горчакову, вовсе не обвиняет никого в каких-либо из рук вон выходящих злоупотреблениях: в Кишиневе было как везде, и только, повторяю, случай, приведший Горчакова в этот город, послужил причиной производства расследования, правдивого, но совершенно бесполезного.

Конечно, многие офицеры были прекрасными военными специалистами, героями и отличными командирами. Но, к сожалению, они не могли переломить общую тенденцию, ухудшающую положение в армии.

После проигранной Крымской войны стало ясно, что без масштабного реформирования стране не выжить. И новый император Александр II начал реформы. В их числе была и важнейшая реформа, касающаяся общественного устройства империи, – отмена крепостного права. Тем более что необходимость отмены крепостничества была очевидна уже всем.

Но! Император не мог «обидеть» дворянство, занимавшее все ключевые позиции в государстве. И Александр II, проведший эту необходимую реформу и заслуженно прозванный за нее «освободителем», провел ее крайне компромиссно, половинчато. Крестьяне были освобождены, так сказать, «условно». Они должны были платить бывшим хозяевам за свое освобождение «выкупные платежи». За просрочку платежей крестьяне обязаны были трудиться на «отработках», которые являлись, по сути, переименованной барщиной. При этом за дворянами сохранялись их поместья, дворянские угодья. То есть крестьяне получили только часть той земли, на которой они работали.

Даже эта реформа позволила снять на время напряжение в обществе и несколько ускорить развитие страны. Но ее в таком половинчатом виде было явно недостаточно.

А дворянство продолжало отдаляться от служения державе. Войну 1877–1878 годов против Турции выиграла армия, в которой после реформ Милюкова роль дворянства начала снижаться. Кстати, ослабление империи и падение ее влияния не дали воспользоваться плодами победы. На Берлинском конгрессе были втрое сокращены земли освобожденной Болгарии и на болгарский престол посажена немецкая династия. А Россию не пустили к проливам.

К следующей крупной войне, Русско-японской, той самой, в которой наши армия и флот не одержали ни одной победы, Россия подошла с более чем 2 млн дворян (включая членов их семей). При этом дворяне составляли лишь половину офицерского корпуса империи – 23 тысячи дворян из 43 тысяч офицеров. Интересна раскладка по служебной лестнице: среди генералов и адмиралов дворяне составляли 100 %, среди штабс-офицеров – 85 %, а среди обер-офицеров лишь 46,6 %, или меньше половины. Другой опорой престола считалось духовенство.

Со времен Сергия Радонежского Русская православная церковь связала свою судьбу с Русским государством и выступала с объединяющих государственных позиций. Это хорошо помогало в борьбе с иноверцами, басурманами, за возвращение утраченных ранее русских земель.

Часть церковных иерархов, так называемые осифляне, в правление Ивана III выдвинули тезис о Руси как о Третьем Риме, последнем Риме, о богоданности власти великого князя (царя). Именно на этот тезис впоследствии опиралась Российская империя в обосновании права вмешиваться в дела всех православных славян и брать их под свою защиту в других странах. На него же опирались и претензии на Константинополь и черноморские проливы.

Но в то же время в рядах церковников, как и в рядах любых служителей культа в любой стране, ширилось стяжательство, жадность до земных благ. Об этом говорит и борьба уже упомянутых осифлян с «нестяжателями», закончившаяся поражением «нестяжателей», и постоянный рост монастырских земель, на которых работали принадлежащие церкви крепостные.

Но уже при первых Романовых на увеличение монастырских владений был наложен запрет. А при Петре I церковь лишилась своей автономии, превратившись в государственный институт под управлением государственной коллегии – Священного синода и под контролем обер-прокурора Священного синода.

Пытался Петр бороться и со стяжательством в рядах священнослужителей. В своем «Прибавлении к Духовному регламенту» он указал: «По смерти архиереев, архимандритов и игуменов и прочего монашеского чина, собственного их имения родственником и свойственником ничего не давать; но таковые, вышних чинов присылать в Правительствующий Духовный Синод, а нижних чинов обирать в монастырскую казну». Таким образом царь планировал воспрепятствовать накоплению богатств в руках церковной элиты.

