Хамам «Балкания»

Когда лорд Байрон в 1814 году опубликовал поэму «Корсар», продажа в первый же день перевалила за десять тысяч экземпляров. Но поскольку он в полном соответствии с аристократическими манерами не пожелал обратить свое творчество в деньги, то книги, понятное дело, продавал не он, а торговцы. Он обладал характером победителя и потому не захотел продавать себя. Таким образом, его произведение обогатило других, а он все глубже влезал в долги, «соответствующие его имени и положению», как сказал бы шармантный толкователь творчества Байрона Зоран Паунович.

Я бы добавил: это пример победоносного превращения математики в литературу. Следует отметить, что это один из редких примеров трансформации в сторону, противоположную общепринятой.

Ах да! Едва не забыл (как те самые знаменитые историки), что одновременно, так сказать, с потерей денег в Англии на Балканах сербы и турки теряли головы. Шла подготовка ко Второму сербскому восстанию, более известному на Западе как Вторая сербская революция. Мертвый капитал с западной и мертвые люди с восточной стороны. Одни покупали за деньги свободу чтения, а другие платили смертью за свободу существования.

Старая добрая Европа в обоих случаях одних освобождала от рабства, а других в рабов превращала.

Все это превращение математики в историю, вливание бухгалтерских методик в литературу… по сути своей, подготовка к рассмотрению стратегии жизни народа и державы, которая наблюдает свое существование во времени и видит его сквозь призму нападения и обороны. Это и есть введение в размышление на тему превращения поражения в победу.

Я был абсолютно уверен, что на отдельных турецко-сербских примерах из истории обоих народов, обеих стран, обеих монархий, как отдельных, так и общих, – мы с Орханом Памуком можем постичь некую, возможно, новую истину. Ну, если не истину, то, по крайней мере, некий факт или хотя бы доказуемое предположение. Я чувствовал неодолимое желание добиться этого.

Памук купил меня фразой, которая начиналась как бы шутливо, но окончание ее не допускало никаких шуток:

– Ты слишком упорствуешь по поводу цифр и писательского труда. Я же могу привести тебе пример, правда, чужой, того, как литература превращается в историю, как фикция становится фактографией.

И тут он процитировал Вольтера, который по случаю знаменитого морского сражения 1571 года при Лепанто / Инебахте между османской армадой и объединенным христианским флотом написал следующее предложение, которое отразило абсурдное соотношение истины и ее истоков: «Казалось, что именно турки выиграли битву при Лепанто» (курсив мой. – В. Б.).

Конечно же, эти слова нуждаются в разъяснении, которое и будет сделано в ходе нашего разговора.

Признаюсь, эта цитата при всей ее точности имела для меня, по крайней мере, двойственное значение, потому как речь шла: а) об одном из редких, несомненных и трагических военных поражений Османской империи; к тому же б) находящейся на пике своего могущества.

Я спросил Памука, чем ему не нравится это поражение.

– Человек может сказать, что это поражение как любое другое. Но в этом случае поражения можно было избежать. Было глупостью допустить его, и, конечно, оно было совершенно ни к чему. Но сыграла свою роль османская имперская кичливость и необоснованная уверенность, вызванная предыдущими победами, и особенно завоеванием Кипра, – ответил он.

– Значит, принятие решения не было единоличным?

– Совершенно верно. Были и тогда осмотрительные, мудрые и опытные люди, которые противились слишком легкомысленному ввязыванию в открытую борьбу.

– И кто же какую сторону занимал? – спросил я.

– Верховный начальник султанского флота Али-паша Муэдзин-заде сумел привлечь на свою сторону почти всех членов совета визирей, высказавшихся за нападение под единодушное восхваление важности и величия предыдущих завоеваний. Кроме того, у него уже была поддержка великого муфтия.

– Так кто же был осмотрительным, кто мудрым, а кто опытным? – я продолжил расспрашивать, зная присущую Памуку путаницу в употреблении эпитетов.

– Второй визирь империи Пертев Мехмед-паша, который занимал в армии положение старейшего стратегического советника, не был уверен в точности сведений о силах неприятеля, особенно при таком пестром их составе. В союз, который в 1571 году сколотил христианский вождь папа Пий V, на этот раз успешно, вошла Венецианская Республика, Испания, Мальта и итальянские города. Но Али-паша не сомневался, что неверные и в этот раз продемонстрируют неумение договариваться, которое прежде не раз делало их слабыми, и не поддался осмотрительности Пертева Мехмед-паши. Великий визирь Мехмед-паша Соколович требовал отложить сражение до следующего года. Мудрость требовала от него выждать, пока флот не подготовится как следует. У него был опыт в таких делах: именно он в свое время, в 1546 году, заменил легендарного Хайреддина Барбароссу на посту капудан-паши османского флота. Прежде всего по той причине, что тот умер, иначе он ни за что бы не рискнул заменить его. Но султан Сулейман Законодатель[6] приказал, и никто не посмел воспротивиться его приказу. А согласившись, при тщательном обдумывании каждого своего решения он опирался на поступки или советы своего великого предшественника. Один из них был таков: никогда не спеши, даже побеждая!

– А опытный, кто был опытным? – продолжал расспрашивать я.

