Помоги проекту - поделись книгой:
— Чем могу служить?
— Помочь нам…
— Не утомляйся, — перебила его сестра. — Я все расскажу и покороче, потому что время не терпит. Арчи, мы построили… Нет, успокойся, Ральф болен не опасно, но врач ни в каком случае не позволяет ему вставать с постели и выходить из комнаты. И не перебивай меня больше. Мы построили в полной тайне, — Ральф, Джим и я, — очень интересную машину. Боясь, что кто-нибудь и на этот раз опередит нас, мы решили испытать ее, как только она будет готова. К несчастью, эта болезнь вмешалась в наши дела. Сегодня мы должны испытывать машину, а Ральф слег. Отсрочить испытание нельзя, а для пробы нужны непременно трое. Ральфа заменю я. Джим заменит меня, а для того, чтобы заменить Джима, у меня нет никого, кроме тебя. От тебя не потребуется никаких особых усилий, никаких Знаний. Во время испытания ты должен будешь соблюдать известную дисциплину, а после испытания мы тебя попросим только молчать. Я знаю тебя, Арчи. Лучше тебя никто не исполнит этого дела. Хочешь ты нам помочь?
— Согласен. Забудем все, сестрица. Я готов делать все, что вам нужно.
— Предупреждаю, что мы будем подвергаться некоторой опасности.
— Я не трус.
— Кроме того, опыт, который мы будем проделывать, поставит нас в очень необычное положение; скажу просто, что в нем будет нечто чудовищное.
— Безразлично. Я уже сказал, что готов помогать вам. Покажи мне комнату, где я мог бы выспаться. Я сейчас же лягу, чтобы завтра с утра быть готовым.
— Завтра? — воскликнул Корбет. — Совсем не завтра, а сейчас! Уже одиннадцать часов. Идите, друзья мои, идите, не теряйте времени.
— Как, сейчас, ночью?
— Да, — быстро ответил Рандольф. — Наш опыт должен по необходимости происходить снаружи и в темноте. Если бы мы устроили его днем, неужели вы думаете, что эти проворные инженеры не подсмотрели бы?
— Так опыт произойдет не в доме? Что же это, наконец, такое?
Этель волновалась.
— Довольно разговоров. Иди, раз ты согласился, — сказала она решительно. — Все готово. Вид аппарата заставит тебя понять назначение его лучше всяких об’яснений. Переодеться? Надеть блузу? Не к чему. Нам не нужны переодевания, мы не на сцене.
— До свиданья, Арчи, — сказал мне Ральф. — До завтра.
— Скажи, пожалуйста, — обратился я к сестре, — он сказал мне «до завтра». Вы хотите увезти меня куда-нибудь? Но ведь Ральф говорил, что днем мы не должны показываться. Что же, мы будем стоять где-нибудь? Где мы проведем день? Куда мы едем?
— В Филадельфию.
— Ну, вот! А где же мы, по-твоему?
— Конечно, в Филадельфии. Но мы опишем большой круг и вернемся сюда же.
Я умолк, чувствуя, что сестра не скажет мне ничего определенного, и решил наблюдать и делать самостоятельные заключения. Этель не хотела привлекать внимания ротозеев и шпионов, поэтому в доме и в мастерской все было темно. Я шел за сестрой по длинному коридору и вышел затем в мастерскую.
Там было светлее. Бесчисленные звезды и поднимавшаяся луна освещали расставленные повсюду странные предметы. Чтобы дойти до другого конца, нам пришлось пробираться среди невообразимого беспорядка, шагать через препятствия, обходить какие-то странные машины, с торчащими крыльями, как у мельницы. Этель двигалась среди этого хаоса без всякого затруднения, я же то-и-дело спотыкался и ударялся, то боком, то ногой, о какие-то торчащие части и, наконец, упал на что-то мягкое; это была оболочка воздушного шара. Когда я поднялся на ноги, то запутался в крыльях какой-то деревянной птицы. Когда мы, наконец, очутились в гараже около Джима, я вздохнул с облегчением. Гараж был огромный, как храм; в нем находилось несколько аэростатов. Они были расположены вдоль стен и имели самые разнообразные формы: круглые, веретенообразные, овальные. Посредине гаража тянулось что-то блестящее, длинное. Этель указала мне на этот аппарат и сказала:
— Вот это и есть машина.
И она завела с Джимом разговор вполголоса.
