Немного героина для невесты Казановы

Марине было странно, что ее фотографии и деньги Гоша хранил в таком непосредственном соседстве. Будто кто-то заплатил Гоше именно за то, чтобы иметь возможность полюбоваться смеющейся безмятежной девочкой на фоне «кодаковской» желтоватой листвы.

Марина аккуратно сложила рассыпавшиеся фотографии и вернула их на прежнее место. К ней они не имели уже никакого отношения.

Но маленькую записную книжку в светло-коричневом кожаном переплете, лежавшую тут же, Марина взяла. У нее было ощущение, что столбики букв и цифр объяснят ей все, что с ней произошло. Придадут смысл этому кошмару.

В стенном шкафу Марина нашла свой любимый большой черный свитер, который так нравился Гоше. Он уже пропах пылью, сыростью нежилого помещения, небытием. Бумажную ленту с телефоном человека, которому Гоша оказывал платные услуги, связанные с Мариной, она положила в Гошину записную книжку. Книжку завернула в свой свитер и положила этот тугой сверток в пустой пластиковый пакет, который обнаружила в неприбранной кухне.

Прежде чем стеснительный следователь все расшифрует, если он вообще соизволит этим заняться, Марина десять раз ему докажет, что она ни при чем. Она не наркоманка, не торгует и не изготовляет наркотики. И она — не убийца.

Марина так же тихо выбралась из квартиры, как и зашла в нее.

Когда она повернула ключ в замке, этажом выше остановился лифт. Вышедшие оттуда люди стали спускаться по ступенькам.

Марина испугалась и на цыпочках сбежала на один этаж ниже. Ей показалось, что звонят в дверь, которую она сама только что запирала. Она подняла голову.

Возле Гошиной двери стояли двое, и они совсем не были похожи на милиционеров.

Один их этих двоих был в темных очках, черной кожаной куртке мотоциклиста, с неприметным лицом, среднего роста и крепкого телосложения. Зато второй обладал пышной ярко-рыжей шевелюрой, бесцветными выпуклыми глазами и одет был в щегольской белый костюм, к которому подобрал малинового цвета галстук. В руках он вертел мягкую белую шляпу и был похож на американского гангстера времен «сухого закона». Вернее, на голливудского актера в гриме гангстера.

Что-то смутное припомнилось Марине. «В каком же недавнем фильме я его видела?» — наморщила она лоб, но так и не вспомнила.

У Марины была отвратительная память на лица. Она могла неоднократно встречаться с человеком и каждый раз знакомиться заново, испытывая некоторую неловкость: «Где же я его видела?» Зато Марина великолепно запоминала цифры. Так и теперь: она могла бы прочесть наизусть номер телефона с бумажной ленты. Но тип с волосами морковного цвета, забыть которые невозможно, только слегка потревожил Марину размытым воспоминанием.

Между тем странная парочка попыталась открыть дверь с помощью отмычки. Марина не пряталась, она просто прижалась к стене и затаила дыхание. Двое взломщиков не почувствовали чужого присутствия. Замок тихо щелкнул, и двое зашли в Гошину квартиру.

На цыпочках Марина сбежала по ступенькам вниз и выскочила во двор, где смогла отдышаться. У самого подъезда стояла черная «Волга» с разбитой фарой, искореженным бампером и смятым крылом.

Марина вспомнила о своем «жигуленке». «Ездят люди на машинах, изуродованных еще сильнее, чем моя, и ничего», — подумала она. И вдруг тихонько охнула.

Все сходится. Черная «Волга», выскочившая из темноты, ткнулась в Маринину машину левой фарой. Значит, это была не случайная авария!

На всякий случай Марина запомнила номер «Волги», быстро завернула за угол и пошла в сторону метро.

Выходит, люди на черной «Волге» ждали ее в тот вечер. Хотели напугать, а может быть, не только напугать. Их планы спутал Александр. Они рванули с места, как только увидели Александра, выскочившего из машины.

Но почему? Что им от нее нужно? И при чем здесь Гоша?

У Марины голова шла кругом от этих вопросов. Неужели Гоша впутал ее в какую-то грязную историю? Если его приятели (или наоборот — враги) так легко вломились к нему в квартиру, они могут прийти и к ней. Самое ужасное, что она понятия не имеет о происходящем. А когда не понимаешь, что происходит, очень трудно, почти невозможно, что-либо предпринять.

