Помоги проекту - поделись книгой:
И вдруг сверху стали дергать тросе по три раза — сигнал опасности — «поднимаем».
Что еще могло произойти там?
Скоро водолазы почувствовали, что их поднимают наверх. Всех охватило волнение. Наверху, очевидно, происходило что-то неладное. Прошло еще несколько томительных минут. Все невольно смотрели вверх, как будто ожидая оттуда разъяснения.
Когда водолазов подняли в шлюпку и раздели, то они узнали, что произошло в их отсутствие на Острове.
— Симпкинс и Флорес, — сказал капитан Муррей, — затеяли осаду корабля «Сивилла», где, оказывается, скрывался последнее время Слейтон с китайцем. Слейтон отказался сдаться, и теперь они начали пальбу, — слышите?
Со стороны Острова действительно слышались одинокие ружейные выстрелы.
— Мы пока что держим нейтралитет, — улыбаясь, добавил Муррей.
Гатлинг взял полевой бинокль и навел его на место сражения. У края Острова, возле «Сивиллы», под прикрытием толстых мачт и накренившихся бортов кораблей засели нападающие. Осажденных не было видно. С той и другой стороны от времени до времени слышались выстрелы.
Вдруг на палубе «Сивиллы» показался китаец. Почти голый, он размахивал каким-то предметом.
Затем он подбежал к стоявшему рядом с «Сивиллой» грузовому пароходу и бросил в него бомбу. Раздался треск разорвавшейся бомбы, и вдруг с парохода начали подниматься огромные черные клубы дыма.
— Нефть! Так горит нефть! — воскликнул капитан Муррей, первый понявший опасность.
Горела действительно нефть, находившаяся в цистернах старого парохода. Языки пламени начали лизать борты парохода. Горящая жидкость спускалась все ниже, растекалась по воде, продолжая гореть. Как будто загоралось само море. А клубы черного дыма поднимались все выше, как над кратером вулкана, заволакивая солнце и покрывая все густой пеленой.
Перестрелка прекратилась. На Острове поднялась суматоха. Сирена «Вызывающего» тревожно завыла. Огненное кольцо, между тем, все расширялось, захватывая близлежащие корабли. Китаец бегал над пламенем вдоль борта парохода, размахивая руками, и что-то безумно кричал.
— Желтая река! Великая Желтая река!
Вдруг в дыму, рядом с китайцем, показался Бокко. Он схватил китайца и потащил на другую сторону корабля, к мостику. Корма «Сивиллы» загорелась. Какая-то фигура промелькнула среди дыма, направляясь к носу корабля. Это, очевидно, был Слейтон, но на него никто не обратил внимания. Прозвучал одинокий выстрел. Стрелял Флорес, но, повидимому, промахнулся. Слейтон продолжал бежать, бросился в воду и поплыл к Новому Острову.
— Едва ли он спасется там, — сказал задумчиво Муррей, — горящая нефть разливается на огромное пространство.
Вивиана беспокоилась за Мэгги и ее ребенка. Скоро, однако, Мэгги показалась вместе с остальными островитянами. Несмотря на пламя, распространявшееся с огромной быстротой, островитяне забегали к себе, чтобы захватить кое-что из своего имущества.
— Скорее, Мэгги, скорее! — кричала Вивиана.
Шлюпки беспрерывно подвозили островитян. Мэгги с ребенком уже были на борту. Китайца принес на руках О’Гарра. Эдуард Гортван приплыл с Флоресом. Флорес был угрюм. Казалось, он один с печалью расставался с Островом. В другом месте ему не удастся быть губернатором.
— А Бокко где? — спросила Вивиана.
— Замешкался. Сейчас придет, — ответил О’Гарра, придерживая вырывающегося китайца. Несчастный сошел с ума.
— Мои рукописи! — вдруг закричал Людерс, спускаясь в отъезжавшую шлюпку.
— Остановитесь, безумец! — схватил его за руку Гатлинг. — Почти весь Остров в огне. Вы задохнетесь.
— Нет, ветер относит дым в сторону! — и он отплыл.
— Симпкинса тоже нет, — волновался Муррей. — Если ветер прогонит нефть в эту сторону, путь к спасению будет отрезан.
На палубу парохода вошел Бокко. В его руках был красный узелок, из которого выглядывал кусок позумента его «придворного» мундира…
Ветер изменился, и горящую нефть быстро гнало к «Вызывающему».
— Кого еще нет? — спросил Муррей. — Скоро придется отвести пароход от берега.
— Людерса и Симпкинса…
— Вон кто-то бежит!
Это старый Людерс бежал по мосткам, нагруженный рукописями.
Море горело уже почти у самого места переправы, когда Людерс подбежал и свалился в шлюпку, но тотчас вскочил, вылавливая из воды упавший корабельный журнал.
— Где Симпкинс? — крикнули ему с борта, когда шлюпка приблизилась.
— Я видал, он… Ох, дайте перевести дыхание, задыхаюсь… Он бежал к резиденции губернатора. Дайте руку, голова кружится…
Людерса подхватили дюжие матросские руки. Плоскодонная барка, — пристань Острова, — загорелась.
— Скверно, — сказал Муррей. — Для Симпкинса путь отрезан.
Сквозь густые клубы дыма Гатлинг, наконец, увидел фигуру человека, показавшегося на палубе «Елизаветы». Симпкинс бежал сюда. Но на полдороге он увидал, что пламя преграждает ему путь. Мгновение он постоял в нерешительности и бросился по боковым мосткам в ту сторону Острова, куда еще не дошла горящая нефть.
«Вызывающий» был уже под парами.
— Отдать якорь! — скомандовал Муррей. — Задний ход! Право руля! Полный ход!
Пароход огибал Остров, идя в ту сторону, куда бежал Симпкинс. Вот Симпкинс добежал до последнего корабля и уселся в ожидании помощи. Переменившийся ветер застилал пароход густым слоем дыма, так что трудно было дышать. Быстро спустили шлюпку.
— Скорей, скорей! Задыхаюсь! — кричал Симпкинс.
Наконец, его взяли на шлюпку и доставили на корабль. Карманы Симпкинса были сильно оттопырены, но лицо его расплывалось в улыбку. Заметив пытливый взгляд Гатлинга, он хлопнул руками по карманам и сказал:.
— Вещественные доказательства! Однако пойду переодеться, весь прокоптился…
Капитан отдал команду итти полным ходом. Жара от пожара становилась невыносимой. Дым душил, пламя захватывало все новые пространства.
— Если бы не водоросли, которые задерживают разлитие нефти, без жертв не обошлось бы, — заметил Муррей.
Через четверть часа «Вызывающий» выбрался из полосы дыма. Все вздохнули с облегчением. На палубу вышел Симпкинс. Он умылся, переоделся и насвистывал что-то веселое. Вивиана смотрела на Остров. Над ним, как необъятный, гигантский зонтик, касавшийся вершиной высоких перистых облаков, расстилался дым — багровый в лучах заходившего солнца. А внизу кипело горящее море. Как пламенные столбы, падали одна за другой высокие мачты. В свете пожара Саргассово море, покрытое водорослями, казалось морем, наполненным кровью…
КРАСАВИЦА АК-ЮЛДУЗ
После томительного перехода по раскаленным пескам Кара-Кум, мучительно хотелось поскорее добраться до привала, растянуться на брошенном потнике и распрямить затекшие на седле ноги.
Устрашенные бесчисленными полчищами комаров, этих полновластных хозяев Камышевых побережий Аму-Дарьи, мы набрали полные мехи воды и, запасшись молодым камышом для коней, отдалились от реки километров на семь.
Южная ночь опускалась быстро и, когда мы выбрали место для ночлега у подветренной стороны высокого бархана[2]), уже совсем стемнело.
Степняки умеют необычайно быстро устраиваться на привалах. Через десять минут расседланные кони смачно жевали камыши, костер из саксаула[3]) веселыми языками облизывал подвешенный на треногах чайник. Расположившись на потниках, раскинутых вокруг костра, мы чувствовали себя достаточно уютно.
Из пяти человек только я был русский, да и я свободно мог сойти за киргиза. Загоревшая под жгучими лучами солнца кожа лица и рук мало отличала меня от моих спутников, а одежда была вся киргизская. Широкие цветные шаровары заправлены в кожаные чулки с востроносыми, зеленозадыми туфлями; поверх длинной рубахи с отложным воротником— полосатый халат; на голове белая войлочная шляпа с разрезанными спереди и сзади полями.
За восьмимесячное пребывание в Казахстане я, и раньше хорошо державшийся в седле, усвоил себе киргизскую — небрежную, но в то же время прочную — посадку и, научившись говорить не особенно бегло, отлично стал понимать их несложный язык.
Хотя такие ночевки в степи или на берегу арыка[4]), под развесистым, похожим на вяз карагачом, стали в моей жизни делом обыденным, — все же они не утеряли для меня своей чарующей прелести. После долгого дня в седле, какой удобной постелью кажется разостланый на земле потник и брошенные в головах седельные сумки! Вместо низких потолков душных комнат, — темно-синее южное небо с яркими блестками бесчисленных звезд; легкий ночной ветерок ласкает разморенное дневным зноем тело; костер весело поблескивает, и ночная тишина точно убаюкивает усталого путника.