— Так вот она, машина! — повторил я. — Огромный автомобиль? Или это может быть, лодка?
Насколько можно было рассмотреть в полумраке, я заметил, что машина имела форму гигантского ножа, не острого, а только остроконечного. Лучшего сравнения я не могу придумать. Длиной она была метров 40, а высотой метров 8, в то время как ширина была не больше 1 метра. Но эту ширину она имела только в кормовой части; нос был очень тонкий, узкий и, очевидно, предназначался для разрезания воздуха или воды. Машина стояла на четырех приземистых, колесах, снабженных шинами и рессорами. Между ними, под аппаратом, находились какие-то черные блоки, которые я не рассмотрел хорошо. Вся машина блестела каким-то матовым, блеском.
Этель оттолкнула ногой валявшиеся на земле предметы и отворила небольшую дверь, находившуюся в корпусе машины. Я увидел небольшую каюту: 4 метра в длину, 2 — в высоту и 1— в ширину. Там находились три сиденья, одно сзади другого, похожие на удобные сиденья автомобиля. Перед двумя передними блестел целый ряд рычагов, рукояток и педалей. Около третьего находились только два шнура с ручками, которые, очевидно, шли от руля.
— Вот твое место, — сказала мне Этель. — Ты займешь заднее сиденье, я — перед тобой, Джим — передо мной.
И не стесняйся своим незнанием. Никто не требует от тебя лоцманского диплома. Тебе не придется вести судно между подводными скалами. Этот руль имеет совершенно особое назначение, и тебе, может быть, совсем не придется трогать его.
— Ну, а для чего же все эти рычаги?
Этель не слышала. Джим позвал ее зачем-то к корме, и она оставила меня одного любоваться каютой.
Отличная это была каюта! Сколько в ней было ручек, кнопок, дисков, разделенных на градусы, секторов, стержней, шнуров, спиралей, ключей, проводов, кранов и индикаторов! И какое множество всяких таинственных инструментов! Ничто там не было похоже на обычные вещи, кроме трех, удобных кресел, о которых я уже говорил, да еще часов впереди.
Они были похожи на хороший хронометр, но за циферблатом была помещена карта обоих полушарий, способная вращаться вокруг вертикальной оси, как будто для того, чтобы об’яснять по ней приготовишкам последовательную смену дня и ночи. Но зачем нужна была эта согнутая стрелка, конец которой указывал на: Филадельфию? Я не мог об’яснить себе этого, и продолжал осмотр.
Меня очень заинтриговала корзина, наполненная закусками и бутылками. Но где же окно? Окон не было. Как же мы будем смотреть на дорогу? И потом что это за — аппарат, наконец? Автомобиль, лодка или дирижабль? И где механизм: на носу, на корме, над каютой? Каюта занимала четвертую часть высоты сооружения и десятую часть длины.
В эту минуту раздался голос моей сестры:
— Джим, открой ворота гаража. Пора выводить лошадку.
Джим отправился к воротам и медленно растворил их. В темной массе дверей появилась полоска звездного неба. Потом я увидел лужайку, всю залитую серебристым светом луны. Вдали блестело небольшое озеро. Наша огромная кинжалообразная машина стояла готовая устремиться вперед. Какая огромная, еще скрытая сила будет направлять это страшное оружие? Как станет оно двигаться, такое тяжелое на вид?
Мои мысли были прерваны внезапной темнотой, — сестра потушила лампу в каюте.
— Скорее, — сказала она. — Я хочу отправиться ровно в полночь. Ну-ка, Арчи, помоги мне. — И она налегла плечом на корму огромного аппарата как бы для того, чтобы сдвинуть его с места. Джим и я хотели ей помочь, когда увидели, что металлический великан, сдвинутый плечом женщины, медленно покатился из гаража навстречу своему неведомому будущему.
— Он хорошо уравновешен сегодня, — спокойно заметила Этель. — Я думала, что нам придется сдвигать его вдвоем. Нет, нет, оставьте! Это совсем не тяжело, — и она направила аппарат на середину лужайки. Я шел за ней.
— Прости уж, братец, — сказала Этель, — я тебе об’ясню устройство в пути, сейчас же я должна быть очень внимательной.
Какое волнение слышалось в ее голосе! Сколько долгих месяцев, полных напряженного труда, ждали изобретатели этой торжественной минуты!
Под открытым небом сооружение казалось мне не таким подавляюще огромным. Если смотреть на него спереди, оно было похоже на огромную саблю. Отойдя на некоторое расстояние, я заметил на нем некоторые выступы наверху и с боков. Этель осмотрела блоки между колесами.
— Отлично! — сказала она. — Все в порядке. И никакого ветра. Идеальная погода. Садитесь.
Мы вошли в каюту. Джим герметически закрыл дверь, и шумы природы, такие слабые, что я только-что принимал их за тишину, замерли в наших ушах.
Мне сначала показалось, что в каюте была темно, и я опять начал недоумевать, какой смысл был в этом путешествии слепых пленников, когда мой взгляд упал на слабо светившуюся точку над головой моей сестры.
Там помещался род большого абажура, внутри которого что-то светилось. Опишу его подробнее: большая воронка ввиде полушария, повешенная широкой частью вниз, в то время как узкая уходила в потолок. Эта узкая часть могла вытягиваться по желанию, опуская, полушарие. Этель потянула за полушарие и надвинула его себе на голову. Вся голова ее осветилась бледным лунным светом. Тогда она встала и предложила мне сесть на ее место.
Я не мог удержать возгласа восхищения. Мне показалось, что я какой-то сказочной силой переместился наружу. Внутри воронки отражалось небо с нарождающейся луной, млечным путем, глубиной темного небосвода, блеском звезд, а ниже — белая равнина и серебристые холмы. Я оглянулся назад и увидел очертания Филадельфии со статуей Пенна и туманной шапкой, которая покрывает по ночам все большие города. Я увидел в воронке и скромный домик Корбетов, где больной Ральф в своей постели думал о нас. Вид этой живой миниатюры привел меня в восхищение. Я могу сравнить ею с теми крошечными видами, которые фотографы видят на матовом стекле камеры. Но здесь пейзаж не был, как там, перевернут низом вверх, и потом он был здесь целиком в форме панорамы.
Я еще долго просидел бы под абажуром, если бы сестра не прогнала меня, ворча:
— Что ты находишь такого чудесного в этой игре стекол? На каждом подводном судне нашего флота есть такое приспособлений. Как направление, Джим?
Воронка испускала свой голубоватый фосфорический свет. Приборы слабо выделялись при этом освещении. Джим наклонился над компасом.
— Правильно, — ответил он. — Линия с востока на запад пересекает нас по длине.
— Отлично! Арчи, на руль! Держи его прямо вперед до нового распоряжения, понял?
— Да.
— Джим, вы здесь? Да? Внимание! Сбрасывайте балласт!
Негр нажал сразу на две педали, и я услышал под собой двукратное щелкание: впереди и позади что-то с глухим шумом упало на землю. Тогда мне показалось, что какая-то сила навалилась на меня, и вызвала тошноту, как будто вогнав голову в плечи, грудь в ноги, а ноги в землю. Словом, я испытал то отвратительное чувство, которое всегда вызывается слишком резким под’емом лифта. Но это продолжалось очень недолго. Через минуту ничто не давало знать о движении нашего «вагона».
Я посмотрел вниз и заметил у своих ног что-то блестящее. Нагнулся — и не мог удержать восклицания. Мне стало страшно. Я закрыл глаза и крепко вцепился в ручки руля, испытывая сильнейшее головокружение. Пол каюты был сделан из совершенно прозрачного стекла, и мне показалось, что там ничего нет; сквозь зиявшее отверстие я видел город, который быстро- погружался в какую-то бездну… Мы поднимались вверх.
Этель не обратила внимания на мое восклицание. Она внимательно следила за каким-та диском и громко провозглашала то, что на нем отмечалось:
— 300! 4001» 600! 1.000! Джим, проверяйте на статоскопе. 1.050! 1.100!
Верно?
— Да, верно.
— Сбросьте 30 кило балласта!
Джим опять надавил на педаль, опять послышалось щелкание, и сквозь стеклянный пол я увидел какую — то тень, плывшую между пропастью и нами, уменьшавшуюся с удивительна быстротой и вскоре исчезнувшую совсем. На этот раз не сбрасывали мешки с балластом, а разрезали их, и из них высыпался песок. С какой целью Корбеты устроили свой аппарат так, чтобы не было никакого сообщения с внешним миром, я не мот понять, но спрашивать в ту минуту сестру было бы бесполезно. Она вся ушла в созерцание циферблата и, как во сне, провозглашала:
— 1.450! 1.475! 1.500 метров! Наконец-то! Ах! 1.540! Это слишком много.
Она схватила висевшую цепь и повисла на ней всей тяжестью. Над нами, на «чердаке» каюты, послышался свист выходящего газа, а стрелка на циферблате встала на 1.500.
— Так, — с удовольствием отметила моя сестрица, усаживаясь на свое место. Потом, посмотрев на часы, добавила:
— Без пяти! Отлично. Мы отправимся ровно в полночь!
Мы «отправимся»… Что она хотела сказать? Я с вопрошающим недоумением уставился на ее затылок, подстриженный по-мужски, и, наконец, не выдержал.
— Что это значит: «мы отправимся»? Ты сказала: «мы отправимся».
Разве мы уже не отправились?
— Нет еще.
— Что же тогда нужно? Что ты хочешь сделать, Этель?
— Облететь вокруг света.
— Что?! Ты смеешься! Вокруг света?
— Да, вокруг света в двадцать четыре часа… Все в порядке, Джим?
Перспектива воздушного путешествия в обществе сумасшедшей приводила меня в ужас. Сквозь туман отчаяния я видел, как проклятый негр смотрел на поверхность воды в каком-то сосуде. Он обнаружил там, что наша машина шла слегка носом вниз. Сбросили немного балласта спереди, и машина вновь приняла горизонтальное положение, но поднялась на 20 метров. Этель об’явила, что это пустяки, и, посмотрев на компас, сказала:
— Отлично! Мыс — прямо на западе.
В глубине часов пробило двенадцать, и сестра скомандовала:
— Пустить мотор!
Джим повернул большой рычаг. И в то же мгновение позади нас, с глухим, но мощным шумом, проснулся невидимый мотор. Шум становился все громче и громче, и по мере того, как работа мотора усиливалась, ветер усиливался за стенками каюты. Ветер ревел вокруг машины с таким бешенством, что я не мог сравнить его ни с каким явлением, обозначенным человеческими словами. Сквозняки свистели в щелях двери, хотя она была пригнана с идеальной плотностью; целое войско змей не могло бы издавать подобного свиста. В каюте крутились вихри.
Между тем, шум все усиливался, в особенности со стороны острого носа машины. Казалось, что там все время кто — то разрывает шелк. От работы мотора наша каюта вся содрогалась, и, дотронувшись до дрожавшей стены, я заметил, что она была нагрета. Через несколько времени я заметил, что температура в каюте быстро поднимается, а вскоре стало жарко, как в печи. Все это с несомненностью доказывало, что наша машина двигалась и притом с огромной быстротой. Я перестал считать свою бедную сестру сумасшедшей. Она сидела на своем кресле совершенно спокойная и, по-видимому, предвидела все то, что с нами происходило.
Этель в это время следила за длинной линейкой, разделенной на градусы, по которой двигалась стрелка, и выкрикивала числа:.
— 500! 600! 1.000! 1.200! 1.250!
Последнюю цифру она произнесла с торжеством, и в ту же самую минуту стрелка остановилась на линейке, так же, как и колонка ртути в трубочке, в то время, как шум мотора и свист ветра за стеной каюты продолжались попрежнему.
— 1.250! — повторяла с упоением Этель. — Итак, мы здесь…
И, взглянув на часы, она, видимо, сделала в уме какое-то вычисление и указала на карту.
— Джим, — сказала она, — в 12 часов 3 минуты и 45 секунд вы поставите «Торндаль» под кончик стрелки. Торндаль, — не правда ли? В этот час мы будем проходить над ним.
Джим дождался назначенного времени и повернул карту рукой так, чтобы неподвижная изогнутая стрелка указывала на Торндаль. Потом он нажал какую-то кнопку, и карта полушарий, приводимая в движение часовым механизмом, начала медленно вращаться вокруг своей оси, слева направо. Я с трудом приходил в себя от охватившего меня изумления.
— Этель! — воскликнул я, наконец. — Возможно ли это? Уже Торндаль?
— Нет, — ответила она, озабоченно следя за множеством всяких мелких аппаратов. — Торндаль мы уже миновали.
— Чорт возьми! Однако же, мы и двигаемся!
— Нет, мой друг, мы не двигаемся.
— Так что ж тогда? Об’ясни же мне все, наконец! — воскликнул я, выходя из себя.
Поделиться книгой: