Помоги проекту - поделись книгой:
Кабан, убитый гольдом, оказался двухгодовалой свиньей. Я спросил Дерсу, почему он не стрелял в секача.
— Его старый люди, — сказал он про кабана с клыками. — Его худо кушай, мясо мало-мало пахнет.
Меня поразило, что Дерсу кабанов называет «людьми». Я спросил его об этом.
— Его все равно люди, — подтвердил он, — только рубашка другой. Обмани понимай, сердись понимай, кругом понимай, — все равно, как люди…
Для меня стало ясно. Этот первобытный зверобой очеловечивал окружающий животный мир.
На горе мы пробыли довольно долю. Незаметно кончился день. У облаков, столпившихся на западе, края светились так, точно они были из расплавленного металла. Сквозь них прорывались солнечные лучи и веерообразно расходились по небу.
Дерсу наскоро освежевал убитого кабана, взвалил его к себе на плечи, и мы пошли к дому. Через час мы были уже на биваке.
В китайских фанзах было тесно и дымно, поэтому я решил лечь спать на открытом воздухе вместе с Дерсу.
— Моя думай, — сказал он, поглядывая на небо, — ночью тепло будет, завтра вечером — дождь…
Я долго не мог уснуть. Всю ночь мне мерещилась кабанья морда с раздутыми ноздрями. Ничего другого, кроме этих ноздрей, я не видел. Они казались мне маленькими точками. Потом вдруг увеличивались в размерах… Это была уже не голова кабана, а гора, и ноздри— пещеры, и будто в пещерах опять кабаны, с такими же дырявыми мордами.
Утром я проснулся позже других. Первое, что мне бросилось в глаза, — отсутствие солнца. Все небо было в тучах. Заметив, что стрелки укладывают вещи так, чтобы их не промочил дождь, Дерсу сказал:
— Торопиться не надо. Наша днем хорошо ходи, вечером будет дождь.
Я спросил его, почему он думает, что днем дождя не будет.
— Тебе сам посмотри, — ответил гольд. — Видишь, маленькие птицы туда, сюда ходи, играй, кушай. Дождь скоро, — его тогда тихонько сиди, все равно спи.
Действительно, я вспомнил, что перед дождем всегда бывает тихо и сумрачно, а теперь — наоборот: лес жил полной жизнью; всюду перекликались дятлы, сойки и кедровки, и весело посвистывали суетливые поползни.
Мы тронулись в путь. Мне хотелось поскорее добраться до корейской деревни и устроиться на ночь под крышу, но осенью в пасмурный день всегда смеркается рано. Часов в пять начал накрапывать дождь. Мы прибавили шагу. Скоро дорога, разделилась на-двое. Одна шла за реку, другая — как будто направлялась в горы. Мы выбрали последнюю. Потом стали попадаться еще другие дороги, пересекающие нашу в разных направлениях. Когда мы подходили к корейской деревне, было уже совсем темно.
Чтобы не беспокоить корейцев, мы разложили костры на берегу реки и начали ставить палатки. В стороне стояла старая развалившаяся фанза, а рядом с ней были сложены груды дров, заготовленных корейцами на зиму.
После чая я сел у огня и стал записывать в дневнике свои наблюдения. Дерсу разбирал свою котомку и поправлял костер.
— Мало-мало холодно, — сказал он, пожимая плечами.
— Иди спать в фанзу, — посоветовал я ему.
— Не хочу, — ответил он, — моя всегда так спи.
Затем Дерсу натыкал позади себя несколько ивовых прутьев и обтянул их полотнищем палатки, постлал на землю козью шкуру, сел на нее и, накинув себе на плечи кожаную куртку, закурил трубку. Через несколько минут я услышал легкий храп. Он спал. Голова его свесилась на грудь, руки опустились, погасшая трубка выпала изо рта и лежала на коленях… «И так всю жизнь, — подумал я. — Каким тяжелым трудом, ценою каких лишений добывал себе этот человек средства к жизни!..».