– Улудж Али, знаменитый корсар, которому султан доверил командование флотилиями, зная о его рабской преданности, которую тот доказывал на протяжении более чем пятидесяти лет. Этот отважный человек десятилетиями исключительно успешно уничтожал европейское судоходство в Средиземноморье. Но он обладал двумя отрицательными свойствами. У него был поганый язык (что ему время от времени прощалось из-за его исключительного опыта). Но на этот раз он адресовал Али-паше Муэдзин-заде следующие ядовитые слова, когда увидел, что тот не желает отказываться от пагубного решения: «Царьградские турки не в состоянии даже приблизительно оценить силу христианского флота. Этим скотам (именно так он и назвал турок, – прокомментировал Памук) надо преувеличивать данные о количестве и силе европейского врага, чтобы хоть так они осознали, с кем имеют дело!» Али-пашу Муэдзин-заде, гордого и отважного человека, такие слова оскорбили, и он ответил ему в той же манере: «Ты хочешь пощадить христиан, потому что в молодости сам был таким! Ты хочешь спасти свою итальянскую родину!» Ответное оскорбление подействовало. Улудж Али умолк, не желая, чтобы кто-то усомнился в его преданности и отваге. (Христианское происхождение было после острого языка вторым его дурным свойством.)

Я подумал, насколько хитер был Али-паша. Этими словами он оскорбил и великого визиря, и другого визиря одновременно, и в такой ситации его дерзость могла остаться безнаказанной. Ни Мехмед-паша Соколович, ни Пертев Мехмед-паша не отреагировали на провокацию, проявив исключительную осторожность. Если бы они, сербы по крови, вместе с уже обиженным Улудж Али оскорбились открыто, то их, вне всякого сомнения, сочли бы тайными защитниками своей былой христианской веры. Али-паша был настолько хитер и изворотлив, что рассчитывал именно на такую реакцию. Памук вскоре подтвердил это:

– Султан Селим разрешил их молчание, сняв с головы чалму и произнеся: «Если эта чалма может покрыть три головы, тогда и неверные смогут выступить против меня, объединившись…»

После того как Памук процитировал самого султана, я подумал о том, чего стоило империи его элегантное и приятное красноречие. Вряд ли могло утешить проигравших то обстоятельство, что решение было принято не единогласно и вообще нелегко. Хотя все-таки сам процесс его принятия свидетельствовал о существовании на вершине весьма разумных, умеренных людей, склонных к всеобъемлющему предвидению.

К сожалению и к несчастью для Османской империи, «неверные выступили, объединившись». Решив принять бой у Лепанто, где турецкий флот в ожидании противника укрылся в Патрасском заливе, Али-паша, попутно ограбив Корфу, вроде бы поймал в свои паруса дополнительный моральный ветер, хотя перед самым началом сражения настоящий ветер задул в помощь христианам.

Памук рассказал мне о расстановке сил перед сражением:

– Али-паша Муэдзин-заде командовал флотилией из 210 галер и 66 галиотов[7], в его распоряжении было около 50 000 гребцов и моряков и около 25 000 воинов. Дон Хуан Австрийский вступил в сражение с флотом из 236 галер и 6 тяжелых галеасов[8]. На кораблях было 44 000 гребцов и моряков, а также 28 000 воинов. Хотя христианский флот располагал меньшим количеством судов и живой силы, он в два раза превосходил противника в вооружении как тяжелыми орудиями, так и другим огнестрельным оружием. Это и решило исход битвы.

– А сейчас представь мне цифры после сражения, – попросил я.

– Да. И не стану описывать стратегию боя. Хотя каждую его деталь и сейчас изучают в военных училищах как пример величайшего морского сражения той эпохи. Итак, армада Али-паши потеряла более 200 кораблей, из них потоплено более 80, а захвачено 117. Погибло около 25 000 турецких воинов и моряков, 3500 были взяты в плен. С захваченных судов освобождены 12 000 христианских рабов, служивших гребцами. В то же время флот Священной Лиги потерял всего лишь полтора десятка галер, 8000 убитыми и 2500 ранеными. Следовательно, поражение Турции было полным и ужасным.

– Я думаю, ты излагаешь все эти цифры, чтобы отвлечь мое внимание, – предвосхитил я его. – Могу предположить, что главное в этом – эхо поражения.

– О да. Шок в империи был просто неописуем. Убаюканные и постоянно подзуживаемые восхвалением собственной силы подданные не смели допустить даже теоретическую возможность поражения, а ведь оно случилось! Весть о нем великому визирю Соколлу доставили от Пертев-паши, который успел спастись, кое-как добравшись до берега. Он сообщил, что капудан-паша Али-паша Муэдзин-заде погиб в сражении, а оба его сына попали в плен. Это письмо застало Мехмед-пашу в Эдирне, где он пребывал при султане на осенней охоте в составе его свиты. Свидетели сообщают, что он рвал на себе бороду. Мехед-паша сообщил о поражении султану Селиму в то время, когда султан беседовал с дубровницким драгоманом[9]. Тот засвидетельствовал: султан, получив известие, был поражен, после чего ужасно испугался, что победители двинутся на Царьград. Он немедленно приказал как можно надежнее перекрыть Дарданеллы и обезопасить столицу от возможного нападения.

– Я читал, что эта весть вызвала панику и страх во всей Турции, – сказал я Памуку. – Народ, выражаясь современным зыком, пережил коллективный стресс. Вот, процитирую тебе свидетеля, присутствовавшего при докладе султану, дубровницкого посланника, которого ты только что упомянул. Благодаря непосредственному присутствию, а также тому, что говорил на одном языке с великим визирем Мехмед-пашой, он весьма подробно описал реакцию общественности и отдельных людей: «Вопли и стоны были невероятные, равно как и безмерное малодушие, которое внезапно продемонстрировали эти люди, только что настроенные уничижительно и с презрением по отношению к христианским силам. Они, как только их покинула турецкая напыщенность, стали рыдать, словно женщины. Теперь они думали только о том, как избежать близящейся опасности, и старались не произносить само это слово – война».