Екатерина II провела секуляризацию церковных земель, в ходе которой земли монастырей были отобраны в казну. Этим церковь была лишена оставшейся финансовой самостоятельности. Кроме того, монастырские земли относились к «белым», не облагаемым податями. Так что Екатерина заодно расширила налогооблагаемую базу и получила земли для пожалования дворянам. Но взамен императрица пошла на определенные уступки священнослужителям, по сути, отменив петровский регламент. Своим новым указом от 1766 года «О дозволении архиереям, игуменам и прочим монашествующим располагать при жизни своей имением в пользу сродников, свойственников и ближних своих» она открыла путь к церковному накопительству и стяжательству. В указе говорилось:

…повелеваем: по смерти архиереев, архимандритов, игуменов и прочих монашеских властей, никуда не отбирать оставшегося по них имения, какого бы оное звания не было, в деньгах, золоте, серебре или ином чем, кроме тех вещей, которые к ризницам их принадлежат, и которые они по набожности своей к Церкви святой, из собственного их имения построили; но архиереи, архимандриты и игумены и прочие монашествующие власти могут при жизни своей тем оставляемым по себе имением располагать так, как им принадлежащим по собственным своим завещаниям в пользу сродников, свойственников и ближних своих, или употреблять оное на богоугодные дела по их изобретению, не давая в том более никому отчету.

Так что полное слияние государства и церкви совпало с бурным ростом стяжательства в среде духовенства. Стало меняться и отношение народа, представителей всех сословий к духовенству. Показательна в этом отношении сказка Пушкина «О попе и его работнике Балде». Церковь все больше контролировала жизнь общества, все больше получала средств от государства, все больше детей охватывала церковно-приходскими школами, но все больше теряла свой моральный авторитет.

На фоне падения авторитета церковь забыла один из своих основных постулатов: «Богу – богово, а кесарю – кесарево». Она все активней стала участвовать в политике государства. В ходе Русско-японской войны по всей империи были отслужены молебны «О даровании победы русскому воинству». Но побед не было. Зато вспыхнула революция. 9 января, в «Кровавое воскресенье», правительственные войска расстреляли мирное шествие, направлявшееся с просьбами к царю. На расстрел рабочие ответили стачками. И уже 14 января церковь вмешивается в события: «Святейший Синод, скорбя о пагубных нестроениях в современной жизни русского народа, именем святой матери – Церкви православной умоляет всех чад ее: “Бога бойтесь, царя чтите и всякой власти, от Бога поставленной, повинуйтесь”».

Так что и эта опора престола выглядит несколько подгнившей, ослабевшей. Видно, недаром американцы, отделяя церковь от государства, писали: «для предотвращения разложения власти и деградации религии». Вдобавок эта опора оказалась не слишком лояльной монархии из-за внутреннего расслоения духовенства и печально известной эпопеи с Григорием Распутиным.

Но всегда самой массовой опорой империи было крестьянство. Россия к началу XX века по-прежнему оставалась аграрной страной. Крестьянство по сути своей крайне консервативно. Кроме того, оно всегда выступает как центростремительная сила, ратует за укрепление центральной власти. Крестьянство работало на дворян и платило подати государю, государь и дворяне защищали державу, обеспечивали закон и порядок. А когда наступали совсем трудные времена, крестьяне сами брались за оружие и плечом к плечу с дворянами шли на врага. Так было и в Смутное время, и в Отечественную войну 1812 года.

Но эта державная идиллия постепенно разрушалась. Привилегии дворянства росли при одновременном уменьшении обязанностей – права крестьян сокращались одновременно с ростом обязанностей. То рекрутчина, то приписные рабочие, то военные поселения. Задумка Александра I, захватившая его после победы над Наполеоном, была проста до гениальности: «каждый крестьянин должен быть воином, а каждый воин – крестьянином». К тяжелой крестьянской доле добавились еще и тяготы военной службы. Но как так? Дворяне имеют множество привилегий, но служить не обязаны, крестьяне привилегий не имеют, но служить обязаны поголовно? Военные поселения породили большое недовольство среди крестьян и вызвали ряд вооруженных выступлений против власти. При Николае I военные поселения были упразднены. Но осадок у крестьянства остался.

Вера крестьянства в царя в значительной мере возродилась и окрепла после отмены крепостного права. Но и здесь не обошлось без ложки дегтя – помещичья земля осталась за помещиками, на крестьян были наложены выкупные платежи, которые, по сути, превратили «освобождение» в «обязательный выкуп в кредит», и крестьяне как были, так и остались единственным податным сословием.