И посоветоваться Марине не с кем. Следователь — бестолковый амбициозный новичок. У Александра никто не снимает трубку.

Лучше всего было бы сейчас уехать куда-нибудь далеко-далеко. Спрятаться от этой истории с убийством и наркотиками.

Марина хорошо знала, что наркотики и все, что с ними связано, превращают человека в животное, не различающее добра и зла, дозволенного и недозволенного. Животное, лишенное даже инстинкта самосохранения. Теперь она могла объяснить многие поступки Гоши, в низменности которых он просто не отдавал себе отчета.

А ведь был случай, наводивший на мысль, что с Гошей не все в порядке.

Однажды поздно вечером они ехали к Марине домой после концерта. Кто-то из Гошиных друзей-джазменов пригласил их на свой концерт, который должен был состояться в маленьком районном Доме культуры.

Концерт оказался невыносимо скучным — Марина никогда не любила диксиленд. Публика в основном состояла из немолодых женщин, которые считают себя роковыми, одеваются во все черное и курят папиросы одну за другой. Женщины ерзали на стульях, экзальтированно вскрикивали и курили прямо в зале, во время концерта.

В антракте Марина предложила Гоше сбежать, и он не возражал. По дороге домой они заглянули в кафе, и Гоша основательно набрался. Не обошлось без разговоров о необитаемом острове.

В кафе звучала «живая музыка» — обычный кабацкий оркестр, который снова и снова играл «Мурку» — для того, кто платил. Гоша после джаза и массандровского портвейна так расстроился, что полез к саксофонисту с требованием «прекратить безобразие».

Меломан-заказчик и саксофонист вместе со всем оркестром и администрацией кафе пытались урезонить Гошу, но бесполезно. Марина из-за столика наблюдала за происходящим со смешанным чувством любопытства и отвращения. Ей были одинаково противны и оркестр, и пьяный Гоша. А любопытно — чем дело закончится, кто победит.

Любопытство ее было удовлетворено самым неожиданным и пугающим образом. Гоша достал из-за пояса пистолет и приказал всем лечь на пол.

Лег толстый меломан, уткнув круглое небритое лицо в истоптанный паркет. Легли оркестранты, вместе с инструментами. И представители администрации, и официанты — все легли на пол.

Затаив дыхание, Марина следила за пистолетом, прыгающим в нетвердой руке. Гоша раскраснелся и дрожал от возбуждения.

Прошло не меньше десяти минут, прежде чем Марина очнулась и, схватив Гошу за руку, выволокла его из кафе на улицу. Она затолкала Гошу в первое попавшееся такси, и они помчалось прочь от места, где Гоша чуть не открыл пальбу по невинным людям.

— Откуда у тебя оружие, сумасшедший, и зачем оно тебе? — допытывалась Марина, когда привезла его к себе домой и подержала под краном с холодной водой.

— Ерунда, — успокоил ее Гоша, — это не настоящий пистолет, игрушка. Он не способен причинить никакого вреда. Я храню его для разных дружеских розыгрышей. Отличная вышла шутка в ресторане, правда?

В тот вечер Марина заставила себя поверить Гоше. Но его торжествующий взгляд, направленный на распластанных на полу людей, Марина запомнила. Это было одно из самых мучительных ее воспоминаний.

Ей и сейчас было тяжело думать об этом. Захотелось уехать куда-нибудь подальше и спокойно все обдумать. Разобраться с Гошиными записями. И со своими чувствами тоже.

Но уехать нельзя — подписка о невыезде.

Где-то она уже видела этого рыжего гангстера, но вспомнить никак не могла. Расстроившись окончательно, Марина чуть не проехала остановку.

В редакции Марине удалось проскользнуть в свой кабинет незамеченной. Ей очень хотелось выпить крепкого кофе, взбодриться. Но спуститься в бар означало встретиться с измотанным главным редактором, с его усталыми поздравлениями, претензиями и пожеланиями. Обычно после разговора с ним у Марины болели мышцы лица из-за вежливой улыбки, с которой она его выслушивала. Перебивать и живо реагировать не имело смысла. Виталик никогда ничего не слышал, кроме собственных сетований на жизнь.

Среди сотрудников журнала ходили слухи, что у Виталика неизлечимо больная жена, которая не встает с постели. Но в редакции его жена несколько раз появлялась и устраивала в коридоре скандалы.