В течение вечера у таборного костра простые, но красочные рассказы моих наивных, полудиких спутников воспринимались как-то особенно живо. Сколько совершенно новых, характерных картин развертывалось в этих монотонных, эпических повествованиях!..
Лучшим рассказчиком у нас считался старый Джанбатыр, повидавший за свою долгую жизнь немало интересного.
Бедный байгуш[5]), он исколесил неутомимо весь Казахстан, Узбекистан и Туркменистан, — то в качестве погонщика верблюдов купеческого каравана, то служа пастухом при табунах богатого бая[6]), то работая на-испол у крупных землевладельцев.
Повидал он, еще при эмирах, блестящий Самарканд, тогдашний центр умственной жизни Средней Азии, кочевал с хозяйскими стадами в горных долинах Алая, мерз на суровых плоскогорьях Памира, захаживал с караванами в Кашгар и Яркенд, побывал и в разбойничьих кишлаках[7]) хивинцев.
Как свои пять пальцев изучил он сыпучие пески Кара и Кызыл-Кумов и Голодной Степи. Да и не одни эти огромные пустыни— в голове этого человека, казалось, была уложена вся география страны, и от него можно было услыхать такие подробности, которых не найдешь ни в одной краеведческой книге.
Вся его жизнь была цепью приключений, сменявшихся, как на экране кинематографа.
Джанбатыр был во многих отношениях ярым консерватором, и поэтому, несмотря на его редкостную правдивость, многие тяжелые моменты в его рассказах из прошлого часто обволакивались смягчающей поэтической дымкой.
Меня с Джанбатыром сближала общая нам обоим страсть к лошадям. Любовь к лошади вообще присуща всем восточным народам, но у скитальца Джанбатыра эта любовь проявлялась особенно ярко.
Как всегда, в ожидании чая и рассказов Джанбатыра, мы лежали, облокотясь на седла. Лишь Джанбатыр застыл в своей обычной позе, сидя со скрещенными ногами и опущенными на колена ладонями рук.
— Да, — начал он, — в старину все другое было — и люди и кони… Теперь уж не увидишь таких… Люди измельчали, а кони, — Джанбатыр безнадежно махнул рукой, — не для удальских подвигов, а для простой бороны… Порядочной нагайки нынче не найдешь. А где выложенные костью и разубранные серебром да каменьями седла? Где узорчатые стремена и вышитые шелками попоны? Да, потерял свое лицо киргизский народ — и не отличишь уж удалого джигита от продавца из мануфактурной лавки. Насмотрелся я в Оренбурге на таких: шаровары в обтяжку, ноги в них, как у журавля; на ногах туфли вроде бабьих, на пуговочках, да тесемочках; куцая какая-то кофта; на голове вроде тюбетейки из редкой ткани, — ни воды ей не зачерпнешь, ни голову тебе она от ушиба не защитит. На руках перчатки… а рука?!. Белая да изнеженная, — ни аркан не сумеет накинуть, ни ножом отборониться! Нет, слабый народ пошел, совсем для степи негодный!
— Зато грамотнее стали, ученее, — попробовал вставить я.
— Что мне твоя ученость? — сердито оборвал Джанбатыр. — Поможет тебе твоя грамотность, как угодишь с табуном в буран? Много бы мне твои книги помогли, когда я Ак-Юлдуз[8]) ловил…
— Расскажи, дедушка, про Ак-Юлдуз, пожалуйста, расскажи! — стал просить я. Мельком я слышал, что в молодости старика с этим именем было связано что-то интересное.
Побрюзжав немного, старик, размягченный общим почтительным и льстивым упрашиванием, принялся за рассказ.
— Давно это было… Только еще усы у меня пробивались, а силы у меня и тогда уже было столько, что таких, как вы, всех бы раскидал я, как слепых котят. Ловок я был, как молодой джулбарс[9]), а страху не было в сердце моем ни на песчинку. Да и чего мне было бояться? Один, как былинка, был я на вольном свете, и плакать по мне было некому. Мать умерла, когда мне было лет восемь, и с тех пор жили мы с отцом вдвоем. Горемыка он был. Гололедица в одну зиму сгубила всю его скотину, а сам знаешь: скот потерял — все потерял!
Вот и стали мы скитаться с одной работы на другую, от одного хозяина к другому. Корму везде мало — обиды везде много; все же я рос себе да рос, а схвачусь, бывало, со сверстниками в аудар-ыспак[10]), так не гляди, что брюхо втянуто, — ни одного в седле не оставлю.
Хорошим ездоком прослыл я еще с пятнадцати лет, а в восемнадцать ни одного норовистого бешеного коня в окрестных кишлаках без меня не объезжали.
Когда исполнилось мне двадцать лет, отец мой, переправляясь на гуксаре[11]) через многоводную Аму, утонул. И остался я один пробивать себе дорогу в свете.
He пришлось мне носить подарков бию и кадиям[12]), добиваясь наследства, так как все, что оставил мне отец, было уже при мне. Это были сильные руки, высокая грудь да смелый дух.
Так и зажил я таким же нищим, каким был отец. Известно, какова жизнь батрака: обсасывай кости после хозяйской семьи, донашивай вшивые лохмотья, а полоснет кто нагайкой — не огрызайся… Конечно, по моей силе да ловкости, легко справился бы я с любым обидчиком, но знал, что после этого ни один бай не возьмет меня. Подыхай тогда с голоду…
И приходилось затаивать в себе огонь, который после каждой обиды жег мою грудь точно раскаленным железом. Стискивал я тогда свои зубы, уходил далеко в степь, и вдали от людского глаза катался по песку, колотя себя кулаками и воя, как сумасшедший.
«Эх, — думал я, — будь-ка у меня добрый конь — сунься тогда кто меня обидеть! Не был бы я тогда Джанпеиска-нищий, а был бы славным джигитом». — Джанбатыром, ведь, меня после Ак-Юл-дуз прозвали, а по рождении получил я имя Джанпеис.
Так и мучился я несколько лет. Вот исполнилось уже четверть века, а счастье все не наклевывалось. Не раз, уйдя далеко от аула, кричал я в степь — Эй, шайтан[13]), приходи, — возьми мою душу, только дай мне доброго скакуна!.. — Но не приходил за душой моей шайтан и коня не приводил, а даже, наоборот, пакостил мне, где придется. Возьмет, проклятый, да во время борьбы или улака[14]) заставит лопнуть ветхие мои шаровары да осрамит перед всем народом, или еще что-нибудь такое подведет, что заставит «грязи наесться»[15]).
Подумывал я уже совсем в Хиву перекочевать и вступить в одну из разбойничьих шаек, что, как вольный ветер, носятся по хивинским степям, да вышло тут дело, которое перевернуло всю мою жизнь.
Подбегала иногда к нашим табунам вольная кобылка, — такой красоты да резвости, каких ни до нее, ни после нее никто не видывал. Стройная, грудь— как у сокола, спина — как стрела, ноги — точеные, головка — сухая, легкая. Была она белая, как молоко, и шерсть у ней отливала серебром. Ни единого пятнышка не было у ней, только огромные глаза были черны, как уголь.
Самые удалые джигиты на отборных скакунах не раз пробовали гоняться за ней. Да куда тут! Всех оставит, как пеших, — и пропадет неизвестно куда, как падающая звездочка.
Так и прозвал ее народ — Ак-Юлдуз.
Ни с одним табуном она не смешивалась, и ни один жеребец не мог загнать ее в свой косяк. Придет, бывало, попасется в сторонке день-два, — и опять исчезнет на несколько месяцев. Перестали за ней гоняться джигиты — надоело, знать, грязь есть…
Засела у меня в голове эта кобылка накрепко. Или добыть ее — или умереть… И стал я тосковать пуще прежнего— совсем на юродивого стал смахивать.
Раз как-то приехал к моему хозяину гость из соседних аулов и рассказывает, что опять Ак-Юлдуз около их табунов появилась. Прибежала она на этот раз с длинным арканом на шее. Накинуть, видать, накинул какой-нибудь джигит, а удержать силы нехватило. Вырвалась, знать, вольная пташка…
Как ножом меня в сердце кольнуло. «Вот тебе случай — думаю, — поймай»… А как поймаю — не знаю. Хожу, как шальной, еды и сна лишился, работа из рук валится. Хозяин у меня не шибко сердитым был, раньше редко дрался, а тут частенько стала его плетка похаживать по моей спине. А я — как чумной, — и ударов не слышу…
Послал меня хозяин с отарой овец на свежие пастбища, суток на двое ходу от наших аулов. И довелось мне заночевать между барханами невдалеке от Аму-Дарьи. Уложил я отару, поглодал вяленой баранины, да и улегся под барханом. А заснуть не могу, — все Ак-Юлдуз мерещится.
Коротка летняя ночка, — без малого заря с зарей не сходится. К утру уж ночь подходила, и с речной стороны потянуло предутренним холодком. Стал я зябнуть. Известно, какую одежду дают хозяева нашему брату, батраку: старые овчинные штаны, поношенную рубаху, кушак плохонький, полотенце да войлочную шляпенку. Обуви на лето не полагалось — свои подошвы есть. На покрышку и подстилку — вылезшая да изодранная баранья шуба.
Ну вот, лежу я под барханом, с головой шубой укрылся и про Ак-Юлдуз думаю. Овцы лежат, плотно прижавшись друг к другу, чихают от утренней сырости. Все тихо. Только почудился мне легкий конский топот…
Поделиться книгой: