Революция консерваторов. Война миров

— А что там происходит? — спрашивает Лавров.

— Так вот же у вас газета написала!

— А расследование было?

— Но газета же написала! Вы давайте, разберитесь, вдруг это правда!

— Ну правильно, — говорит Лавров. — А если неправда?

— Все равно! Вы не имеете права нарушать права геев.

Согласен. Не имеем. Но может быть, нужно сначала доказать, что мы их нарушали? Но дело даже не в этом. Получается, только мы такие плохие? А как насчет остальных? А нам говорят: «Каких остальных? Кто тут остальные? Никаких остальных нет! Ты даже не напрягайся. Нет никаких остальных!»

Как работают двойные стандарты? Вот погибает от рук террориста в Париже на Елисейских Полях полицейский, еще один ранен, ранение также получила проходившая мимо женщина. Мир в ужасе, президент США, тоже в ужасе, делает пламенное заявление на этот счет. А он-то с чего в ужасе? У него самого полицейские погибают регулярно. Но это же произошло в Париже!

Через несколько дней совсем рядом, на той же самой планете Земля, в городе Хабаровске в приемную ФСБ заходит вооруженный подонок и начинает стрелять. Убивает сотрудника ФСБ, ранит его коллегу, ранит одного из посетителей, случайно получает рикошетом собственную пулю и погибает. Кто-нибудь на это обратил внимание? Да всем наплевать! А сколько полицейских и сотрудников спецслужб гибнет на Кавказе? Что, Трамп по этому поводу что-нибудь заявлял? Да прекратите. Привлекает внимание разве что громкий теракт где-нибудь в столице.

А сколько китайцев должно погибнуть, чтобы мир это заметил? А африканцев? А сирийцев? Нет, конечно, если сирийцы гибнут выгодно — якобы от химической атаки правительственных войск (что, конечно, само по себе ужасно), — то да, все должны обратить внимание и тут же нанести ракетный удар. А если подонок взрывает себя рядом с пассажирскими автобусами, но эти автобусы набиты сторонниками Асада, то гибель 60 детей в результате взрыва, конечно, очень неприятное происшествие, но бомбить никого не надо. Зачем? Мало того, даже не надо пересматривать вопрос поддержки террористических организаций из Идлиба, которые и не думают скрывать свою причастность к этому ужасу. Правильный подход! Чего париться? Есть же волшебное слово — «целесообразность».

Все определяется тем, где ты родился. Если ты родился в зажиточной Швейцарии — все, жизнь удалась. А если где-нибудь в Африке? И куда тебе деваться? При этом никакой твоей вины нет, просто ты родился не в том месте, ничего личного, до свидания. Для тех, кто живет, например, в Америке, тебя не существует. О тебе в лучшем случае вспомнят, если ты маленькая девочка и террористы похитили тебя из школы вместе с еще двумя сотнями таких же девочек. Но и то — вспомнят и забудут через короткое время. Потому что неинтересно.

Мир уже давно живет по этим стандартам. И все прочувствованные цитаты из Достоевского о слезе ребенка так и остаются прекраснодушной литературщиной. Все очень здорово, очень правильно, только мир на это никак не реагирует. В какой истерике бились западные СМИ по поводу трагедии Алеппо! Чего только не говорили! Каких только ужасающих картинок не было! Рядом — штурм Мосула. Ковровое бомбометание, множество жертв среди мирного населения. И — тишина. Неинтересно! Это же свои штурмуют. Своим все можно.

Представьте, если Россия в какой-то момент вдруг скажет: «Слушайте, это невозможно больше терпеть. К Путину подошла дочь, показала фотографии погибших детей Донбасса, и мы приняли решение нанести удар по артиллерийским точкам, которые обстреливают Донецк и Луганск». Раз — и накрыли. Ну и как? Мир отнесется к этому так же, как к удару американскими «Томагавками» по Сирии? Не тут-то было. Нас тут же объявят страной-агрессором, которая лезет не в свои дела.

Ну хорошо. Порошенко, подавляющий Юго-Восток, оказывается, в представлении Запада борется с каким-то вторжением. А Асад, против которого воюют, страшно сказать, десятки стран, спонсирующих своих граждан, находящихся на территории Сирии, — он разбирается не с иностранным вторжением? На территории его страны находятся военнослужащие США, Турции, еще бог знает откуда — и только мы по приглашению. Но нет, все нормально.

Или вот все вызверились на корейцев. Так разозлила всех Северная Корея — прямо ужас какой-то, аж кушать не могут. А что Северная Корея сделала не так? Она настолько обнаглела, что позволила себе развивать ядерную программу? Понимаю. Это страшно бесит? Понимаю. А что, в Израиле нет ядерного оружия? Нет, я прекрасно помню знаменитую фразу Голды Меир: «У нас нет ядерного оружия, но если потребуется, мы, не раздумывая, его применим». В Израиле есть доктрина применения того, чего у них нет. И что, будем после этого говорить про отсутствие двойных стандартов?

Получается, что мир никак не выстраивается в простую, радужную, одинаковую модель. И люди развиваются слишком разными путями, чтобы суметь вдруг унифицироваться. Поэтому идея о том, что есть некое будущее для всех, по сути, несправедлива. Это обман. У каждого — свое будущее. Мало того, представление о том, что хорошо и что плохо, очень сильно различается. Далеко не факт, что вещи, которые одному народу кажутся воплощением счастья и идеалом, к которому надо стремиться, будут соответствовать представлениям другого народа.

Человечество устроено совсем не одинаково. Идеи, которые де-факто озвучивают все американские политические лидеры, говоря о гегемонии Америки и о том, что все должны быть как Америка и обустраиваться по ее образцу, — это не то чтобы идея очередной Вавилонской башни, которая также обречена на разрушение. Нет. Скорее, это идея, во многом повторяющая великий Рим. Я неоднократно говорил об этом в своих предыдущих книгах. Но эта идея порочна тем, что при ее реализации вольно или невольно уничтожается все многообразие.