Она действительно выглядела изможденной, рано постаревшей женщиной с растрепанными волосами и землистого цвета кожей.

— Ненавижу тебя! Я знаю, ты хочешь меня убить! — кричала она и истерически смеялась.

А Виталик вытирал ей слезы, гладил по голове.

— Анечка, я все достану, ты только потерпи немного. Ты сама виновата. Я столько раз просил тебя: «Анечка, не увеличивай дозу». А ты не слушаешь. Ну потерпи, потерпи…

Он усаживал жену в машину и уезжал до конца дня. Всем сотрудникам было очевидно, что женщина не в себе. В такие дни Марина проникалась жалостью к Виталику вместо обычного раздражения.

Но сегодня Марине было не до жалости и не до Виталика. Как только она подумала об этом, дверь ее кабинета открылась и вошел Виталик.

— Марина, может быть, вы сможете мне помочь.

— Попробую, — согласилась Марина. — Что-нибудь со следующим номером?

— Какой номер? — сбился Виталик.

— А вы разве не про журнал?

— Нет. — Виталик энергично замахал руками. — С журналом все в порядке. Я по личному делу.

Марине стало не по себе. Личная жизнь Виталика казалась ей чем-то тоскливым и тягостным.

— Я слушаю вас, — произнесла она настороженно.

— Третий день не могу дозвониться до Игоря Всеволодыча, а он мне очень нужен. Вы давно с ним виделись? Он не собирался куда-нибудь уезжать?

Марина вздрогнула от неожиданности, сердце ее бешено забилось, и комок подступил к горлу.

— Вы ничего не знаете? Игорь умер. Его убили несколько дней назад. В моей квартире, когда меня не было. Потому я и заболела.

Марина никак не ожидала от Виталика реакции, которая последовала за ее печальной новостью.

Главный редактор испустил стон отчаяния, схватился за сердце и рухнул на стул.

— Этого не может быть, — прошептал он помертвевшими губами. — Как же мне жить дальше? Что будет с Аней?

— При чем здесь ваша жена? — изумилась Марина. — Что это вы в обморок падаете, как будто Игорь был вам сыном?

— Ах, Марина, если б вы только знали! Он был для нас пострашнее, чем сыном, — пробормотал Виталик севшим голосом.

Отдышавшись, он встал.

— Вы работайте, Марина. Не обращайте на меня внимания.

Он медленно побрел к двери и осторожно закрыл ее за собой.

Не успела Марина задуматься о странном происшествии, как раздался телефонный звонок.

Нежный девичий голосок защебетал в трубке:

— Говорят из «Золотого пера». Для оформления визы в Италию нам необходим ваш паспорт. Вылет в Венецию двадцать первого августа, через неделю. Если вам удобно, курьер заедет за вашими документами в пятнадцать ноль-ноль. О’кей?

Марина задумалась на секунду. Заграничный паспорт лежал у нее в верхнем ящике стола. Но не на работе, а дома. Она посмотрела на часы.

— Знаете что, запишите мой домашний адрес и присылайте своего курьера завтра утром, но не раньше десяти ноль-ноль. О’кей? — в тон щебетунье ответила Марина.

В трубке хмыкнули.

— О’кей. Записываю. Ему это время покажется не очень удобным.

— Кому? — не поняла Марина.

— Курьеру.

Замечательно, решила Марина. А милиция ничего ей не сделает. Она не убийца, и плевать ей на подписку о невыезде. Она поедет в Венецию, и никто ее не остановит.

Приняв решение, Марина испытала облегчение и улыбнулась самой себе. Теперь она могла погрузиться в текущую работу, доделать все, чтобы спокойно уехать.

Остаток дня пролетел незаметно. Когда за окном начало смеркаться, в дверь кабинета постучались, и вошел Виталик с бутылкой водки и банкой икры из «представительских» запасов.

— Марина, вы не очень спешите? Мне больше не с кем поговорить.

— Ладно, — согласилась Марина. — Только подпишите сначала мое заявление об отпуске за свой счет.

Виталик сел, достал из кармана две рюмки и отвинтил крышку бутылки. Потом расписался на Маринином заявлении. Руки у него дрожали.

— Я хочу, чтобы вы меня поняли правильно, Марина, — начал Виталик, наливая водку. — Вы были очень удачным приобретением для нашего журнала. Мы повысили расценки на публикацию рекламы и даже немного увеличили тираж. Я связываю эти успехи с вашим появлением.