На проблемы с правами и обязанностями наложились проблемы изменения крестьянского быта. Благополучие крестьян долгое время зависело от погоды, набегов, собственного трудолюбия. Но оно мало зависело от земли. Если крестьянской общине не хватало земли, она просто вырубала еще кусок леса, выкорчевывала пни и выжигала ненужную древесину. После этого земля вспахивалась и засеивалась. Ведь земли на Руси много.

Но если при Петре население империи составляло 15 млн человек, то к концу правления Екатерины II – 37 млн, к концу правления Александра I – более 50 млн, к началу Первой мировой войны – 180 млн. Только за последние 20 лет существования империи население выросло в полтора раза. Рост площади обрабатываемой земли стал отставать от роста населения. Особенно заметно это стало с середины XIX века. Людей становится все больше. Земля уже не может всех прокормить. Но при этом нужно платить выкупные платежи и подати, для чего часть хлеба нужно продавать. Крестьяне вынуждены были распахивать луга для выпаса и покосы. Это приводило к сокращению поголовья скота в расчете на крестьянскую душу. Нормой стала одна лошадь на несколько дворов. Крестьяне все меньше ели мяса и молочных продуктов. Хлеб все больше заменялся хлебными суррогатами. Со второй половины XIX века голод стал постоянным явлением в Российской империи. Вот что писал о голоде 1891–1892 годов граф Лев Толстой.

Люди и скот действительно умирают. Но они не корчатся на площадях в трагических судорогах, а тихо, с слабым стоном болеют и умирают по избам и дворам. Умирают дети, старики и старухи, умирают слабые больные. И потому обеднение и даже полное разорение крестьян совершалось и совершается за эти последние два года с поразительной быстротой. На наших глазах происходит не перестающий процесс обеднения богатых, обнищание бедных и уничтожение нищих. Процесс совершается обыкновенно так: богатый сначала продает лишнюю скотину, то есть трогает основной капитал, лишается своего обеспечения в случае невзгоды, средний закладывает часть земли, берет под заработки у господ и их приказчиков вперед деньги, закабаляя себя часто в неисполнимую весеннюю и летнюю работу. Бедный продает последнюю корову и потом лошадь и потом закладывает или продает землю. Нищий ходит по миру. Когда богатым проедено то, что выручено за скотину, он делает то, что делает средний, то есть закладывает землю, закабаляется в работу, а средний – то, что бедный, а бедный – то, что нищий – продает надел, если еще раньше его не отобрали в пользу богатого, исправного плательщика. Между тем нищий уже начинает ломать двор, ригу, топить ею избу и, наконец, продает свою избу на дрова, а семья частью идет на квартиру, за которую заплачивает каким-нибудь остатком имущества, частью расходится по миру. Вот что происходит в экономическом отношении. В нравственном же отношении происходит упадок духа и развитие всех худших свойств человека: воровство, злоба, зависть, попрошайничество и раздражение, поддерживаемое в особенности мерами, запрещающими переселение… В гигиеническом или скорее в антигигиеническом, то есть в отношении смертности народа происходит то, что общие шансы на смерть значительно увеличиваются. Здоровые слабеют, слабые, особенно старики, дети преждевременно в нужде мучительно умирают.

И подобный голод обрушивался на империю каждые несколько лет. Можно было бороться с этим интенсификацией сельского хозяйства и освоением новых земель, масштабной мелиорацией. Но малоземельные, бедные русские крестьяне не могли этого сделать. Деревня все более кормила сама себя.

Проблема обеднения и обезземеливания крестьянства, проблема недоедания усугублялась государственной политикой, направленной на увеличение вывоза хлеба за границу. Хлеб, выращиваемый на помещичьих и кулацких землях, уходил на экспорт, а не на внутреннее потребление. Желание уменьшить дефицит государственного бюджета приводило к наращиванию экспорта любыми средствами. Как говорил имперский министр финансов Вышнеградский, «недоедим, но вывезем». И его слова не расходились с делом – в условиях обеднения крестьянства накануне уже упомянутого голода 1891–1892 годов он увеличил хлебный экспорт вдвое.

Проблему освоения новых земель, укрупнения хозяйств и интенсификации сельского хозяйства попытался решить премьер-министр империи Столыпин. В принципе, процесс разорения и вытеснения мелких собственников крупными вполне объективный и необходимый для повышения эффективности. Но Столыпин решил ускорить этот хоть и объективный, но крайне болезненный и далекий от человеческой справедливости процесс. Разрушение Столыпиным крестьянской общины, дававшей крестьянам определенную социальную защиту, окончательно оттолкнуло большинство крестьянства от монархии. При этом самое страшное в реформах Столыпина то, что, нанеся вред, они не смогли принести той пользы, какая от них ожидалась. Не смогли из-за того, что не завершились, поскольку после убийства Столыпина, по сути, были свернуты.

Может, мы найдем опору престола и державы в среде капиталистов, в среде промышленников и купцов?

Русские капиталисты были не совсем такие, как в Европе или Америке. Они развивались в аграрной стране с феодальным укладом. Русская промышленность в своей основе складывалась не в целях получения прибыли или торговли, а в целях обеспечения потребностей военного ведомства. Именно для выполнения военных заказов была создана промышленность на Урале и развита в Туле. И именно благодаря военному ведомству промышленники получали не только заказы, но и стартовый капитал, а главное – рабочую силу в условиях крепостничества. Рабочие на заводы не нанимались, а приписывались к ним. Если было нужно поднять производство – заводчик обращался к правительству с просьбой дать ему «людишек». И к заводу приписывали целые деревни. Половина крестьян становилась рабочими на заводе, другая половина снабжала их продовольствием. Фактически это был рабский подневольный труд. И заводчики не были заинтересованы в развитии производства за счет совершенствования станков и источников энергии. Ведь труд был почти бесплатным, и удешевлять его не имело смысла.

В дальнейшем с ростом внутреннего потребления промышленных товаров отечественного производителя защищали высокими таможенными тарифами, ярко выраженным протекционизмом. Закупки за рубежом носили в основном характер замещения того, что отечественная промышленность выпустить не успевала. Но по-прежнему страна оставалась аграрной. А многочисленное крестьянство было плохим покупателем в силу обеднения. Как писал князь Мещерский о состоянии экономики, «земледелие умирает, земледельцы разорены, и, вследствие этого, мануфактура, раздутая на счет земледелия, начинает падать и разоряться за неимением заказчиков и покупателей… А завтра отмените протекционизм, и три четверти наших фабрик закроются».

Кроме того, реформы Витте привели к стремительному возрастанию иностранных инвестиций и сосредоточению промышленности в руках иностранцев. В целом капитал в России был слаб. Уровень производства на душу населения соответствовал не развитым, а отсталым странам. Часть, и немалая, производства и торговли принадлежала казне, часть – иностранному капиталу, и только часть – нашим предпринимателям и торговцам. Слабость промышленности определяла зависимость от иностранных поставщиков и разработчиков и, как следствие, отсталость вооружения русской армии и флота. Поэтому перевооружение винтовками Мосина осуществлялось с помощью французских заводов, все лучшие русские корабли, участвовавшие в Русско-японской войне, были построены за рубежом, а большую часть пулеметов, тяжелых орудий и самолетов в годы Первой мировой Россия получила не от своей промышленности, а от союзников.

Не были опорой страны и довольно малочисленные (3,7 % населения) рабочие. Это именно их расстреливали в Кровавое воскресенье.

Огромная, богатая, внешне благополучная и мощная держава постепенно прогнивала изнутри. Ее ослабляло сословное деление, раскалывающее общество и ничем уже в начале XX века не обоснованное. Ослабляла массовая неграмотность населения, из-за которой многие умнейшие люди не могли себя реализовать и оставались на всю жизнь за сохой или лопатой. Ослаблял переход к свойственной капиталистическим странам колониальной политике, когда вновь присоединяемые народы Средней Азии, Закавказья и свежеосваиваемой Маньчжурии оказывались бесправными людьми второго сорта с ограничением и в правах, и в обязанностях. Тем более что при слабом производстве особой нужды в колониях и не было. Ослабляло то, что все меньше подданных поддерживало власть и считало самодержавное сословное государство правильно или справедливо устроенным. Русское государство становилось все более отчужденным от русского народа. Да, все более богатым, да, все более обширным – но все более чуждым.

Именно это вело к отсталости державы, к тому, что страна, без воли которой не могла выстрелить ни одна пушка в Европе, превратилась в страну, которую после Русско-японской войны стали считать «слабым союзником».

Глава 14

Смена формации

Телеграмма генерала М. В. Алексеева царю: «Революция, а последняя неминуема, раз начнутся беспорядки в тылу, знаменует собой позорное окончание войны со всеми тяжкими для России последствиями… Требовать от армии, чтобы она спокойно сражалась, когда в тылу идет революция, невозможно».