На самом деле единообразия нет как в будущем человека, так и в будущем стран и в подходах стран к своему будущему. Если бы это единообразие существовало, оно должно было бы в первую очередь привести к созданию некоего единого языка, на котором бы все общались. Притом этот единый язык быстро вытеснил бы все остальные. И не надо говорить, что эту функцию выполняет английский. Да, он используется для международного общения, но при этом не заменяет языки других стран полностью. Люди все равно продолжают общаться на своих родных наречиях, хотя при этом знают несколько иностранных.

Уничтожение многообразия крайне опасно — многие страшные режимы XX века как раз и были построены на этом уничтожении, на унификации. Мол, что притворяться — люди же все одинаковы, и можно по крайней мере выделить или вывести породу людей, которые будут идеальными. Но на самом-то деле люди очень разные. И страны, в которых они живут, — тоже разные. Поэтому, для того чтобы понимать, куда идет человечество и что будет с устройством той или иной страны, необходимо принимать в расчет национальную психологию, которая строится на культуре, выбранной тем или иным народом, обращать внимание на количество народов, проживающих на одной территории, на систему их взаимоотношений, на сложное противоборство.

Часть стран, вызрев под зонтиком демократии, отторгают ее. Демократическая оболочка слетает, как шелуха, и уступает место обновленным версиям тех, казалось бы, устаревших и забытых форм государственного устройства, которые естественны для народов, проживающих на этих территориях, и наиболее точно соответствуют национальным характерам. Однако это происходит отнюдь не везде. Не будем обобщать. В других странах идут совсем иные процессы. Почему? Да опять-таки потому, что единый процесс невозможен. Разные люди, разная психология, разный путь. Если угодно, совершенно иначе развита система отношений внутри того или иного народа.

Ведь не случайно возникновение «Исламского государства». Эта организация принципиально отличается от всех, что действовали до нее. Это уже не какой-то разрозненный набор террористических групп — это реальная идеология Халифата. То есть эти люди чувствуют, что для них гораздо комфортней жить именно в устройстве Халифата и по его законам.

При этом радикальный ислам говорит: «Люди, все, что предлагает вам современная цивилизация, — чушь. Что хорошего? Мало того, посмотрите — когда им кажется, что в странах, которые им не нравятся, демократия недостаточно демократична, они идут на них войной. Но приходя в эти страны, они не приносят мира. Они разделяют мусульман на шиитов и суннитов и пытаются стравить их между собой, говоря, что одни — хорошие, а другие — плохие. И, придя в 2001 году в Афганистан, чуть позже — в Ирак, что хорошего они принесли? Что хорошего получил народ Афганистана и народ Ирака?» И ответа на этот вопрос нет.

Вы можете спросить: а что, когда Советский Союз воевал в Афганистане, лучше было? Но, как выясняется, Советский Союз был настолько лучше, что до сих пор о «шурави» вспоминают в Афганистане с нежностью и теплотой. А во всех странах, куда американцы приходили, чтобы принести демократию и избавить население от очередного кровавого диктатора или террористического режима, в результате их вмешательства было убито больше людей, чем кровавому диктатору могло привидеться в самом страшном сне.

Пойдем дальше. Египет — сейчас он по большому счету возвращается во времена, которые можно назвать фараоновскими, пусть и с большой долей условности. Потому что мы, конечно, хорошо понимаем, что население Древнего Египта не имеет ни малейшего отношения к Египту современному, кроме, наверное, несчастных коптов, которые сохранились как народ с тех времен. Но в подавляющем большинстве египтяне — это те же арабы, так что и идеи Халифата им, по всей видимости, близки, хоть и с некоторыми местными особенностями. В любом случае знаменитая фраза генерала ас-Сиси о том, что в Египте четыре тысячи лет не было демократии и, даст бог, еще четыре тысячи лет не будет, объясняет многое.

Рядом — Турция, где, как мы уже говорили, Эрдоган возвращается к султанату. Это не значит, что все турецкие граждане, проживающие на территории страны, этого хотят, нет. Но тенденция хорошо заметна.

Рядом — Африка, где де-факто племенные вожди все определяют. Страны, пережившие тяжелое колониальное прошлое. Оказавшиеся также под существенным влиянием ислама, причем ислам здесь оказался замешан на местных, очень специфических верованиях. Как, впрочем, и местное христианство — иначе не существовала бы одна из самых страшных террористических организаций на планете — «Господня армия сопротивления», в которой воюют малолетние дети.

А что происходит с демократией в Европе? Европа тоже проходит очередную стадию трансформации. В какой-то момент времени европейцам сказали: вы больше не французы, не итальянцы, не немцы. Вы должны стать некими абстрактными «европейцами». Но абстрактный европеец не успел сформироваться в рамках Европейского союза, как вдруг был нанесен колоссальный удар со стороны мигрантов, которые не хотят быть стандартными европейцами, но имеют возможность меняться, развивать себя, структурировать себя по-другому, потому что зонтик демократии дает им эту возможность. И они, отрицая все демократическое, не дают возможности сформироваться новому европейцу, раздражая его, теребя его, становясь его частью.

Любопытно, что именно мигранты, которые приехали в страну за последнее время, являются главными сторонниками общеевропейского пути. Мигранты сильнее всех настроены против того, чтобы Европа вновь разделилась на национальные государства. Они последние из тех, кому надо, чтобы Европа вдруг очнулась и вспомнила, «о чем» она. Поэтому мигранты с радостью голосуют против любого возрождения национального чувства — потому что таким образом они готовят почву для того, чтобы в очередной раз (и теперь, быть может, очень надолго) подчинить Европу себе.

Это не хорошо и не плохо. Цивилизация на этом не закончится. Хотя вновь избранный президент Франции Эммануэль Макрон еще во время своей предвыборной кампании заявлял, что классической французской цивилизации больше нет — есть новая французская цивилизация. Мне очень интересно, что такое новая французская цивилизация? Это что, хорошо забытая старая, с владычеством мавров во Франции и Испании? Ну, можно, конечно, говорить и так.

Однако чувство самосохранения у французов все-таки начало просыпаться. Не случайно во время президентских выборов кантоны разделились практически поровну: половина была за человека крайних взглядов, которым является Марин Ле Пен, представляющая «Национальный фронт», остальные выбрали общеевропейский путь — и скорее всего, значительный процент голосующих там составляли «французы», которые стали французами не так давно и которым на самом деле глубоко плевать на историю Франции. Зато они хорошо понимают, что необходимо как можно дольше поддерживать существование такого, с их точки зрения наверняка очень глупого устройства, которое платит деньги за то, что их родственники приезжают и им можно все, а остальным нельзя ничего.

В последние годы мы увидели, что демократия — это удивительное средство для самоуничтожения. То есть как привнесенная искусственно модель, а не как выстраданная форма правления, демократия моментально начинает работать против себя, давая возможность расцветать злу и лишая добро возможности бороться с ним радикальными, жесткими методами.

Сейчас в Европе мы как раз наблюдаем еще недавно показавшуюся бы невероятной картину, когда забитые, загнанные народы, прежде управлявшие и владевшие этими территориями, уже боятся поднять голову. А если вдруг не боятся, то им говорят, что демократично делать вид, что все нормально и ничего не происходит.

Стоит лишь попытаться ужесточить миграционные правила, как раздаются возмущенные крики:

— Да как же можно, вы что, с ума сошли? Это же нехорошо, это неприлично, вы же людей обижаете!

— Ах, людей обижаем? Ну конечно. Людей обижать нельзя. Вот только эти обиженные люди идут и взрывают.

— Ну и что? Не все же взрывают!

— Конечно, не все. Но когда защищаться будем? После взрыва — или все-таки до?

— Ну… это сложный вопрос.

— Понятно. Конечно, очень сложный. А кто вообще имеет право въезжать в Евросоюз?

— Ну как, «кто»? Те, кому мы разрешим!

Серьезно? Граница взламывается ударом ноги. По поддельным документам въезжают неконтролируемые потоки. А дальше начинается изменение всего: образа жизни, языка, культуры, атмосферы на улицах, санитарных норм и привычек, понимания, куда ходить, а куда не ходить, что можно и чего нельзя. Может ли полицейский зайти в этот квартал, или это небезопасно — дадут по голове? А чуть что — можно жечь машины и объяснять французам, что их здесь не стояло и вообще они всем должны.

Демократия не дает разбираться с такими проявлениями. Казалось бы, Америка в плане иммиграции — одна из самых зарегулированных стран. Дональд Трамп попытался навести у себя порядок и ограничить въезд беженцев с Ближнего Востока. И что? Судебные решения лишили Трампа возможности осуществить то, что он, как президент, собирался сделать, думая, что у него будет такая возможность. Нормально? Конечно! Это же демократия.

Более того, приток мигрантов — это, помимо всего прочего, колоссальный удар по социальным программам. Это значит, что, чтобы обеспечить все это притекающее количество людей, надо платить больше налогов. А с чего их платить? Надо же, чтобы что-то работало, что-то развивалось. Я не говорю о том, что санкции или антисанкции могут каким-то образом помешать работе европейской экономики. Речь вообще не об этом. Речь о том, что, когда у тебя резко выросло количество ртов, а приезжающие работать даже не собираются, а если и могли бы, то тот уровень знаний, которым они владеют, не вполне востребован в странах, куда они прибыли, — возникает конфликт. Экономика все в большей степени становится экономикой знаний, а приезжающие все менее соответствуют этой категории, вплоть до того, что не всегда способны грамотно написать слово «знание».

Означает ли это, что Европа не должна принимать беженцев? Нет, не означает. Означает ли это, что Европа должна сдаться перед беженцами? Нет, не означает! Просто никто не отменял правил и никто не отменял умения расставлять приоритеты.

Пока еще не ясно, куда выведет этот путь, но я не исключаю возможности очень серьезного разделения внутри Европы. Не случайно Британия сказала, что хочет выйти из Евросоюза. Не случайно основным ее страхом был страх перед мигрантами, а вовсе не боязнь экономических потерь — нет, британцы даже планировали экономические потери, они все хорошо понимают. Но страстное желание отделиться для них оказалось определяющим. Потому что невозможно вырастить человека как бройлера. Хотя сейчас именно этим и пытаются заниматься.

Задайте себе вопрос — какая страна в Европе сейчас самая важная? И вы с очевидностью ответите — Германия. Но как Германия может быть самой важной страной в Европе, когда у нее нет своего места в Совбезе ООН и нет ядерного оружия? И тем не менее это так. А у Франции есть — но Франция вовсе не самая важная страна в Европе. Потому что, как бы ни относиться к проблеме миграции, но в силу особенностей немецкого характера, несмотря на все кёльнские эксцессы и прочие происшествия, Германия пока еще сохраняет тот самый присущий ей тевтонский дух — который выражается в работе промышленности, в организации занятости и в том, как работает экономический механизм в целом.

И Франция, и Германия, и Италия прошли в своей истории через несколько важных этапов. Французы как нация сформировались довольно давно, и в их истории уже была ситуация, когда, казалось бы, они все про себя понимали. Благодаря мудрости де Голля и его визитам к Иосифу Виссарионовичу Сталину они даже стали победителями во Второй мировой войне, а не проигравшими, как вполне могло случиться.

А вот Германии после Второй мировой войны стали придумывать другую историю и другое понимание. Можете себе представить Германию без армии? Нет, не без какой-то маленькой, компактной армии «еврообразца», а без армейской культуры? Весь прусский дух всегда строился на культуре армии и культуре служения. Это, к слову, то, что сближает две наши страны. Кстати, известный американский политолог Джордж Фридман, основатель частного разведывательно-аналитического агентства Stratfor, больше всего опасается союза Германии и России, считая его единственной экзистенциальной угрозой для Соединенных Штатов. Хотя сама идея, конечно, не его — изначальный смысл существования НАТО, сформулированный первым генеральным секретарем альянса лордом Исмеем, заключался именно в том, чтобы «держать Россию снаружи, Америку внутри, а Германию внизу». Задача не допустить сближения двух сильных континентальных держав стояла всегда.

Когда после войны немцам пришлось пройти через демилитаризацию и постоянное унижение — заслуженное! — это не могло не оставить на них определенный отпечаток, в каком-то смысле родовую травму. Но ведь глубинное понимание служения и готовность к нему рано или поздно проявятся. Сколько ни одевай мальчика девочкой, а все равно рано или поздно, извините за грубость, может случиться эрекция и юбочка резко окажется тесной.

Народ чувствует свое предназначение, несмотря ни на что. Чувствует склонность к тому или иному образу жизни, к тем или иным занятиям. И вывести из него другой типаж никогда не получится. Нельзя добермана превратить в болонку. Есть глубинная данность. Эта данность, если угодно, заложена в структуре немецкого языка, в самих его звуках. В немецкой классической литературе. Во всем опыте, доставшемся немцам от тех государственных образований, которые существовали ранее на территории современной Германии.

Сейчас очень интересно смотреть на то, как Германия постепенно, в других, мирных, областях, восстанавливает собственное представление о своем могуществе. И пытаться объединить немцев с французами — дело, конечно, трогательное, но вряд ли возможное. Опять-таки — не потому что одни хорошие, а другие плохие, нет. Просто это совершенно разные народы, разные культуры, разная история и разное представление о себе и других. И конечно, исторический груз постоянных войн друг с другом.

Сейчас соперничество Франции и Германии проявляется во взаимной конкуренции за влияние в Евросоюзе и в сфере экономики, но я бы не стал исключать и иной возможности. Нет, не того, что соперничество перерастет в непосредственный вооруженный конфликт, а того, что и тот и другой народы захотят почувствовать себя гораздо ближе к своим историческим корням — там, где им это будет позволено и где эти народы еще останутся. Потому что де-факто Францию сдерживает большой поток арабских беженцев, а Германию — большой поток турецких мигрантов, которые уже создают в стране какие-то свои, особые островки проживания, и не исключена возможность значительной радикализации внутренней обстановки.

Не исключено, что вскоре вся Европа начнет выкарабкиваться из этой неудачной придумки Евросоюза. При этом, скорее всего, внутри стран будет происходить разделение на территории, которые опять же очень по-разному будут себя осознавать. Посмотрите, как голосовала на выборах Франция. Посмотрите на расколотость Испании или на то, насколько все неоднородно в той же Германии — причем разлом проходит отнюдь не по линии, разделяющей запад и восток. Я уже не говорю о Скандинавии, которую принято забывать в этих расчетах, — но Брейвик-то был из замечательной, социалистической по духу, правильной и толерантной Норвегии, где, казалось бы, все проблемы решены. Оказалось, что даже близко нет. Посмотрите на бешеный всплеск национализма на Украине, вызванный, правда, другими причинами, но в любом случае совершенно не скрываемый. На рост националистических настроений в Польше. А заявления Венгрии о том, что «не надо нам никаких мигрантов»? А ситуация в Греции?

В Европе не случайно стали появляться партии наподобие французского «Национального фронта» во главе с Ле Пен, итальянской «Лиги Севера», голландской «Партии свободы» или бельгийского «Фламандского интереса». И эти партии не только набирают существенный процент голосов, суть не в этом. Суть в том, что сколько ни напускай мигрантов — а напускать мигрантов евробюрократам хочется, чтобы электорат неугодных партий постоянно размывался, — но эти партии способны поднять и существенные объемы денежных средств. Это партии, если угодно, местного населения, партии тех, кто говорит «мы». И здесь вопрос не в том, что они фашистские или правые. Я как раз считаю, что это глубокое заблуждение. Это, скорее, партии традиционалистов, которые говорят: «Мы хотим совсем другой жизни! Мы хотим вернуться к тому, что составляет наши основы».

В ближайшее время мы будем наблюдать, с одной стороны, попытку каким-то образом сшить Евросоюз за счет цементирующей массы мигрантов, а с другой — осознание многими странами того, что они в этом потоке теряют себя, свой национальный характер, перестают понимать, кто есть кто. Конечно, если приезжающие в страну люди успевают впитать ее культуру, успевают ее перенять и адаптироваться к новым условиям — это один тип общества. Но когда способности общества к адаптации того или иного количества новых граждан неизмеримо ниже, чем количество реально прибывающих мигрантов, здесь волей-неволей создаются предпосылки к социальному взрыву. И описать их простой моделью «демократия — и у вас все получится» не удается.

Ничего личного!

Жизнь любопытно устроена. В любом явлении всегда можно найти совершенно другие смыслы.

Вот, например, американцы давят Россию санкциями. Почему? Потому что мы плохие, потому что мы нарушаем мировой порядок тем, что повели себя ох как нехорошо по отношению к Украине… Нет, конечно, наши либералы готовы в это поверить. Правда, несколько теряются, когда задаешь им встречный вопрос: скажите, а если мы применим по отношению к Донбассу ту же модель, которую американцы применили по отношению к Сирии, мы тоже будем плохими?

Ну смотрите. Американцы сами решили, что законно избранный президент Сирии Башар Асад — а его никто не признавал незаконно избранным, нет ни одного решения ни Совета безопасности ООН, ни ООН как таковой о его нелегитимности, — так вот, этот самый нехороший президент Сирии, как говорят американцы, для них теперь вне закона. И они, как говорится, ничтоже сумняшеся вводят свои войска на территорию Сирии. Ничтоже сумняшеся начинают подготавливать из местных граждан армию — то ли для борьбы с «Исламским государством», то ли для борьбы с официальным сирийским правительством. И, никого не спрашивая, организуют в Сирии свои военные базы.

Давайте представим, что Россия поступит точно так же. Допустим, мы скажем: «Что-то нам дико не нравится президент Порошенко. Мы считаем, что он нелегитимен». А дальше, недолго думая, введем войска в Донбасс, затем откроем там собственные военные базы, официально начнем поставлять оружие, обучать местных новобранцев и наши инструкторы будут помогать армиям республик вести боевые действия. Кроме того, объявим всю Украину бесполетной зоной и станем сбивать самолеты местных ВВС, если Украина попытается хоть что-то сделать. А чтобы совсем уж мало не показалось, заставим все мировое сообщество вводить санкции и давить по полной программе. И ни в коем случае не станем возражать, если наш союзник — ну, к примеру, та же Белоруссия — введет свои войска на безопасную территорию под предлогом того, что переживает из-за того, что кровно близким восточным украинцам там нехорошо. Ведь именно так поступили турки — ввели войска и никого не спросили. Причем ладно бы только на территорию «плохой» Сирии — но ведь они ввели войска и на территорию «хорошего» Ирака. Так кто тут нарушает правила? Кто себя плохо ведет?

Мы тогда можем подумать, что дело не в нарушении международного права, это все чушь собачья. На самом деле ситуация совсем-совсем иная. Суть дела в том, если мы посмотрим на санкции, что началась борьба за рынок газа. И тогда логика всего происходящего выглядит очень просто.

Дети, это экономика! Вопрос всего лишь в том, кто будет покупать сжиженный американский газ. Потому что американцы решили, что все, хватит. Им необходимо для развития собственной экономики использовать те технологические наработки, которые есть в самой Америке и которые дают возможность в большом количестве производить сжиженный газ и направлять его тем покупателям, которых американцы сами себе создадут. А так как рынок уже поделен, что надо сделать? Правильно — надо раздолбать тех, кто уже действует на этом рынке, и заставить Европу покупать не где-нибудь, а у Америки. И всё!

И тогда выясняется, что все эти сказки про то, кто как себя ведет, кто хороший и кто плохой и т. п., имеют совсем другой смысл. Как только мы начинаем смотреть на проблему с простой экономической точки зрения, мы вдруг замечаем много интересного. Как, например, совершенно случайно произнесенная фраза Владимира Познера о том, что, мол, зачем Россия сопротивляется легализации марихуаны — ведь это же нормально, ведь уже сейчас в ряде штатов цивилизованное общество понимает, что легализовать легкие наркотики необходимо. В них нет ничего плохого. И дальше любимый либералами телеведущий рассказывает о собственном опыте употребления наркотиков и о том, как он выращивал их практически у себя на даче. И все это встречается хиханьками и хаханьками и практически аплодисментами. В чем дело?

Рынок. Создается рынок. Когда легальный бизнес вдруг серьезно задумался над тем простым фактом, что существующая в бешеном объеме потребность в наркотических средствах зачем-то удовлетворяется криминальными структурами, он, конечно, сказал: «Погодите, погодите! Этот сегмент надо прибрать к рукам. Такую поляну упускать нельзя». Поэтому сейчас, чем дальше, тем больше, обывателям и в Европе и в России будут впаривать насчет нормальности легких наркотиков. И пусть 84 % населения нашей страны считают, что нужно вводить еще и уголовную ответственность за употребление наркотических средств. Это ничего. Лобби любителей легких наркотиков, хорошо подогретое, очевидно, деньгами — это не значит, что деньги уже взяты, но нет сомнений, что они придут в любой момент, — готово сделать что угодно, чтобы рынок раскрылся. Чистая экономика! Если есть потребность, эту потребность необходимо удовлетворять. А если потребности нет — ее надо создавать.

Или возьмем другой пример. Сейчас большая проблема в Америке связана с заведениями для геев. Вдруг выяснилось, что, в силу того, что толерантность бешеная, в заведения для геев стали ходить негеи. Просто потому, что, во‑первых, прикольно посмотреть, что там, в этих гейских клубах, и чем там кормят, а во‑вторых, многие девушки ходят туда спокойно отдыхать, потому что там точно не пристанут. И владельцы этих клубов и ресторанов задумались — а какой тогда смысл писать на вывеске, что это заведение для геев, если в зале сидит уже кто попало?

Вот проходит в Нью-Йорке гигантская демонстрация ЛГБТ — совершенно бешеное количество народу, и при этом в колонне идут уже буквально все подряд. Даже представители полицейского департамента Нью-Йорка, — такой своеобразный жест лояльности, мол, «мы с вами». И даже пара церквей идут с лозунгами, что они поддерживают геев и что Богу вообще неважно, гей ты или нет. Этакая вольная трактовка Библии — видимо, теперь можно все. Количество демонстрантов — 35 тысяч. Зато смотрит на это действо два миллиона человек. И попробуй кто-нибудь в Америке сказать хоть одно плохое слово про гей-культуру.

Не собираюсь обсуждать, хорошо это или плохо. Это просто бизнес. Гигантский бизнес! И неважно, каков реальный процент геев в обществе. Но если вы присмотритесь, то без труда увидите огромное количество соответствующих паттернов в моде, в образе жизни. По очень простой причине — это продается. Почему? Да потому что грех вообще хорошо продается.

К слову, с религиозной точки зрения многое является грехом. Чревоугодие — грех. Но как прекрасно продается! Посмотрите — дикое количество кулинарных шоу. Люди в так называемых развитых странах давно уже едят больше, чем им надо, используют абсолютно немыслимое прежде разнообразие продуктов и блюд непонятно зачем. Тратят сумасшедшие деньги на еду, так что, как мы уже говорили, гораздо больше народу в мире сейчас умирает от обжорства, чем от голода. Но продолжают потреблять, продолжают заказывать, не съедают, выбрасывают… Это все никакой роли не играет. Потребность!

Если предположить, что человек живет скромно и потребляет только то, что ему действительно нужно для воспроизводства себя как человеческого индивидуума и рабочей единицы, то экономика встанет. Вдруг станет ясно, что на самом деле нам не нужно регулярно обновлять компьютеры и мобильные телефоны (по крайней мере, с такой частотой) и пополнять свой гардероб. Ведь зачастую даже те, кто вечно жалуется на нехватку денег, открыв платяной шкаф, без труда могут обнаружить там множество ненужных вещей, которые даже ни разу не надевали. Эти вещи были куплены под влиянием эмоционального — как кажется их хозяевам и хозяйкам — порыва. На самом деле нет. Это не эмоциональный порыв. Это работа на тщеславии — тебя заставили купить ту или иную ненужную тебе вещь целенаправленной рекламой.

Но тут выясняется, что ряд потребностей уже закрыты. И гениальная формула, придуманная Фордом во времена становления американской автомобильной промышленности — что машина может быть любого цвета, если этот цвет черный, и что зачем менять модель, если и эта хороша, — уже не работает. Но человек по своей природе склонен к пороку. И вдруг ему начинают говорить: «Слушай, старичок, а у тебя машинка-то уже немодная. И что ты собираешься с этим делать?» Поэтому каждый год появляется новая модель — по сути та же самая, что и старая, но с рестайлингом.

Это касается любых потребительских товаров. И у тебя создается страшно неприятное ощущение, что ты отстал от моды. Ты покупаешь новую одежду не потому, что прежняя износилась, а потому что то, что ты носишь, уже немодно. А немодно — это плохо, просто ужасно. Как же так можно? Ты просто не можешь себе такого позволить, ты должен быть иным, продвинутым. В конце концов, сколько бы у тебя ни было денег, ты же не станешь покупать себе 156-й одинаковый черный костюм с галстуком и рубашкой, тебе это просто не нужно. И тогда тебе говорят: «А теперь настало время, когда ты должен стать суперкрутым!» И ты неожиданно примеряешь на себя образы, о которых еще совсем недавно думал, что их создатели явно сбежали из сумасшедшего дома. Но все равно следуешь за модными трендами.

Остановиться на этом пути невозможно. Все время требуется открытие нового уровня пороков — с библейской точки зрения, конечно, потому, что иначе понятия порока просто нет, это исключительно религиозная категория. И дальше складывается любопытная ситуация. Тебе говорят, что, допустим, гомосексуализм — это нормально. И ты уже даже вроде как с этим согласился, чисто в силу привычки. Но есть же и другой рынок! Теперь это рынок педофилии. Ты говоришь: «Постойте, но ведь педофилия — это болезнь. Это форма девиантного сексуального поведения». А тебе отвечают: «Что значит — болезнь? А как же право детей на любовь?»

И так создаются эти пресловутые окна Овертона, когда то, что еще вчера казалось ужасным и немыслимым, по прошествии некоторого времени начинает выглядеть уже вполне нормальным и даже симпатичным. «Действительно, — говорят тебе, — а как же Гумберт Гумберт? А Лолита? А опыт Древней Греции и Древнего Рима? Почему вы так пренебрежительно к нему относитесь, какое право вы имеете его вот так отметать?» Посмотрите, как Запад вдруг стал говорить нам: «Почему вы приняли закон о запрете пропаганды гомосексуализма среди детей? Это нарушает их право!» Право на что?

Иначе говоря, все, что нам рассказывают о нашем праве быть кем угодно, сводится по большому счету всего лишь к праву на неограниченное количество странных желаний. При этом все странные желания, которые нам предлагаются, служат на самом деле одной-единственной простой задаче. Это задача рынка. Ничего личного — просто бизнес, имеющий целью заставить тебя непрерывно потреблять новое.

Результатом всего этого становится то, что и сам человек меняется. И здесь кроется принципиальная разница между Россией и Западом. Мы видим, что западный человек, движимый этим рынком, этой возможностью продать, вдруг теряет себя как такового. До такой степени, что уже не очень понятно, кто он на самом деле. Нет, конечно, есть Италия — католическая страна, которая задает много вопросов. Есть дикое количество мигрантов, которые приходят со своей культурой и не могут понять, что Запад им предлагает. Но сути это не меняет. Суть-то очень проста. Тебе говорят, что ты должен быть современным человеком. А современный человек — это совсем не тот, который живет по библейским ценностям. Он руководствуется каким-то новым кодексом, где в центре, как мы уже говорили, находится его эгоизм и его сиюминутные личные желания, которые прекрасно продаются и коммерциализируются, давая возможность — и заставляя — потреблять и потреблять.

При этом же еще работает наука. Она не стоит на месте. Ведь что следует из того, что мы признаем нормальными гомосексуальные семьи? Они же должны как-то размножаться. А как они могут родить ребенка? Значит, они должны найти кого-то, кто будет работать как ферма, как инкубатор по производству детей. И мало еще найти такой инкубатор. Они же потребители — а значит, имеют право заказывать и услугу, и «товар». Значит, открывается новый рынок. А если это новый рынок — то потребитель на нем хочет получить качественный продукт. И этот качественный продукт должен соответствовать ожиданиям. Потребитель говорит: «Я хочу, чтобы мой ребенок был гением и обладал еще рядом заранее заданных качеств. И не надо мне рассказывать сказки про Господа или сказки про природу. Я хочу получить то, что мне нужно, по своему вкусу».

Принцип тут тот же, что и в пластической хирургии, которая сейчас вошла в жизнь практически любого рядового европейца или американца. Просто открывается новый уровень. С самим собой потребитель уже сделал все, что ему было нужно, — изменил нос, увеличил грудь, накачал икроножные мышцы; появился уже и третий пол, и чуть ли не эльфы и инопланетяне. Но теперь потребитель хочет ребенка! И вот уже в Англии принимается закон, согласно которому у ребенка может быть трое биологических родителей. Производится отбор генов таким образом, чтобы не было никаких неприятных болезней. Чтобы у родителей не было разочарований, связанных с ребенком. Чтобы на выходе получился не просто ребенок, а еще и гений с идеальным здоровьем. А это значит, что мы выходим на этап создания нового человека — Homo Deus, Человека Божественного, по терминологии уже упоминавшегося в этой книге Юваля Харари. Выше я уже касался этой темы, но сейчас хочу, чтобы вы посмотрели на нее под другим углом.

Сейчас во многих богатых семьях дети появляются в результате суррогатного материнства. Родители просто не хотели терять время, отрываясь от работы, или портить здоровье и фигуру вынашиванием — в самом деле, зачем опять проходить потом через все сложности пластической хирургии, восстанавливая то, что было создано при помощи скальпеля и лазера за сумасшедшие деньги? И эти семьи говорят: «А мы и воспитывать будем по-другому». И вот уже возникает новый рынок. Пусть дети говорят на множестве иностранных языков, пусть с ними работают няньки со всего света, пусть они с детства занимаются балетом и шахматами, пусть для них открываются особые школы — то есть создается изначально тип нового человека. Евгеника? Да, евгеника в чистом виде — мы создаем арийскую мечту, не признаваясь себе в этом.

Появляются улучшенные дети неопределенного пола. Нет, конечно, ребенок родится с определенным полом, но дальше он сможет выбирать. А мы создаем для него такие условия, что весь окружающий мир будет восприниматься им через призму странности. Почему у остальных людей только папа и мама? А у него может быть папа и папа, или мама и мама, или сколько угодно еще родителей. И вообще каждая семейная система может быть совершенно уникальной. То есть человек будущего может обладать заранее заказанным его странными — или не странными — родителями набором качеств. А так как подобное могут позволить себе, как правило, только богатые люди, получается, что и стартовые возможности с рождения будут высоки. И, как мы говорили, жить этот новый человек сможет гораздо дольше — называются сроки в 500 с лишним лет.

Так что его будет объединять с обычным человеком, который родился где-нибудь в Кабуле, или в Мурманске, или в бедной сицилийской деревеньке? И кому будет нужен такой обычный человек, у которого и генетические заболевания могут обнаружиться, да и просто он несовершенен по набору генов? Он не два двадцать ростом, не колоссально атлетичен, у него не наращены мышцы занятиями с детства, у него не развит интеллект… Разница между этими людьми будет примерно такой же, как между homo sapiens и какой-нибудь маленькой несчастной макакой-резус. Как они будут вместе сосуществовать?

Да, конечно, кое-кто может сказать, что тут-то и придет Господь и поразит тех, кто посмел столь радикально вмешиваться в его замысел. Отлично. Может быть, и придет. Вот только факты прихода Господа хоть и зафиксированы, но в уже весьма далеком прошлом, и это отнюдь не означает, что подобное случится снова. Не буду, впрочем, обижать чувства как верующих, так и неверующих, — как только начинаешь говорить на эту тему, возникает ощущение, что поблизости сразу вырастает тень Милонова под руку с Поклонской и раздается крик, что ты оскорбил на всякий случай сразу всех.

Однако, как бы то ни было, мы имеем дело с новой данностью. Понятно, что все человечество не может так жить. Тогда очевидно, что гигантский разрыв, который существует уже сейчас между беднейшими слоями населения Азии и Африки и, скажем, средним классом Европы и Америки, достигнет таких масштабов, что возникнет вопрос — а это вообще одни и те же люди? Это один и тот же биологический вид? Мы по-прежнему можем называть этих новых людей homo sapiens или все-таки придется вводить новую категорию?

Притом эти утонченные должны же как-то зарабатывать. А зарабатывать они могут только за счет того, что постоянно что-то продают — будь то сжиженный газ или человеческие пороки во всем их многообразии. Так или иначе, они должны постоянно воспроизводить систему, в которой всегда есть кто-то потребляющий. Постоянно должна поддерживаться атмосфера потребления, страстного желания дотянуться. Это все, если угодно, бусы для туземцев — набор бус все время должен предлагаться и все время обмениваться на золото и драгоценные камни.

Россия, очевидно, не хочет идти по этому пути — это видно по тому, как упорно она сопротивляется всем попыткам затянуть ее туда. Сейчас нам пытаются объяснить, что мы должны по-другому относиться к правам сексуальных меньшинств, причем речь идет уже не просто о правах, а о том, что в принципе нет никакой разницы. Но у каждого русского человека — и русский здесь не национальность, а, скорей, категория принадлежности к государству и культуре, — эти призывы вызывают подспудное недоверие. «Постойте, — говорим мы, — это ненормально. Это не одно и то же».

И вот эти представления, заложенные в нас на каком-то глубинном, чуть ли не генетическом уровне, пока никак не удается изменить извне. Мы по-прежнему не верим в родителя номер один и родителя номер два. Мы по-прежнему остаемся «дикими». Но это значит, что невольно мы продолжаем оставаться страшно раздражающим фактором для мира, в котором господствуют идеологемы рынка и Homo Deus.

Это раздражение во многом обусловлено еще и тем, что мы, двигаясь по совершенно иному пути, который выглядит в глазах наших заклятых друзей на Западе, как путь традиционализма и, если угодно, византийства, умудрились еще создать оружие такого уровня, что можем их в любой момент уничтожить. Если бы этого оружия у нас не было, они бы уже давно нашу проблему решили — достаточно посмотреть на Югославию или любую другую страну из тех, что в недавнем прошлом исчезли с карты мира, которые раздербанили и заставили отдельными фрагментами принимать чуждую им культуру.

Нет, конечно, остается Турция, которая 25 июня 2017 года совершенно недемократично расстреляла гей-парад резиновыми пулями. Притом турецкая полиция объяснила это совершенно гениально, сказав, что поступила так для того, чтобы представители ультраправых течений не напали на демонстрантов и не причинили кому-нибудь из них увечья. Так что полицейские поступили мудро и превентивно разогнали парад сами.

Все дело в том, что есть культурные коды, которые пока не удается взорвать. Ведь и в Америке традиционные культурные коды взрывались медленно — хотя в конечном счете это и удалось сделать. В России пока попытка взорвать наш культурный код все время утыкается в непонятное для Запада упорство. И, как ни странно, чем дольше нам объясняют, что надо быть толерантными, демократичными, либеральными, уважать права меньшинств и т. п., тем настойчивей мы говорим:

— Слушайте, ребята, мы ваши права, конечно, уважаем, но есть грань — к детям не лезьте!

— Ага, — кричат нам, — это значит, что вы стигматизируете особенности этих людей! Вы их загоняете в положение, когда они страдают! Не хотите признать их равенство!

— Ну погодите, — отвечаем мы, — тогда что получается, главный гомофоб — Господь, что ли? Он, что ли, в этом плане плохой? Мы же вас не трогаем, делайте что хотите. Но так уж получилось, мальчик есть мальчик — если у вас есть сомнения, снимите штанишки и посмотрите. Есть некоторые бесспорные, хотя и отнюдь не выдающиеся, свидетельства принадлежности к мужскому полу, по крайней мере в биологическом смысле. И есть девочки — можете провести ту же проверку.

Недавно я прочитал в Интернете новость, над которой реально задумался. Она действительно меня поразила. Нельзя сказать, чтобы в ней все было прекрасно, но я тем не менее подумал, что если бы такой заголовок попался нам в новостях еще несколько лет назад, большинство людей сказали бы, что, кажется, кто-то сошел с ума. Новость такая: «В Венеции первая женщина-гондольер решила стать мужчиной». Не надо смеяться — лучше оцените всю философскую глубину ситуации. Женщина поборола засилье мужчин в цехе гондольеров — для чего? Для того чтобы стать мужчиной!

Но это никого не смущает. Мало того, эта замечательная история, которую западные СМИ всячески раскручивают, призвана показать, что теперь человек может все. Поэтому и Homo Deus — потому что для них человек стал равен Богу. И теперь он может создавать нового человека — уже не путем естественного размножения, как было задумано Господом — или устроено природой, как угодно. А самостоятельно, выбирая нужные качества. Практически из глины вылепили — а, нет, не нравится, сейчас другого сделаем.

Почему же Россия — по крайней мере пока — принципиально не встает на этот путь, причем не стесняется говорить об этом во всеуслышанье? Тут дело не в тяжелом наследии сталинизма и не в том, что мы изначально плохие. Дело в том, что в русском человеке присутствует своего рода генетическое недоверие к Западу — притом что мы постоянно смотрим на Запад и пытаемся сверять с этим камертоном свои действия. Такой вот загадочный дуализм — то, что имел в виду Фрейд, говоря об амбивалентности русской души.

С одной стороны, вся наша верхушка на протяжении долгого времени традиционно заигрывала с Западом. До какого-то момента она считала, что очень важно, чтобы Запад нас полюбил, одобрил, погладил по голове, сказал, что уж теперь-то мы точно молодцы, признал частью себя и дал возможность влиться в свою великую семью. Притом, конечно, для кого-то это действительно была семья — в прямом смысле слова, поскольку существенная часть русской аристократии была не русской по происхождению, а рожденной и воспитанной за рубежом, и для них это выглядело естественным возвращением домой.

С другой стороны, у нас всегда присутствует осознание, что вливание в западную семью почему-то ничего, кроме зла, России не приносит. А если мы хотим воспользоваться западными технологиями, то для этого, как выясняется, вовсе не обязательно вливаться в семью. Вот в семью влились на наших глазах прибалты, и что? Никаких технологий не получили, зато получили колоссальную депопуляцию. А какие технологии получила бывшая Югославия? Да никаких. То есть ни о каком серьезном экономическом росте либо о том, чтобы эти страны стали зонами технологического благоденствия, даже говорить не приходится. В реальности происходит совсем иное. Мы получали технологии тогда, когда мы их покупали, — во времена товарища Сталина (как бы это ужасно ни звучало для либералов, да и для всех тех, кто понимает, что фигуру Сталина со всей очевидностью невозможно красить одной краской, что белой, что черной).

Итак, что же нам несет Запад? Почему мы никак не можем отдаться ему со всей той страстью, какую хотели бы видеть некоторые представители нашей «элиты» — в прежние времена аристократии, а теперь отнюдь не аристократической, но очень либеральной, склонной к матерку и проклятиям в адрес русского человека, интеллигенции? Мы все время хотим что-то хорошее получить от Запада — но что получаем вместо этого?

В русском народе очень сильна историческая память, которая никак не пускает нас в Европу. Эта историческая память — и о временах походов крестоносцев на Русь, когда нам впервые попытались объяснить, в чем состоит истинное христианство (отсылаю всех к замечательному фильму «Александр Невский»). И о вторжении Наполеона. И, конечно, невозможно не отметить, что наше массовое сознание в огромной степени сформировано на фундаменте победы в Великой Отечественной войне, которую мы вели именно с тем самым просвещенным Западом.

И сейчас мы говорим: «Слушайте, а почему вы все время пытаетесь нас убедить, что вы несете нам добро? Вот и теперь вы несете определенный набор идей — но это уже не в первый раз. Вы уже нам несли идею о сверхчеловеке — но мы при этом не были для вас сверхлюдьми, и потому нас ожидала либо, в лучшем случае, рабская доля, либо уничтожение. То есть вы уже пытались воплотить за наш счет свои идеи и опять пытаетесь идти той же дорогой. Вы сошли с ума?» А нас уверяют: «Нет, ну что вы, одумайтесь, сейчас же все по-другому!»

Иногда мне кажется, что Запад — это такая коллективная бабочка-однодневка, которая никак не хочет принять тот факт, что у России существует определенная историческая память, не позволяющая относиться ко всему, что предлагает Запад, как к истине в последней инстанции. Ну, к примеру, невозможно же каждый раз с упорством, достойным лучшего применения, говорить, что нет альтернативы Минским соглашениям и надо всячески работать над их имплементацией. Когда я слышу слово «имплементация», все время хочу спросить: «Ребята, вы русский язык забыли?»