— Спасибо, очень мило, что… — Марина следила за дрожащими руками Виталика.

— Но, — не дал ей закончить Виталик, — если бы Игорь не вынудил меня, я не стал бы и разговаривать с вами, не только принимать на работу.

Марина удивленно вскинула брови. Виталик помолчал, собираясь с силами, и продолжил:

— А шантажировать меня Игорь имел все основания. Моя жена Аня действительно тяжело больна. Но у нее не рак и не расстройство психики. Она наркоманка, и уже давно. Уговорить ее бросить невозможно, а лечить, боюсь, бесполезно. Вот уже два года я сам покупаю для нее наркотики. А последние полгода она медленно умирает у меня на глазах. По-вашему, сколько ей лет, Марина?

— Ну, лет тридцать пять, — осторожно сказала Марина, боясь обидеть Виталика, хотя дала бы все сорок.

Виталик горько улыбнулся.

— Двадцать шесть. Мы познакомились с ней пять лет назад случайно, на даче у моего школьного приятеля Дмитрия, ее старшего брата. Он праздновал свой день рождения, и гостей приехало очень много. В саду развесили гирлянды и настелили доски для танцев. Сад, как и дача, был огромным, оставшимся от дедушки-генерала. Настоящий лес, а не сад.

Аня была красивее и веселее всех на празднике, в пышном голубом платье, с цветами в волосах. Среди раскидистых старых деревьев она напоминала девушку из классического русского романа. Девушку в ожидании первой любви. Гости не спускали с нее глаз. Как будто день рождения был у нее, а не у брата. В ответ на комплименты, сыпавшиеся со всех сторон, Аня звонко смеялась, убегала, резвилась как ребенок.

Мне еще тогда ее поведение показалось немного странным, наигранным, а смех — нервным. Тем не менее я был польщен, что всем симпатичным и остроумным молодым людям Аня предпочла меня, немолодого человека в очках. Она протанцевала со мной весь вечер.

После этого я совсем пропал, влюбился до смерти. Я встречался с ней почти каждый день, водил по кафе и кинотеатрам, катал в парке культуры на каруселях. В общем, вел себя как влюбленный мальчишка. Но этого мне было мало.

Я решил развестись с женой. Да-да, к тому времени у меня была нормальная благополучная семья — жена-учительница и десятилетний сын, подающий большие надежды в математике.

Но я все разрушил.

Когда я сообщил о своем решении Анечке, она никак не отреагировала. А вернее, рассмеялась своим всегдашним нервным смехом. Звонкий истерический смех вызывали у нее любые мои слова. Иногда мне казалось, что так Анечка выражает восхищение мной, а иногда — что она надо мной потешается.

Совсем потеряв голову, я позвонил ее брату Диме и сказал, что хочу жениться на Анечке. Он выслушал меня, помолчал, а потом попросил приехать. Его грустный голос встревожил меня, но я постарался не обращать на это внимания. На слишком многое в связи с Аней я старался не обращать внимания.

Дима с Анечкой жили тогда вдвоем. Их родители имели какое-то отношение к Министерству иностранных дел и годами работали за границей. Ани дома не было. Дима встретил меня один.

Он чуть ли не повалился мне в ноги и стал умолять, чтобы я спас Аню. Я растерялся, и тогда он мне все объяснил. Сначала Дима ничего не подозревал об Аниных экспериментах с наркотиками. Она бросила институт и стала тайком брать у него из бумажника деньги. Дима заметил, что сестра очень изменилась. Иногда чересчур весела, а иногда часами лежит на диване и размазывает по щекам слезы. Он думал, может быть, у Ани несчастная любовь. Но все оказалось гораздо печальнее.

Как-то, придя с работы раньше обычного, он застал в кухне компанию из двух неопрятного вида молодых людей и Ани. По всей квартире плавал едкий тяжелый запах, Анины приятели помешивали в кастрюльке какое-то гадкое варево. И тут до брата наконец дошло, что происходит с его любимой младшей сестричкой.

«Ты взрослый, умный человек, — говорил мне тогда Дима. Ты сможешь убедить ее, что жизнь состоит из множества более важных и интересных вещей. Ты сможешь увлечь ее чем-нибудь, и она бросит».

«Конечно, смогу, — думал я. — Как все удачно складывается».