Генерал Д. Н. Дубенский об отречении Николая II: «Сдал, как сдают эскадрон…»

2 февраля 1924 г. британский официальный агент в Москве Ходжсон от имени правительства Великобритании «признает Союз Советских Социалистических Республик как правительство де-юре тех территорий бывшей Российской империи, которые признают его власть».

Отставание, растущие противоречия, снижение политического влияния – все это признаки, предвещающие близкую гибель государства.

Во время неудачной для Российской империи Русско-японской войны в стране вспыхнула революция. Начавшаяся с верноподданнического шествия с прошением к императору, она продолжилась стачками и забастовками, прокатившимися по всей стране, и переросла в вооруженное восстание. Против восставших были повсеместно применены войска, в том числе гвардия. Восстание потопили в крови.

Обычно революцию 1905 года считают потерпевшей поражение. Но это не так. Потерпело поражение вооруженное восстание. Но некоторые революционные преобразования в стране прошли, и вызваны они были не только вооруженным восстанием, но и другими формами борьбы. В октябре в Москве началась забастовка, которая охватила всю страну и вылилась во Всероссийскую октябрьскую политическую стачку. 12–18 октября в различных отраслях промышленности бастовало свыше 2 млн человек. Эта Всероссийская стачка и вынудила царя пойти на уступки. Самое важное революционное преобразование – превращение неограниченной самодержавной монархии в ограниченную конституционную, зафиксированное манифестом Николая II от 17 октября 1905 года. Кроме того, наконец были отменены выкупные платежи, висевшие на крестьянах с 1861 года и являвшиеся наследием крепостничества. Так что революция 1905 года была победившей, но неоконченной, не устранившей имеющиеся в государстве проблемы. Развитие страны ускорилось, но недостаточно для преодоления отставания от передовых стран мира.

После революции был «откат» от части положений манифеста и «выхолащивание» Думы, не прибавившие популярности Николаю II, столыпинские реформы, незавершенные и не давшие ожидаемого эффекта, но настроившие большую часть крестьянства против монархии. Российское общество стало менее стабильным, а монархия менее прочной. Но было ли это плохо для народа и страны?

Нестабильность разрушает внутренний мир и мешает правительству управлять страной. Это плохо. Иногда это мешает правительству провести назревшие, необходимые, решительные преобразования в стране. Но если правительство не хочет преобразований? Тогда именно нестабильность делает возможным проведение преобразований снизу.

В 1913 году стабильность Российской империи на наивысшем с 1904-го уровне. Этому способствовала даже сама природа – урожай 1913-го был почти на треть больше урожая 1912 года и вообще самым большим урожаем в истории Российской империи.

Но в 1914-м Российская империя вступила в Первую мировую войну. Вступила ради защиты своих интересов на Балканах, и так уже сильно пострадавших в 1908 году после аннексии Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией и в 1912–1913 годах после Балканских войн. Теперь Австро-Венгрия пыталась подмять под себя последнюю опору России на Балканах – Сербию. Основной же стратегической целью Российской империи, ее балканского вектора, был контроль над черноморскими проливами. То есть, по сути, Россия вступила в войну за добычу, за внешнеполитические интересы. А такую войну народ принимает, только если она непродолжительная и победоносная.

Однако Первая мировая оказалась тяжелой, затяжной войной. И шла она неудачно для России. Кампания 1914 года, когда немцы бросили почти все силы против Франции и русские войска имели численный перевес над австро-немецкими силами, закончилась безрезультатно.

Победу в Галицийской битве над австрияками разменяли на разгром русских войск в Восточной Пруссии. Остальные действия в 1914 году, несмотря на превосходство русских войск, также не принесли результата. И причин тому было много – и слабость промышленности, не обеспечивающей войска на нужном уровне, и интриги среди командного состава, оказывавшиеся более важными, чем успехи армии, и слабость транспортной системы, тормозящей мобилизацию, развертывание и перегруппировку русских войск.

В 1915 году Германия перенесла основные усилия на Восток, рассчитывая вывести Россию из войны. Это немцам сделать не удалось, но русские армии потерпели страшное поражение. Как писал генерал А. И. Деникин в своей книге воспоминаний «Очерки русской смуты»:

Весна 1915 г. останется у меня навсегда в памяти. Великая трагедия русской армии – отступление из Галиции. Ни патронов, ни снарядов. Изо дня в день кровавые бои, изо дня в день тяжкие переходы, бесконечная усталость – физическая и моральная; то робкие надежды, то беспросветная жуть…