Памук продолжил:

– Если говорить объективно, страх не был беспричинным. Поражение стало причиной многочисленных восстаний ободренного христианского населения, находящегося под османской властью. В западном мире победа христиан вызвала исключительно сильную реакцию, вдохновив Европу и заставив ее думать, что после двух веков постоянных поражений и постоянного страха может случиться и нечто противоположное. Устоявшееся на протяжении длительного времени соотношение сил было поколеблено.

– Мне также довелось читать, – продолжил я, – что настоящие проблемы начались, когда великий визирь Мехмед-паша Соколович, который, похоже, единственный не потерял голову или, по крайней мере, первым пришел в себя, сумел уговорить султана перейти к своего рода активным наступательным действиям, для того чтобы преодолеть пассивность, которая полностью обезоружила все государство. Так, вскоре были изданы фирманы[10] о дополнительном усилении армии и укреплении флота. Но, похоже, именно тогда и возникли проблемы! Правоверные подданные султана, как говорят бумаги, «более не хотели слышать о войне», и случилось так, что все население «трехсот анатолийских сел перебежало на персидскую территорию, чтобы их опять не угнали на галеры».

Памук дополнил эти мои цитаты:

– Случилось не только это. Много зажиточных людей отреклись от своих титулов и доходов, так как, не имея таковых, они не обязаны были отвечать по налоговым или военным обязательствам Порты. По этой причине султан посадил на кол немало помещиков, чтобы застращать других. Однако акты отчаяния не прекращались. И вот безутешный Селим II, вернувшись в Царьград, попытался вникнуть в причины поражения. Он проводил бесконечно долгие заседания дивана, опрашивал каждого в своем окружении, беседовал с великим визирем до глубокой ночи, стараясь выяснить, что стало причиной и каковы могут быть последствия, приглашал к себе каждого, кто считался мудрым и опытным, общался с ясновидцами, приглашал прорицателей… и всюду и каждому повторял, что «такого несчастья еще не случалось с Турецкой империей». Он нисколько не старался скрыть своего потрясения.

Я продолжил расцвечивать эту редкую историческую картину паники сведениями, почерпнутыми из хроник современников:

– Султан, охваченный страхом, иногда совершал иррациональные действия: некоторых участников сражения при Лепанто беспричинно наказывал, иных незаслуженно награждал. Второго визиря, старого Пертева Мехмед-пашу, который выступал против сражения, но храбро бился в нем, лишил звания визиря, не позволив ему даже оправдаться за чужие ошибки (потому что его вины в том не было). В то же время он наградил алжирского корсара, бега Улуджа Али (который тоже был против этого сражения!), потому что видел в нем героя. На самом же деле тот, увидев, что ситуация складывается не в пользу турок, вовремя или, если быть точнее, преждевременно уклонился от схватки. Он тайком выплыл из гавани Превезе, собирая по дороге остатки флотилии. Ему удалось собрать десятков восемь частью целых, частью поврежденных галер и с развевающимся флагом, отнятым у мальтийских рыцарей, едва ли не победителем прибыть в гавань Царьграда. За это отважное возвращение он получил звание нового адмирала турецкого флота. (Но, может быть, султан проявил хитроумие, чтобы безболезненно поставить его на место прежнего, убитого капудан-паши Муэдзин-заде.)

Конечно, Памук знал об этом больше меня. Он добавил:

– О психическом состоянии султана мне больше всего сказало его отношение к своему любимому старому другу челеби Джелалу, с которым он много лет пьянствовал, блудничал и делился всеми своими тайнами. Он отрекся от него, изгнал от двора только потому, что великий муфтий Эбусууд Эфенди счел его одним из виновников поражения (хотя и по сей день вряд ли кто может связать его с этой битвой или с принятием решения о сражении). Следует сказать, что и султан, и великий визирь в своих отношениях сохранили трезвость и не восстали друг против друга. Видимо, оба поняли, что это только бы усугубило положение дел, а также то, что им друг без друга пришлось бы значительно тяжелее. Оба продемонстрировали достойные похвалы жесты: Мехмед-паша не ссылался на свое отрицательное отношение к планировавшейся битве при Лепанто и не воспользовался возможностью свалить на кого-нибудь вину, что мог бы совершенно спокойно сделать. Султан не выказал великому визирю ни малейшего неудовольствия, не говоря уж о гневе. Самыми разными способами он дал ему знать, что понимает, насколько Мехмед-паша Соколлу был прав. Однако вслух этого так и не произнес.

Я спросил Памука:

– Как ты думаешь, принимая решение о начале сражения с христианским флотом, учитывал ли султан христианское происхождение первого и второго визирей, а также корсарского бега? Был ли он солидарен с мнением, высказанным адмиралом флота?

– Нет, я уверен в этом. Любой султан, находящийся у власти, имел сотни возможностей проверить верность своих подданных. Как ты думаешь, почему каждому из них приходилось преодолевать в своей карьере такое множество ступеней? И почему каждое карьерное восхождение длилось так долго? Ведь даже самый маленький шажок был для них испытанием их верности и амбиций! Султану не было нужды опускаться до оскорбления своих подчиненных, как то сделал Муэдзин-заде. Если султан сомневался, то отрубал голову.

Глава VI

Хотя поначалу возраст Баицы казался отягчающим обстоятельством в его предполагаемой карьере, спустя некоторое время он стал прекрасным дополнением к его талантам, старательности и целеустремленности, которые Баица демонстрировал в процессе обучения. К нему прислушивались не только те юноши, которым ничуть не нравилось принятие чуждой веры, воли или любого нового мировоззрения, но весьма часто к нему обращались и учителя, и старейшины из самых разных служб султана. На него все обращали внимание, так что он вместе с десятком подобным образом отмеченных учеников был определен для получения образования по ускоренному и сокращенному плану.

После трех лет, которые Баица провел в едренском сарае вместе с другими одаренными юношами, его стали обучать воинскому искусству. Через пять лет после завоевания Белграда, в апреле 1526 года, султан Сулейман отправился в новый поход на Венгрию. Любимец султана, великий визирь Ибрагим-паша, сам будучи родом из греческой Парги, пожелал, чтобы повелителя сопровождали взрослые ученики из сарая, с тем чтобы они как можно скорее получили закалку в настоящих боях и офицерские звания. Так что Дели Хусрев-паша, исполнитель доверительных и особо важных заданий, еще раз определил пути развития подрастающего поколения. Брата Мустафу он оставил в Эдирне при дворе, несмотря на то что тот попал в сарай раньше Баицы и уже поэтому был «старше» его.

В своей прежней жизни Баица воспринимал Белград как столичный город, в котором он ни разу не бывал. Он, как, впрочем, и все остальные, слышал о красотах этой великолепной крепости от торговцев, которые, если не считать военных, больше всех путешествовали по знакомым и незнакомым краям. Даже если не принимать во внимание их несколько преувеличенные россказни, все равно было понятно, что речь они вели о серьезно укрепленном городе. Он часто думал о нем, но не стремился попасть в него. Неподалеку от его родных мест протекала река Дрина, которая, как он полагал, не очень сильно отличалась от Савы и Дуная, а в других местах он видел немало небольших поселений-крепостей, так что он вполне мог вообразить, как выглядит столица. Путники говорили, что по величине своей столица не очень отличалась от главного города, выстроенного в 1404 году сербским деспотом Стефаном Лазаревичем[11].

Между тем, с тех пор как Баица стал Мехмедом Соколлу, его мнение о Белграде изменилось. Через пять лет после захвата города султаном Сулейманом Белград стал в первую очередь османской, а тем самым и важнейшей отправной точкой для походов в Центральную Европу с целью осуществления давней мечты султана – завоевания после Венгрии Австрийской империи. Теперь Баица рассматривал этот город как подданный империи, усвоивший ее стратегию и планы, осознавший военную мощь, и в то же самое время он ощутил совершенно новую эмоцию, которая весьма удивила его, потому что она внезапно возникла по отношению к городу, который он никогда не видел. Это могло случиться единственно по той причине, что в нем все еще жили остатки двойственности, в которой он воспитывался. А когда он увидел город, то понял, что должен был влюбиться в него именно так – без остатка и навсегда. Глядя на ворота, башни, стены и строения внутри этого Фичир баира[12], как и на дома в европейском стиле рядом с Калемегданом[13], на мощеные улицы и переулки со старыми православными церквями и строящимися мечетями, он понял, почему влюбился. Белград был похож на него: он был словно метис с отчетливыми признаками внедрения новой жизни в текущую историю, весьма отличную от предыдущей. В нем он видел и сербов и турок. Оба народа сосуществовали рядом, но он не мог видеть, спокойно они переносили соседство или просто терпели друг друга. Будущая судьба этого города была похожа на его собственную: сербы никогда не отрекутся от него, а турки будут считать его своим!

Если взглянуть на это шире, то эту его мысль подтверждали некоторые данные из общего сербско-турецкого прошлого. Первое турецкое нападение и первая успешная оборона Белграда произошли в 1440 году. Только пятнадцать лет спустя, через три года после захвата Константинополя и его превращения в Истанбул, султан Мехмед II в 1456 году начал новый великий поход на Белград. Такая поспешность свидетельствовала о том, какое значение придавала Белграду политика Османской империи. В битвах на белградских реках и их берегах защитники выказали невероятную отвагу, особенно сербские лодочники. Им удалось уберечь город. С этих дней Белград стал символом защиты ценностей Европы, он получил название Крепостной стены христианства[14]. Но в 1521 году Белград не устоял перед Сулейманом I Законодателем. Тот дал Белому городу[15] исламское имя Дар ул-Джихад[16], а чтобы досадить врагам, добавил к своему имени эпитет Великолепный.

Для турецкой империи этот город стал прекрасным трамплином для следующего продвижения к желанной цели – к Вене, а для сил Европы, объединившихся в союз против османов, – желательной границей, на которой им не приходилось жертвовать собою. Сербы занимали идеальное положение в интересах обеих сторон – и исламской и христианской: сплав, попавший для придания нужной формы между молотом и наковальней.

Это было в прошлом! Но что, если сербы отрекутся от него, Баицы-Мехмеда, а османы никогда не признают его за своего? О такой возможности он не смел думать, поскольку перед его взором возникло сходство или, скажем, возможное совпадение судьбы города с его собственной судьбой.

Теперь Баица узнал, что такое Царский тракт, который сербы называли Царьградским и по которому он прибыл. Он не мог знать, сколько еще раз пройдет по этой дороге, вьющейся в основном по речным долинам, туда и обратно. Царьградская дорога станет ярким символом всей его жизни.

Военачальники щадили мальчиков из Эдирне только в одном отношении: ни при каких обстоятельствах они не направляли их в первую боевую линию и не заставляли принимать участия в сражениях. Они не осмеливались рисковать их жизнями, поскольку молодые люди еще только должны были продемонстрировать султану и империи свои истинные способности, в том числе и в умении защищать страну. Но сначала им надо было выжить. Пока что было вполне достаточно насмотреться на кровь в непосредственной близости; не было нужды марать ею собственные руки. Первая встреча с массовой смертью потрясла Баицу и всех его товарищей настолько, что им едва удалось сохранить самообладание и продолжить исполнять весьма простые задачи, которыми их загружали аги. Было понятно, что начальствующие часто сталкивались с подобными ситуациями, так что не совершили в отношении детей ни одного неверного действия. Поход требовал от них и других командиров множества других неотложных действий, и это на первый взгляд извиняло их «невнимание» к юношам. Но на самом деле все было спланировано; аги позволяли юношам окрепнуть и понять, что их ожидает в будущем. Конечно, аги внимательно, но весьма скрытно следили, чтобы жизням воспитанников ничто не угрожало. Такая, казалось бы, заброшенность поначалу вносила в юношеские души страх, но после его успешного преодоления вопитанники вознаграждались уверенностью в себе.

Баица и его товарищи во время похода находились в подразделениях, занятых всевозможным обеспечением войск – воинов, янычар и территориальных отрядов. На каждого воина первой линии приходилось по несколько обычных солдат и солдат запаса, ремесленников, торговцев, обозных, призванных заботиться о том, чтобы каждый из воинов надлежащим образом исполнил свои обязанности. Именно тогда Баица понял важность стратегии, организации последовательности всех действий и задач, которые составляли единое целое. Если бы хоть одно звено из этой цепи выпало, над походом нависла бы угроза. Со стороны все выглядело иначе: приметны были выдающиеся бойцы, в то время как вся армада, обеспечивавшая победоносное продвижение, оставалась в глубокой тени. На этом примере Баица-Мехмед смог понять механизм существования всей империи. Бойцы в первых рядах (как султан и его ближайшие сподвижники в империи) больше всех рисковали собственными жизнями (то есть на них лежала величайшая ответственность за государство), иногда они и погибали, но зато в случае триумфа принимали на себя «бремя» славы и богатства (власти и роскоши в государстве).

Убийство, как самое приметное последствие этого похода, нисколько не интересовало Баицу и тем более не воодушевляло. В сарае его учили и этому искусству. Теперь он видел последствия этих уроков в жизни. Он был уверен, что количество смертей можно уменьшить, свести к необходимому минимуму. Сила не могла и не должна была применяться в полной мере, не должна была быть единственным мерилом успеха. Его интересовало, каким образом можно избежать смертей. Он легче привыкал к смерти, чем к убийству.

Его больше привлекали ремесленники и изобретатели. Они были ближе ему. Его удивляла их вера в собственное, еще не усвоенное, будущее знание: было видно, что их не удовлетворяло то, что они уже познали. Это было особенно заметно, когда султан или великий визирь давали им неожиданное, новое, невозможное на первый взгляд задание. Вера этих творцов в возможное полностью очаровала Баицу. Они подходили к решению каждой, даже самой мелкой проблемы с таким вниманием, словно от этого зависели судьбы мира.

Среди архитекторов и ремесленников он приметил человека, который был старше его более чем на десять лет, но который по своему вдохновению настолько отличался от всех прочих, что казался ровесником Баицы. И именно к нему чаще всего обращался Ибрагим-паша!

Однажды Баица оказался на таком расстоянии, что смог услышать, как визирь и тот архитектор разговаривали по-гречески. Баица знал, что великий визирь был греком, а теперь понял, что и этот молодой человек, как и он, Баица, приведен девширмом на службу Османской империи. В тот момент Ибрагим-паша внушал архитектору необходимость выдвинуться по службе, используя собственные идеи.

Баица, подслушав их, порадовался своему знанию греческого языка, которым он так прилежно овладевал в монастыре. Теперь у него появится, по крайней мере, еще один собеседник, с которым они сумеют сойтись во многих взглядах.

Именно когда он только подумал об этом, великий визирь заметил его нескрываемый интерес к разговору. Паша, похоже, прекрасно знал, кто таков Баица, потому что обратился к нему по-гречески, предложив познакомить его со своим собеседником.

– Это Синан, – представил молодого человека визирь. – Его готовят на должность старшего офицера, но его больше интересует архитектура. При необходимости его легче отыскать среди строителей, чем в рядах воинов. Он служит в личной охране султана; повелитель запомнил его и время от времени требует к себе, и тогда нам с начальником охраны Лютфи-пашой нередко приходится оправдываться из-за его отсутствия. Хотя, положа руку на сердце, нашему султану показалось, что больше пользы принесут идеи в его голове, чем сабля в его руке.

Баицу удивило такое дружелюбное обращение великого визиря к бывшему аджеми-оглану[17]. Но Ибрагим-паша объяснил и это:

– С первых дней 1511 года, когда Синана неполных девятнадцати лет привели из Анатолийской провинции Кейсарии в сердце империи, его определили к моему двору. В этом вы схожи: и тебя в таком же возрасте привели из Боснии, правда, несколько позже. Оба вы из семей православных христиан, а ты, Мехмед, едва не стал монахом. Синан показал себя храбрым и отличным бойцом еще пять лет тому назад во время завоевания Белграда, но он продемонстрировал и другие способности, которые могут принести империи намного больше пользы: Синан увлекается строительством, так что ему позволили изучить и это занятие. Вот идеальная возможность для изучения связи между разрушением и созиданием.

Услышав последние слова, Баица посмотрел на визиря с недоумением и недоверием, и тогда паша, самодовольно улыбаясь, объяснил ему:

– Вижу, ты не понимаешь, как можно учиться строительству во время войны, которая несет прежде всего разрушение?! А задумывался ли ты над тем, чем должно заняться войско до и после разрушения?

И в самом деле. Прежде это как-то не приходило Баице в голову.

– Так вот, мимары до наступления идут впереди войска и строят дороги, мосты, насыпи, валы. После боя может случиться так, что многое из построенного будет разрушено, и им придется чинить поврежденное. Наверняка придется воссоздавать и то, что будет разрушено нами при захвате городов и крепостей. Часто после штурма мало чего остается, а то и совсем ничего, и все это или хотя бы часть надо привести в порядок, чтобы в тех укреплениях, когда мы двинемся вперед, можно было оставить наши гарнизоны. Эти укрепления мы продолжим защищать. Правда, мимарам лучше работается в мирное время: тогда они могут воздвигать мечети, караван-сараи, безистаны, колодцы, минареты, больницы, медресе. Кроме того, и в мирное, и в военное время они могут строить гробницы.

Ибрагим-паша спохватился, что слишком увлекся разговором, и оставил молодых людей беседовать наедине.

С тех пор как Синан и Мехмед познакомились, они практически не расставались. Конечно, если позволяли обстоятельства. А они, по крайней мере сейчас, складывались для них удачно.

Глава Ё

На следующую встречу Памук явился вооруженным, как и я, хрониками, путевыми записками, заметками, обычными маргиналиями немецких, французских, венецианских, дубровницких, венгерских, сербских, польских, турецких путешественников, чиновников, авантюристов, посланников, шпионов, образованных рабов, торговцев – короче, всех тех, кто счел необходимым оставить свое мнение по поводу событий в Османской империи или же просто рассказ об этих самых событиях.

Мы были смешны сами себе: не хватало еще, чтобы мы, совсем как дети, которые обмениваются портретами любимых футболистов, начали хвалиться тем, у кого из нас этого добра больше… Дети делают это со словами «а посмотри это…», «а ты на это посмотри…». Но мы, достаточно взрослые люди, договорились, что будем использовать цитаты или сведения «в духе крайней необходимости и с наилучшими намерениями».

Памук первым стал излагать свое мнение о Соколлу:

– Султан Селим в решительный момент уяснил два важных факта, касающихся великого визиря, причем в следующей очередности. Во-первых, Мехмед-паша продемонстрировал исключительно высокий моральный уровень, чем превзошел окружение, ни разу не напомнив о своих предупреждениях не вступать в войну, и не злоупотребил возможностью подтолкнуть обиженного и легко поддающегося влиянию султана к желанию подвергнуть противников паши опале.

Я встрял:

– Не зря же его прозвали Высоким[18].

– Да, не зря. Знаешь, первыми при дворе на него обратили внимание женщины. Все они говорили о том, как он держит себя; вроде они прежде не встречали, чтобы мужчины так гордо разворачивали плечи, – продолжил Памук.

– Все счастье в том, что он был красавцем и, как говаривали в то время, видным, – попытался я развить эту тему. Но Памук продолжил свою мысль:

– Во-вторых, не допуская разночтения, визирь постоянно демонстрировал твердость, неколебимость и убежденность в том, что действовать надо немедленно. Султан не мог пожелать большего блага для империи в столь опасном состоянии собственного и всеобщего малодушия. Намерением немедленно построить новый флот паша вовсе не желал сказать, что надо как можно скорее ввязаться в новую войну, он подчеркивал только то, что неприятель задумается. Кроме всего прочего, это означало: Османская империя не склонила голову!

Я припас комментарий:

– Был в этом и элемент везения. Европейцы, несмотря на то что были опьянены неожиданной победой, вернули корабли в родные гавани, рассчитывая завершить дело в следующем году. Правда, следует признать, что уже приближалась зима и дальнейшее ведение войны на море становилось все более проблематичным.

– Да, ты прав. Возможно, предвидя такое развитие событий или зная о нем, Мехмед-паша именно поэтому и принялся настаивать на укреплении флота. Довольно скоро стало ясно, что противники не двинутся на столицу, однако великий визирь поспешил воплотить свою идею в жизнь: надо было всем – и своим и чужим – показать, как великая сила быстро возвращается в центр мироздания. И в самом деле история знает: благодаря стараниям великого визиря и исключительной организации дела османский флот был восстановлен всего за несколько месяцев! Мехмед-паша первым делом создал несколько верфей, на которых построили флотилию из ста пятидесяти новых кораблей! И все это – с конца 1571-го до начала 1572 года. Мало того, когда султан пожелал особо и лично выделить его, Соколович сказал, что верить надо не в него, а в силу империи. Какой султан отказался бы иметь рядом с собой такого человека? По правде говоря, долю внутренней убежденности (которую он не слишком охотно проявлял внешне и перед людьми) великий визирь по праву относил к схожему опыту четвертьвековой давности, когда он, будучи верховным командующим османского флота, вновь создал его, построив сотни новых кораблей. Это дело ему тогда нравилось больше, чем морские баталии. Поэтому непосредственное руководство сражениями на море он доверял более опытным мореплавателям. Он и тогда создавал новые, как тогда говорили, арсеналы для строительства кораблей, сведя их в один ужасающе мощный центр судостроения. Тем самым он завершил коренную реформу военно-морского флота и подготовил планы новых завоевательных походов на просторах Индийского океана, в Северной Африке и у европейских берегов Средиземноморья. Благодаря знаниям, дипломатическому искусству, любви к порядку, дисциплине и иерархии, а также реальности взглядов он подготовил капитанам почву для претворения своих планов. К новому возрождению флота после поражения Мехмед-паша подключил всю страну: все слои общества и все стратегические учреждения обязаны были откликаться на его приказы. Может быть, и не было особой нужды привлекать их все, но большой шум, намеренно устроенный великим визирем, должен был вновь мотивировать деморализованные массы внутри страны, а также напомнить всем за ее пределами, что Турецкой империи следует опасаться и в дальнейшем. Визирь знал, что делает. Сразу после поражения его посетил венецианский дипломат Марк Антонио Барбаро, который, несмотря на войну, не покинул османскую столицу, чтобы хоть каким-то образом узнать о дальнейших намерениях империи. Мехмед-паша, будучи искусным политиком, принял его дружески, но и не без цинизма: «Ты пришел посмотреть, не исчезло ли наше мужество после поражения?» И тут же поразил его сравнением: «Существует огромная разница между вашим и нашим поражением. Отобрав у вас Кипрское королевство, мы отрубили у вас руку; разгромив наш флот, вы нам сожгли бороду. Отрубленная рука никогда больше не вырастет, а сгоревшая борода отрастет еще гуще». И он был прав.

– Но таким великий визирь был и со своими, – ответил я Памуку, когда он рассказал мне это. – Когда вновь назначенный капудан-паша, который непосредственно помогал ему в восстановлении флота и не в меньшей степени был заинтересован в создании сильной армады, будучи при этом неплохим специалистом, усомнился в осуществимости планов визиря и выполнении его приказов, хронист изобразил заключительную, важнейшую часть их разговора так:

«Килидж Али: “Корабли построить легко, но за такое короткое время невозможно произвести столько якорей, канатов и других материалов”.

Мехмед-паша: “Мощь и богатство Высокой порты таковы, что, если понадобится, можно якоря изготовить из серебра, канаты – из шелковых нитей, а паруса – из атласа и бархата. Требуй от меня все, чего тебе не хватает, для любого корабля, и ты получишь”».

После этих слов, рассказывает хронист, адмирал «пал на колени пред визирем, вытянув руки, опустил на землю чело и ладони и произнес: “Я знал, что ты единственный, кто может создать новый флот”».

Мы с Памуком сообща пришли к выводу, что это – прекрасный образец нравоучительной притчи. Обе стороны конфликта позволили тщете овладеть собою: турки до, а европейцы – после битвы. И обе стороны, каждая по-своему, заплатили за эту слабость историческими последствиями. И как бы они поспешно и ловко ни смягчали их, ни приуменьшали и ни скрывали, даже задним числом заслужили за проявленное умение похвалу, им все равно пришлось заплатить за это немалую цену.

Глава VII

Чем дальше продвигалась османская армия, тем более справедливыми оказывались слова великого визиря. Воинские обязанности не столь серьезного, казалось бы, отряда сопровождения оказались не только очень важными, но просто необходимыми – без него армия вообще не могла бы продвигаться. Нередко приходилось преодолевать болотистую местность и форсировать реки, укреплять насыпи, старые стены, выкапывать или засыпать рвы… Без разных придумок и находчивости воинов этого отряда невозможно было ни преодолевать серьезные препятствия, ни разрушать крепостные стены. В распоряжении отряда были самые разнообразные инструменты и приспособления, лестницы, платформы, орудия с каменными и металлическими ядрами и зажигательными устройствами, повозки со стенобитными «баранами» и множество других орудий, о которых Баица не только не слышал, но даже и предположить не мог, что они существуют. Но, помимо всего прочего, оказалось, что воины этого отряда оказались исключительно отважными, потому что они зачастую шли впереди основных сил, а иногда и прикрывали их при отступлении. Они не были предоставлены сами себе, их, конечно же, защищали другие подразделения, но эти «мыслители» со всем жаром и отвагой сражались с неприятелем.

Новый знакомый Баицы Синан жадно впитывал знания других ученых и ремесленников, выдавал идеи и советы, при первой же возможности применял их на практике и в то же время не упускал возможности ввязаться в бой, но только для того, чтобы защитить сотоварищей или сохранить орудия, а не просто броситься в атаку на врага. Когда требовали обстоятельства, он думал и действовал необыкновенно быстро, но в часы отдыха и во время разговоров с Мехмедом был рассудителен и спокоен. Тот расспрашивал его о Белграде, в котором Синан побывал пять лет тому назад, о его планах, родном городе, семье и ее корнях… Ему нравилась уверенность Синана, которой не было у него самого (и не только потому, что тот был младше). Синан по-своему объяснял собственную уверенность. Он жил в селе, все обитатели которого были православными греками, но его окружали анатолийские поселения османов. То, что он родился на османской территории, не спасло его от судьбы, которая постигла Баицу, уведенного из захваченной страны. Он был османом хотя бы уже потому, что жил внутри империи, но его увели из дома точно так, как уводили неверных.

Решающей была кровь, а не территория.

Поначалу Синан, оценивая молодого Мехмеда, тоже счел важным мерилом кровь и бывшую веру, но вскоре передумал: конечно, эти факторы влияли на возможное возникновение тесной дружбы, но не они были решающими. Синану более всего понравился открытый характер Баицы, проявлявшийся в их отношениях. Разумеется, в военном бедламе юноша тянулся к человеку, который уже приобрел опыт не только в боях, страхе и печали, но и в вопросах неотчетливого происхождения тела и духа. Совершенно естественно, что Баица – неуверенный и взбудораженный молодой человек – стремился сблизиться с ним. Синан опять-таки прекрасно понимал, что неуверенность Мехмеда вызвана непрерывным гвалтом, характерным для всякого военного похода, и что она не является особенностью его характера. Впрочем, военные действия и состояли в основном из звуков: из ружейных выстрелов, грохота пушек, чавканья металла, вонзающегося в плоть, стонов, криков, призывов, предсмертных воплей, топота копыт, рокота барабанов, завываний флейт и труб, песен, громких команд начальников и тихой одинокой мольбы к Всевышнему… С ними смешивались естественные звуки природы: непрестанный дождь или раскатистый гром, потрескивание бивачного костра и шум страшных пожаров, журчание ручьев, обрушение мостов в бурные реки и удары морских волн по беспомощным кораблям… Поражения делали эти звуки пыткой, а победы превращали их в ласкающие ухо мелодии.

Общаясь с Синаном, Баица стал легче переносить тяготы военного похода. Он все чаще встречался с людьми, которые уже пережили все то, что сейчас выпало на его долю, и сумели преодолеть все трудности, благодаря тому что строго выполняли свои обязанности, и теперь были совершенно спокойны и уверены в себе. На подходе к Осиеку он повидал сотни, если не тысячи черахоров и мартолосов, которые на него подействовали успокаивающе. Черахоры действовали абсолютно надежно, хотя и состояли из населения пограничных провинций Османской империи. Все они были христианами, в основном мастеровыми самого разного рода: каменщики, плотники, кузнецы. Последние были самыми важными и нужными. Все прочие составляли тыл. А все вместе они обслуживали армию. Кроме них, этим занимались и жители окрестных сел, а также, если это было необходимо, и сами османские воины. Бо́льшая часть самых разнообразных работ приходилась на строительство и восстановление крепостей, мостов и дорог, а также на вырубку лесов, осушение болот, рытье рвов и перевозку военных припасов. Черахорам за работы платили, а также освобождали их от некоторых налогов, несмотря на то что их привлекали в приказном порядке, почти насильно. Баице весьма странно было время от времени слышать сербский язык, на котором они говорили открыто, не таясь.

Порадовало его и знакомство с несколькими воинскими начальниками. Среди них оказались и те, кто сохранил сербское имя, веру и все относящееся к ней, но были и такие, которым, как и ему, пришлось принять ислам.

Одним из предводителей мартолосов, христианских отрядов, которые в основном составляли гарнизоны в захваченных стратегически важных местах – в укреплениях и на мостах, в ущельях и на важных перекрестках, – был командир лодочников Петар Овчаревич. Он произвел на Баицу очень сильное впечатление своим поведением, отвагой и надежностью. Баица знал о том, каков Овчаревич был во время обороны Белграда в 1521 году, о его отступлении, когда уже не было никакой надежды на спасение, знал и о том, что Овчаревич получил лично от султана приглашение вновь собрать распущенный отряд лодочников и, возглавив его, встать на службу к Сулейману. Султан задолго до участия Овчаревича в новом походе на Белград оказал сербу исключительное уважение, предложив ему вместе с его лодочниками переселиться в Белград, и даже назвал квартал, в котором они поселились, в его честь – Овчар-оглу махалля. Овчаревич без обиняков объяснил Баице и присутствовавшему при разговоре Синану, что он своей вины не чувствует: его наняли в обмен на деньги и привилегии, при этом он остался сербом по происхождению, вере и имени, а участвовал он, как сам сказал, «в сбережении временно осажденного Белграда, который всегда будет сербским». Это смелое высказывание Баица тоже воспринял как героизм лодочника: султан и великий визирь, возможно, и посмеялись бы над его дерзостью, но не стали бы оспаривать его право думать именно так. Превыше всего они ценили его ежедневный героизм, который для них был важнее его дерзости. Все-таки Овчаревичу подчинялись тысячи сербов, состоявших на службе у Османской империи – пусть и временно, из хитрости или из каких-то иных соображений. Это был человек, который держал данное слово. Поэтому ему и позволяли многое.

Баица познакомился и с сыновьями знаменитого Яхъяпаши из семейства Яхъяпашича: Бали-бегом, Ахмед-бегом и Гази Мехмед-пашой. Все трое были известны как суровые воины, впрочем, как и их предки. Как и Овчаревич, они не делали проблем из своего происхождения, но, перейдя в новую веру, полностью отказались от прежней. Поэтому Баице не о чем было с ними долго беседовать. Это были неистовые завоеватели, слепо подчиняющиеся приказам своих хозяев, безумной храбростью и жестокостью пугавшие противника и завоевывавшие новые территории. Они побеждали, наслаждаясь боями. И были очень опасны.

Несмотря на то что все эти люди происхождением отличались друг от друга, подходом к собственной или чужой жизни, взглядами на правду, совесть или на что-либо иное, они делали одно общее дело – служили росту Османской империи! Это обстоятельство стирало все различия. Все было подчинено Единственному!

Это Единственное (империя) демонстрировало исключительную мощь, которая уже сама по себе парализовала противников. Еще не побежденный неприятель серьезно побаивался, а уже покоренный мир считал свое угнетенное положение вечным и неизменным. Казалось, что так было всегда и пребудет во веки вечные. Невозможно было представить себе силу, которая могла бы противостоять такой силище. Все видели только две возможности: смириться и раствориться в таком совершенном мире или воспротивиться ему мыслями, волей и внутренней силой. Но второй путь не мог принести освобождения; напротив, он притуплял смысл существования, потому что не в силах был предложить даже малейшую возможность перемен, а только усугублял подавленность и безволие. Тяжко было найти выход из такого положения целым народам, не говоря уж о потерпевшем поражение воине.