В стороне глухо шумела река; где-то за деревней лаяла собака; в одной из дальних фанз плакал ребенок. Я завернулся в бурку, лег спиной к костру и сладко уснул. Начался дождь…
На другой день чуть свет мы все были уже на ногах. В восемь часов утра мы выступили в путь.
Чем дальше, тем долина все более и более принимала характер луговой.
По всем признакам видно было, что горы кончаются. Они отодвинулись куда-то далеко в сторону, и на место их выступили широкие и пологие увалы, покрытые кустарниковой порослью. Наша тропа стала подниматься влево:, в горы, и увела нас от реки версты на четыре. В этот день мы немного не дошли до деревни Ляличи и заночевали в шести верстах от нее на берегу маленького и извилистого ручейка.
Вечером я сидел с Дерсу у костра и беседовал с ним о дальнейшем маршруте по р. Лефу. Мне очень хотелось взглянуть на озеро Ханка, воспетое Пржевальским. Гольд говорил, что далее пойдут обширные болота и бездорожье, и советовал плыть на лодке, а лошадей и часть команды оставить в Ляличах.
Совет его был вполне благоразумный. Я последовал ему и только изменил местопребывание стрелков.
На другое утро я взял с собой лишь Олентьева и стрелка Марченко, а остальных отправил в село Черниговку, с наказом дожидаться там моего возвращения, Нам очень скоро удалось заполучить плоскодонку. Весь день был употреблен на оборудование лодки. Дерсу сам приспособлял весла, устраивал из колышков уключины, налаживал сидения и готовил шесты. Я любовался, как работа у него в руках спорилась и кипела. Он никогда не суетился, все действия его были обдуманы, последовательны и ни в чем не было проволочек.
Случайно в одной избе нашлись готовые сухари. А больше нам ничего и не надо было. Все остальное — чай, сахар, соль, крупу и консервы — мы имели в достаточном количестве. В тот же вечер, по совету гольда, все имущество было перенесено в лодку, а сами мы остались ночевать на берегу.
Ночь выпала ветреная и холодная. За недостатком дров большого огня развести было нельзя, и потому все зябли: и почти не спали. Как я ни старался завернуться в бурку, но холодный ветер находил где-нибудь лазейку и знобил то плечо, то бок, то спину. Дрова были плохие, они трещали и бросали во все стороны искры. У Дерсу прогорело одеяло. Сквозь дремоту я слышал, как он ругал полено, называя его по-своему «худой люди».
— Его постоянно так гори — все равно кричи, — говорил он кому-то и при этом изобразил своим голосом, как трещат дрова. — Его надо гоняй.
После этого я слышал всплеск на реке и шипение головешки. Очевидно, гольд бросил ее в воду. Потом мне удалось согреться, и я уснул.
Ночью я проснулся и увидел Дерсу сидящим у костра. Гольд поправлял огонь. Ветер раздувал пламя во все стороны. Поверх бурки на мне лежало одеяло гольда. Значит, это он прикрыл меня, вот почему я и согрелся. Стрелки тоже поверх шинелей были прикрыты его палаткой. Я предложил Дерсу лечь на мое место, но он отказался.
— Не надо, капитан, — сказал он. — Тебе спи, моя буду караулить огонь. Его шибко вредный, — и он указал на дрова.
Рейнгардт Рийк
СТРУНА ОТ РАЗБИТОЙ ГИТАРЫ
В большом бараке дровосеков чувствовалось настроение воскресного вечера. Снаружи ледяной ветер пронизывал высоко лежащую над уровнем моря равнину американского севера, обширные лесные пространства которого постепенно вырубаются. Стоял трескучий мороз, но внутри барака холода не чувствовалось совершенно.
Железная печь, помещавшаяся посредине длинного помещения, была накалена докрасна. Вокруг нее сидели дровосеки, коротавшие время кто за картами, кто за беседой, — кто как умел.
Расположившись на своей койке, лежал на спине артельный повар, китаец Ли-Фу. Его раскосые глаза превратились в узкие щелки; обычно неподвижные черты лица смягчились и казались преобразившимися. Левой рукой он держал какой-то инструмент, похожий на лютню или гитару, корпус которого был тонко и художественно отделан черепаховыми пластинками. Правой рукой Ли-Фу перебирал струны. Извлекаемые им звуки, которые, наверное, показались бы сладкой мелодией для китайцев, вливались варварскими диссонансами в уши обитателей барака, которые все, кроме Ли-Фу, были белыми.
Наискось от койки китайца лежал артельный возчик Пат Джонс, неуклюжий канадец с бычачьим затылком, черная борода и бульдожья физиономия которого были в полном соответствии с его вспыльчивым характером.
— Тум-та-тум, та-тум-та-тум! — раздавалось с койки Ли-Фу.
Пат Джонс внезапно приподнялся. Брошенный его сильной рукой сапог ударился в стену позади китайца, всего на дюйм от головы.
Ли-Фу приподнялся и с удивлением посмотрел на бросившего.
— Замолчи вместе со своей проклятой бренчалкой, и дай мне спать, — забурчал чернобородый великан, — а то раскаешься! Слышишь ты, желтая кожа!
Ли-Фу принял свою прежнюю позу, и его желтые пальцы стали исторгать из инструмента новые, хотя в той же мере мало гармоничные звуки. Компания около печки засмеялась невозмутимости китайца. Даже те, кто полегли спать, повернулись, напряженно наблюдая за обоими.
— Тум-та-тум, та-тум-та-тум! — раздавалось в наполненном табачным дымом воздухе.
Пат Джонс быстро перебросил ноги через борт койки.
— Эй, без глупостей! — предостерегающе произнес артельный староста Милльнер, спокойный пожилой человек с благодушными чертами лица. — Повар имеет право играть в свои свободные часы. Ли-Фу здесь такой же хозяин, как и ты, как мы все.
Однако, с неожиданной для всех быстротой Пат Джонс соскочил с постели, в два прыжка очутился около музыканта, вырвал из его рук гитару и занес ее над головой. С силой, достаточной, чтобы расколоть дубовый пень, он ударил хрупкий инструмент о стену, швырнул затем бесформенную груду обломков дерева, обрывков струн и черепаховых пластинок в лицо перепуганному китайцу и через несколько секунд уже лежал, снова зарывшись в одеяло, на койке.
Внезапно наступила тягостная тишина. Китаец, повидимому, едва пришел в себя. Он устремил взгляд по направлению к Пату Джонсу, но, кроме легкой судороги в углах рта, ничто не выдавало обуревавших его чувств. Том Милльнер схватил полено, зорко наблюдая за руками китайца, которые словно искали ножа.
Двадцать две пары глаз были устремлены со всех сторон на человека с длинной косой.
После некоторого промежутка оцепенения, при чем было видно, что в китайце все время происходила сильная борьба за самообладание, Ли-Фу принялся собирать жалкие остатки своей гитары. Инструмент был разбит безнадежно. Ли-Фу собрал деревянные обломки и обрывки струн и бросил их на пол в одну печально выглядевшую кучу. Струны же, оставшиеся целыми, он свернул и спрятал у себя под подушкой. И только одну струну, жильную, он повесил на гвоздь у своего изголовья.
Ли-Фу все время при этом бросал взгляды по направлению Джонса, — безучастные, казалось, равнодушные взгляды, но которые, видимо, не доставляли особого удовольствия курившему свою короткую трубку канадцу.
— Горячий парень этот Джонс, — заметил Милльнеру на другой день голландец Виллем де-Гроот, когда возчик выезжал со двора с обычным грузом дров.
— Да, но редкой трудоспособности, — ответил Том Милльнер.
— А ему повезло, — продолжал де-Гроот. — Я так и ждал, что повар полезет на него с ножом.
— И я также, — согласился Милльнер. — Уже но одному тому, что Ли-Фу страшно дорожил своей гитарой. Уже в течение многих поколений она была в его семье фамильной ценностью (он мне говорил как-то об этом), и китаец увез ее с собой, как воспоминание о родине. Он хранил ее, как сокровище, прямо до смешного. Нет, будь я на месте Ли-Фу, Пат Джонс не бегал бы сегодня таким довольным. Но, в конце-концов, я рад. что вся эта история прекратилась: мы должны здесь, в лагере, избегать всяких ссор. А повара, конечно, жалко…
Дровосеки отправились на работу. ЛиФу
Что касается Джонса, то он, невидимому, не замечал повара, но Том Милльнер часто обращал внимание на то, как узкие глаза китайца неотступно и упорно следуют за канадцем. Будь то время общего обеда или часы отдыха, когда дровосеки курили или стирали белье, — взгляд повара все время преследовал чернобородого великана. Тому Милльнеру это не давало покоя. Иногда ему казалось, что он видит кошку, подстерегающую мышь, или змею, гипнотизирующую взглядом птицу. Правда, он смеялся над этими мыслями, но все-таки чего-то ждал. Поэтому он был не особенно удивлен, когда, спустя две недели после памятного вечера, Джонс неожиданно обратился к нему с просьбой:
— Я хочу переменить свою койку.
— Так обменяйся с кем-нибудь, — ответил Милльнер. — А почему тебе вдруг разонравилось твое теперешнее место?
Чернобородый пробормотал что-то непонятное и отошел. Но вечером — Том Милльнер видел, как он менялся местами с одним из дровосеков, который лежал на той же стороне барака, что и Ли-Фу.
«Ага, — подумал Том. — Он сообразил. Теперь повар не сможет со своего места беспокоить его, взглядами».
Но в тот же вечер Ли-Фу уселся на лавку около печки, чего он прежде никогда не делал, и вновь приковал свой настойчивый взор к койке канадца. Возчик же, не притронувшись на этот раз к своей обычной трубке, спрятал голову под одеяло, как черепаха под щит, и оставался в таком положении весь вечер.
— Скажи ты мне, Ли-Фу, — обратился на другой день Милльнер к повару, когда тот попался ему на дороге. — Чего ты не оставишь в покое Джонса?
— Я не понималь, — равнодушно пожал плечами повар.
— Было бы куда лучше порешить дело хорошим боксом, как это принято у нас, на севере. Намни ему бока, он и поймет, что китаец — ничуть не хуже белого.
— Нет, нет, — замотал головой желтокожий. — Пат Джонс осинь сильний… убьет на-смерть.
— Но ведь он просто по глупости уничтожил твой инструмент.
— Я полусяль скоро новая из Китая, — улыбнулся Ли-Фу, собирая в охапку дрова для кухни.
Немного позже Том Милльнер поделился своими наблюдениями с голландцем де-Гроотом, с которым он был приятель.
— Понимаешь ты китайца?
— Мы, белые, никогда не поймем до конца характера азиата. И если ты хочешь разобраться в Ли-Фу, то я, со своей стороны, готов поручиться, что это будет пустая трата времени.
— Но как он ловко обрабатывает Джонса, — продолжал Милльнер. — Я положительно уверен, что наш возчик боится повара. Но «Азия» — не при чем. Ты заметил, как Джонс неспокоен?
— Глупости. Просто Джонс — взбалмошный сварливый парень, а нелюдимость — его обычное состояние, — возразил голландец.
— Да, но все-таки поведение китайца довольно неприятно, и я убежден, что он непременно высиживает какую-нибудь пакость. Готов в этом поручиться, — закончил разговор Том Милльнер.
Поделиться книгой: