Помоги проекту - поделись книгой:
Их чувства уже были куплены, причем им ничего еще не предложили взамен.
Их разместили в солдатских бараках, рядом с помещениями, принадлежащими охране султана. Им выделили несколько сторожей – служителей, которые говорили по-сербски, но которые обращались к ним на родном языке только если того требовала служба; им не разрешали обращаться к кому-либо с частными разговорами, а тем более объяснять что бы то ни было. Каждый из будущих воспитанников обязан был понимать то, что был в состоянии уразуметь сам.
В регистрационные книги, наряду с данными, полученными в Боснии и Сербии, занесли их новые турецкие имена. Бая Соколович стал Мехмедом Соколлу. Им приказали отныне обращаться друг к другу только по новым именам. Они сразу принялись за изучение турецкого языка. Оно основывалось на постепенном знакомстве с его основами, но также на усвоении понятий, которые они должны были сразу выучить наизусть, даже если они не понимали их. При этом им говорили, что необходимые разъяснения они получат позже, когда примутся штудировать Коран. Языком они занимались днями напролет, прерываясь лишь на физические упражнения и прием скудной пищи. Засыпая, Бая продолжал называть себя Баицей, однако недолго: измученный, как и все, он практически мгновенно проваливался в сон.
Первые месяцы пролетели молниеносно. Как только они овладели новым языком в достаточной степени, позволяющей объясняться без труда (они были обязаны перед учителями и надзирателями, а также между собой общаться только на нем), они тут же принялись ускоренно читать и писать. И тут начался ранее не очень заметный отбор: тех, кто показал лучшие результаты, направили изучать различные науки, требуя быстрого, глубокого и широкого усвоения предметов. При этом незамедлительно экзаменовали их в том, что воспитанники успели выучить. Тех, кто не удовлетворял предъявленным требованиям, начинали готовить к службе на более низких должностях, их включили в ряды учеников, к которым предъявляли заниженные требования. Однако всем, независимо от проявленных талантов, стало ясно, что этапы обучения преследовали единую общую цель – они должны служить одному-единственному хозяину. В рамках этой цели им были предопределены различные должности, но прежде всего требовались покорность и слепая верность.
Ритуальной, скромной и весьма простой церемонией едренский имам принял их в исламскую веру. Было произведено и обрезание. Так параллельно с полной и разнообразной военной подготовкой они смогли вкусить и от религиозного знания. Вскоре объем и продолжительность воинского обучения сравнялись со временем, проведенным на уроках исламской веры, в изучении священного Корана и в общих молитвах. Баица чувствовал, что из него создают некоего сверхчеловека, способного и готового на любые подвиги тела, ума и духа. Он не тратил силы на сопротивление; было ясно, что он не смог бы защититься от неминуемого, противопоставляя ему себя. Так у него, по крайней мере, было утешение (или призрачная надежда), что он сам участвует в принятии решения о согласии с судьбой.
Насильственно или добровольно?
Это было вроде того, как если бы он размышлял на османском, а мечтал на сербском. Переводя таким образом самого себя с одного языка на другой и наоборот, он полагал, что тем самым готовит свою сущность к судьбе вечного стража границы между явью и сном. Удержание равновесия на такой острой грани стало со временем напоминать находчивость ярмарочного канатоходца. И чем выше, тем сильнее возрастала опасность падения и его последствий, но в то же время можно было добиться и успеха. Разве не именно эти противоположности создавали картину его нынешней, равно как и будущей жизни? Выбор был скудным: он мог либо отдаться несущей его стремнине, либо попытаться выбраться из нее. Но как? И, главное, зачем? К чему? Отказ не вернул бы его домой. Просто он оказался бы в самых страшных условиях жизни обычного раба, с ничтожнейшими шансами хоть на какие-то перемены, не говоря уж об улучшении собственного положения и об успехе. Непротивление судьбе обеспечивало хоть какую-то возможность когда-нибудь в будущем, может быть, хотя бы и частично самому принять на себя ответственность за свою же собственную жизнь.
Время войн, которые шли на территории моего бывшего отечества, завершилось, надеюсь, безвозвратно. Но остались последствия. Одно из них, простенькое только на первый взгляд, состоит из нового и упрямого явления, грубой замены литературы математикой. Объяснюсь. У людей, зависящих от денег, единственным мерилом ценности являются цифры. И именно из цифр составлены топ-листы всего сущего.
Так и в издательской деятельности, и в литературе появились разного рода цифры. Чаще всего они в окружении слов выглядели лишними. Кроме, пожалуй, чисел, указывающих на так называемый тираж или на количество отпечатанных экземпляров книги и на количество изданий данного произведения. Эти цифры существовали всегда, но они, несмотря на их важность в издательском деле, не были решающими, неприкосновенными или божественными. Они просто существовали как равноправная часть целого, состоящего из разнообразных элементов, в том числе и из цифр, которые образовывали книгу и ее жизнь.
Но цифры, которые появились позже, в переходный период, были лишними: например, цифра, означающая
А исчислениям нет ни конца ни края: сколько недель находится книга в топ-листе, сколько изданий выдержала в твердом переплете, в мягкой обложке, в новом переплете, в золотом переплете, вплоть до изготовления переплета на глазах у читателя. И потом, какое место она занимала на прошлой неделе, сколько недель, сколько голосов получила, сколько собрала голосов в Интернете – сколько было «посещений» сайта с голосованием.
Есть и утаенные цифры в пяти так называемых договорах, которые никогда не станут достоянием общественности: даты, к которым писатель обязан предоставить рукопись, сколько страниц может или должна она иметь (ни больше ни меньше), проценты возможного гонорара во всех предполагаемых обстоятельствах.
Неисполнение обязательных пунктов таких договоров также состоит из цифр: от штрафных очков до процентов вычетов. Эта математика сильнее смерти! Счет действует и через семьдесят лет после смерти писателя: все продолжает обсчитываться, складываться, вычитаться, умножаться и делиться. Счастье, что книги переживают своих авторов, но и счет не сдается: он и на том свете сопровождает писателя и не позволяет ему отказаться от своих прав. Этот отрезок времени
Полемика
Но, может быть, все это не было бы таким трагичным, если бы не вызвало изменений некоторых особенностей и черт характера. В комбинации с вопросами нации, национальной принадлежности, языковой комбинаторики, зависимости и независимости и тому подобным интеллигент столкнулся с проблемой национального самосознания. А когда это до него дошло, началось обрушение и созидание, созидание и обрушение. Национального самосознания. И всего прочего.
Боевые искусства могли быть всего лишь маскировкой многого другого из того, чему их подвергали: в простой на первый взгляд и весьма суровой школе физических единоборств они постигали многие тайны духа. Например, чтобы воспринять отвагу как личную особенность, следовало сначала изучить трусость; и только преодолев ее собственной волей, можно было приступить к изучению того, как следует победить ее. И только тогда это новое состояние можно было назвать личной особенностью.
Обобщенно говоря, переломным моментом всего обучения было установление связи между духом и телом. Осознав однажды эту связь, Баица стал намного легче и быстрее усваивать истинные ценности. Это была цепная реакция. Из отношений между трусостью и отвагой проистекала и связь подчинения и командования. Страх отступал перед вызовом, но… После этого учителя еще выше поднимали планку психологического барьера, который следовало преодолеть: они учили, что и страх можно превратить в отвагу. Причем более сильную и неодолимую, чем обыкновенная! И включались в эти процессы, собственным примером доказывая справедливость такого учения.
С помощью такой методики правильнее понималась цель: его следовало превратить не в сверхчеловека (как он полагал поначалу) путем прививки чего-то внешнего, но как можно лучше воспитать в себе то, что уже было заложено в нем, и лучше употребить в деле. Концентрированнее и самоотверженнее. Его словно хотели превратить в цельную личность.
Правда, все сказанное выше относилось только к Баице и еще нескольким молодым людям из группы. Никто не говорил, что они предназначены для особых дел; просто на некоторых занятиях отсутствовали другие юноши. Но в результате такого выделения и долгого времени, проведенного вместе, и, возможно, из-за сильного чувства уверенности в обществе друзей между некоторыми из них стала развиваться странная, может быть, даже спасительная дружба; правда, тайная, потому что они не смели открыто ее демонстрировать. Вплоть до последнего мгновения.
Несмотря на многолетнее пребывание в едренском сарае, Баица так и не удосужился увидеть своего господина. Султан был занят другими делами в других помещениях. И даже когда он приезжал в Эдирне, то вообще не видел их, потому что всех юношей, стоило только султану приблизиться к сараю, запирали в классных комнатах и строго их контролировали, чтобы во время пребывания монарха никто не увидал их вне помещений. Но им говорили, что султану ежедневно докладывают об успехах будущих хранителей империи и что он постоянно и очень серьезно интересовался их будущим. Доказательством тому в один прекрасный день послужил внезапный приезд его посланника, Дели Хусрев-паши. Это было лицо, на которое они могли взглянуть.
Для этого гостя и одновременно хозяина был устроен открытый показ искусности и знаний юных учеников империи, облаченных по полной форме в парадные одежды и с соблюдением соответствующего церемониала. Они поразили его знанием персидского и арабского языков, истории, числом заученных и продекламированных сур из божественного откровения Мухаммеда.
После всего этого паша произнес перед строем речь. Завершив ее, он распустил прочих учеников, а десять особо отличившихся пригласил во внутренний двор сарая, объявив, что они добились права увидеть некоторые из покоев султана. Когда они вошли в зал, который всем своим тщательным убранством и украшениями свидетельствовал о его важности, паша сказал им:
– Когда наш правитель собирает в Эдирне визирей, именно здесь заседает имперский диван, принимая решения по важнейшим государственным вопросам. А там, наверху, в этой самой стене, почти под самым потолком, вы видите небольшое зарешеченное окошко, за шторой которого сидит султан и слушает, как советуются его визири.
– Как Аллах сверху смотрит на всех нас, – вылетело у Баицы. Большинство товарищей посмотрели на него с удивлением; кто-то с подозрением, а кто-то – с одобрением.
А потом последовало несколько настоящих сюрпризов. Дели Хусрев-паша сначала отпустил своих сопровождающих и сторожей, и как только те покинули пределы двора, заговорил по-сербски!
– Вы показали себя хорошими учениками империи. Когда я передам свое мнение нашему властителю, это будет означать, что вскоре на основании докладов ваших учителей и надзирателей о каждом из вас в отдельности вас определят в разные стороны света на разные должности.
Он выдержал паузу.
Потом подошел к одному из друзей Баицы, которого теперь звали Мустафой, неожиданно обнял его и тихо произнес:
– Брат.
Юноша смутился, не понимая, что происходит; ему показалось, что он не расслышал. Тогда паша продолжил что-то шептать ему на ухо, а потом и Баицу обнял за плечи и ему шепнул на ухо:
– И тебе он брат, но мне – родной.
После чего опять обратился ко всем:
– Вы поняли, что я – из вашего рода. Меня, как и вас, привели сюда из Герцеговины двадцать лет тому назад. Я из рода Соколовичей, и кое-кого из вас привести сюда приказал именно я. Своего младшего брата я увидел впервые в жизни. Разве это не чудесно и не безумно?
Мустафа смотрел на него, широко распахнув глаза и раскрыв рот. И Баица глядел на него с не меньшим трепетом. Здесь, из этих уст, после столь долгого времени услышать свою не совсем еще забытую, но практически запрещенную фамилию!
Они поняли: выступление паши преследовало цель ободрить их, не позволить отказаться от предоставленной возможности выучиться как можно лучше и, когда придет время, использовать знания в своих целях – какими бы они ни были и когда бы они ни возникли. Он продемонстрировал меру откровенности, растрогался в их присутствии, обуреваемый воспоминаниями. Он хотел быть понятым, но старался быть не слишком откровенным. Ему не пришлось произносить то, что они поняли и без него: они, если смогут, должны использовать любую возможность, чтобы поддерживать и помогать друг другу. Не забывать, откуда они родом, но и не упускать того, что им представлено. Если уж им суждено иметь одно прошлое, но другое будущее, пусть сотворят из этого нечто такое, чем они явно или тайно будут отличаться от всех прочих. Только так они сохранят мир в себе. Потому что, подчеркнул он, если они не будут осознавать свою двойственность, то не смогут вынести ни одного искушения.
– Тот, кто сможет возвыситься над своей двойственностью, превратит несчастье в преимущество. Не иметь ни одного из родителей – настоящая трагедия. Иметь обоих – великое счастье, о котором надо вспоминать ежедневно. Может, вам сейчас кажется, что у вас нет родителей, но вскоре вы увидите, что оба они у вас есть.
Паша помог Баице осмыслить свою первую юношескую мудрость: если от чего-то невозможно уклониться, то следует идти навстречу этому.
Одно совсем странное следствие посещения Дели Хусрев-паши проявилось незаметно и абсолютно открыто: после его отъезда десять отобранных ребят стали между собой разговаривать по-сербски, уважая собственное неписаное правило пользоваться им только после учебы, но не скрываясь ни от кого. И – о чудо! Никто им в этом не воспрепятствовал, да и не стал запрещать впредь! А с чего бы это? Понятно, что неминуемо придет время, они и сами знали это, когда они разъедутся и никто из них более не будет говорить по-сербски, даже сам с собой. Так что это пока никому не повредит.
Ужасно не люблю всяческие определения (вы только припомните, как часто это слово употреблялось в школьные времена). Но во время разработки темы перехода литературы в счет (опять-таки школьное словечко, уводившее малых детей в высшие сферы операций с цифрами) у меня возникло непреодолимое желание дать определение деньгам. И вот к чему я пришел: деньги – ценность, выраженная в цифрах! Похоже, чтобы прийти к такому выводу, большого ума не требуется. Разве нельзя то же самое сказать, к примеру, о протяженности жизни: годы – ценность, выраженная в цифрах. Ха! Верно, как и многое другое, что может быть выражено точно таким же определением. Но смысл-то не в этом. Если верно, что эту «мудрость» можно применить ко многим другим понятиям и явлениям, то это еще не значит, что изначальное определение не точно и что существование других определений делает его ничтожным.
Что я хочу сказать этим? Да то, что ценность вовсе не обязательно бывает равной качеству. Следовательно, нельзя признать равнозначными суждения «деньги – ценность, выраженная в цифрах» и «деньги – качество, выраженное в цифрах». Тут мы подходим к так называемому выводу: представьте, что известные писатели поддались и уравняли систему ценностей, выраженную в цифрах (скажем, место своей книги в топ-листе), с качеством этой книги. И вы не знаете, кого в первую очередь винить в этом: тщеславного писателя или создателей этой чудовищной выдумки – списка хитов.
Такие явления не беспокоили бы, если бы такими и оставались на этом уровне. Тем не менее, став поначалу модой и тенденцией, они постепенно превратились в настоящую программу, грозя стать правилом и закономерностью. Потому им и нельзя приписывать случайность, несерьезность и временный характер.
Недавно я присутствовал на публичной лекции одной популярной писательницы в защиту цифр. Стремясь доказать, что ее первая позиция в списке самых читаемых книг в любом случае неприкосновенна и не зависит от популярности, что, впрочем, никто и не собирался оспаривать, она сравнила себя с умнейшими, наилучшими и самыми уважаемыми писателями века! Естественно, в этом автоисследовании она не искала и, понятно, не нашла критериев типа, скажем, позиций, которые книги этих заслуженных писателей занимали в тогдашних или исторических топ-листах. Она и не могла их найти, потому как в то время подобных листов и в помине не было, поскольку они никому не были нужны. Писатели занимали те позиции, которые они заслужили, и никто их не нумеровал. Так что моя мысль понятна. Госпожа писатель была оскорблена, поскольку накануне кто-то открыто усомнился в ее желании доказать, что первая позиция и есть факт признания автора лучшим. Ее увлекла другая, более приятная формула, утверждающая, что первая позиция соответствует высшему месту в литературной иерархии.
И чтобы не возникало никаких сомнений: первая позиция действительно может быть лучшим местом, но это вовсе не означает, что это и есть высшая оценка творчества автора.
Через несколько месяцев после шпионского, как оказалось, визита паши проявилось самое важное и самое значительное его последствие. Это был приезд самого Его Величества. Но теперь он посетил не только свой сарай, но и аджеми-огланов. Точнее было бы сказать, что на этот раз им позволили предстать перед великим султаном. Его великодушие выразилось в терпении, с которым он одарил взглядом толпу. Взмахом руки он дал понять, что все свободны, после чего сел на диван и подождал, пока ему не представят десять избранных, каждого по отдельности. Это и сделали в полном соответствии с их заслугами учитель-ага и Дели Хусрев-паша, как человек из свиты властелина, пользующийся особым доверием.
Паша с непререкаемой уверенностью докладывал отдельно о каждом юноше: откуда приведен, из какого именно семейства родом, какие и к чему именно во время учебы продемонстрировал способности и где, по его мнению, следовало ему продолжить обучение и службу. Так, стоя перед султаном, Баица узнал, что судьба определила ему быть связанным с верховным правителем: царский сарай в Истанбуле!
На кратчайшее мгновение ему удалось перехватить взгляд султана, направленный на него, и он – окаменел! Он разглядел в нем странную смесь равнодушия и интереса, но прежде всего – ледяной холод, свидетельствующий о силе и широте принимаемых решений: от судеб мелких личностей до перекраивания будущего целых племен или государств. Но тем не менее воин в нем не настолько задремал, чтобы не продемонстрировать интерес к этим образованным рабам, от которых, может быть, завтра будет зависеть его жизнь. Баице внушили, что всем уведенным детям в будущем на всех уровнях предназначения, от простого янычара до высших имперских чиновников, предстоит сыграть одинаково важную роль в жизни султана: в той или иной мере, в зависимости от того, когда и насколько близко тот окажется рядом с ними, станет доверять им больше, чем любому другому воинскому формированию. От их верности, как личной, так и групповой, будет зависеть его жизнь. Но и их жизни тоже. Они станут его защитой от всех недругов: и от внешних, и от тех, что внутри империи. А он будет их щитом.
Об этом Баица размышлял днями напролет, когда все уже было закончено. Но превыше всех прочих важных выводов был один, весьма простой, но для него очень важный: его, Баицу, больше не скрывали от властелина! Так он узнал, что кое-что значит для них. Наверное, это было наградой за принятие чуждого. Взамен этого принятия ему дали понять, что в будущем его ожидают преференции, а не судьба раба, хотя от этого статуса не может освободиться никто, даже сам султан.
Сейчас ему, в сущности, предложили стать идеальным рабом.
Когда-нибудь цифры, примененные к литературе и книге, приобретут любопытные особенности и вызовут абсурдные последствия. На одной из недавно состоявшихся местных книжных ярмарок организатор с помощью средств массовой информации выстроил по ранжиру всех экспонентов. Чего только не было в той информации, но единственно в ней не было того, что же именно сделало их лучше или хуже других. Они были
Подошло время для того, чтобы процитировать самого себя словами, стоящими в начале этой книги (глава под названием «После начала») в абзаце, где я упоминаю эпитеты, которые по причине собственной грандиозности и силы стали неотъемлемой частью личных имен: сильный, великолепный, или же воспользоваться обычным определением качества – самый большой, самый важный, самый известный. А зачем? Да чтобы показать, что довольно часто история по сути своей является эстрадой[4], поскольку – вот вам и цитата: «История особенно обожает
Потому книга и остается маргинальным явлением, в то время как история готова включить в число своих незыблемых и постоянных памятников вечные ценности эстрадного ранжирования. Эстрада лукава, она использует слабость истории к любого рода победителям (даже к тем самым лживым, пустым, карикатурным), после чего легко проникает в ее сознание. Она делает истории комплименты, благодаря которым весьма ловко покупает историю.
Ныне процесс общественных и экономических преобразований в некоторых европейских государствах продемонстрировал опасное сходство между политикой (как будущего истории) и эстрадным исполнительским мастерством (как вечным сегодняшним). Это сходство, испытанное, продемонстрированное и доведенное до совершенного безобразия или безобразного совершенства – один черт, оказалось идеальным единством, направленным против книги. Боязнь доказательности вечного существования книги или, по крайней мере, ее естественного тяготения, зачастую весьма успешного, к длительному существованию укрепила этот примитивный, карикатурный, абсурдный, но одновременно и опасный симбиоз, превратив его в нерушимый брак по расчету. Вскоре были придуманы пустые, трескучие фразы, используемые в качестве инструмента для вмешательства, типа «популизм против элитизма». А поскольку все элитное предназначено для небольшого количества людей, то это противоречит демократии, которая, боже ж ты мой, предназначена если не для всех, то, по крайней мере, для огромного количества людей. Вот вам диалектика переходного процесса!
Факт существования во всемирном наследии книг, которые пришли в наше время из глубокого и не очень прошлого, причем совершенно точно известно, что они будут востребованы в ближайшем, а то и в далеком будущем, только обостряет противостояние.
Борьба между однодневным существованием и постоянством превратилась в борьбу голосящего против тихого (ставшего таким в результате домашнего воспитания, а не из боязни), голоса сокрытия против голоса открытости, оскорбления против уважения, войны против мира.
Кто одержит победу? Ну, конечно, победители. По крайней мере, мы этому научились.
После отъезда султана из Эдирне Баица вернулся к размышлениям о предыдущем визите Хусрев-паши. Откровенно говоря, его привлекло понятое задним числом стремление паши заранее проконтролировать все необходимое, подготовив тем самым успешную почву для приезда султана. Следовало устроить так, чтобы ничто не удивило властелина, не застало врасплох и не слишком разочаровало… Чтобы тот сам как бы предугадал каждую мелочь и пребывал в спокойствии и уверенности… Чтобы он убедился в том, что все находится под полным контролем. Баица понимал, что все это произошло благодаря чему-то вроде
Точно таким же образом можно было бы избежать нежелательных последствий предстоящих действий. Человек, умеющий предвидеть, может избежать ошибок, напрасной траты времени, а тем самым, если речь идет о государственных делах, и излишних потерь денег, человеческих жизней и территорий. Однако те же самые действия, если не разъяснять их людям, посвященным в его дела, могут рассматриваться и как пророчества.
Тот, кто знает,
То, что Баица назвал про себя шпионским визитом Дели Хусрев-паши, он смог теперь разделить на две части.
Первая была понятной, она демонстрировала умение властвовать над происходящим. Возможно, в ней отражалась мудрость, которая может разрешить все отношения между людьми, от простых контактов на базаре до взаимоотношений между правителями и целыми странами.
Вторая, возможно, была менее понятной, но в любом случае не публичной. Она открывала скорее недостатки, нежели преимущества, более промахи, но не успехи визита. Она искала ранимые места, чтобы использовать их, если в том возникнет необходимость. Как занесенная над головой жертвы сабля, которую можно в любое мгновение и по любому поводу мгновенно обрушить на нее. Она была бы вечной, как документ, написанный нестираемыми чернилами, спрятанный в невидимом месте, откуда его можно будет извлечь легко, быстро и в любое время.
Наверное, это и был путь к созданию всесильного человека и надменной империи.
Баица решил, что, как только это представится возможным, непременно «прошпионит» за самим собой. И явно и тайно.
И только намного позже, когда ему станут доступны тончайшие секретные знания о том, как править державой, Баица поймет, насколько верно он прочувствовал важность и связь этого, поначалу не понятого им шпионажа с таким на первый взгляд случайным совпадением событий и судеб отдельных людей и целых народов.
На что было бы похоже, если бы слова, выражения или синтагмы современного политического словаря использовались литературным языком? Вот одно из моих любимых слов:
Очень важно знать, что именно в качестве дополнительного инструментария, как поясняют европейские политические институты, используется параллельно с такими искусственными синтагмами. Чаще всего их сопровождает своеобразный шантаж: если исполните то и то, тогда получите это и это… И тогда ваш проект
Пример.
В одной из компетентнейших (французских) книг об Османской империи, в сборнике, составленном из текстов двух десятков признанных во всем мире специалистов, специализирующихся не только на отдельных периодах, но и на определенных темах в этой сфере, под руководством человека, обладающего несомненным авторитетом, просматривается, скажем, непрофессиональная или все же утонченно-идиотская манипуляция сведениями. И где именно? Вот – посмотрите! В разделе «Управление империей» с продолжением в главе «Рычаги власти»:
«Система отличалась исключительной этнической пестротой правящего класса империи. Из сорока семи великих визирей (во времена правления одиннадцати султанов.
Мой комментарий:
Здесь я прекращаю цитирование (и продолжу его с места остановки), чтобы подчеркнуть, о каких исключительно важных сведениях идет речь! Мало кто знаком с этой загадочной математической картинкой (на этот раз запущенной в историю и только потом – в литературу), которая сама по себе кажется невероятно странной: на протяжении веков сильнейшая империя, раскинувшаяся в Азии и на значительной территории Европы и Африки, с удовольствием и последовательно, упрямо вручала власть людям, которые
А потом начинается «переваривание»:
«Среди них было одиннадцать албанцев, шесть греков, один черкес, один армянин, один грузин и один итальянец, десять прочих были неизвестного происхождения».
Мой комментарий:
Хорошо, после долгого собирания сведений можно, а может, и должно проигнорировать сведения о сорока семи великих визирях. Но все-таки где же еще те самые одиннадцать? Какого они были происхождения, если их нет ни среди турок, ни среди
Далее, сразу в продолжение, в том же абзаце следует «оглупление»:
«Великий визирь Мехмед-паша Соколович, кул[5] султана, серб из Боснии, продемонстрировал верность своим корням, основав на родине религиозные общины, а также сделал возможным в 1557 году восстановление сербской патриархии в Печи».
Мой комментарий:
Вот, обнаружили мы еще одного несуществующего в предыдущем перечислении великого визиря! Теперь нам недостает всего лишь десяти! Не уверен, что авторы труда не знают, кто они такие. Или это только мы не знаем, принадлежит ли тот, которого мы только что обнаружили, к числу тех «десяти неизвестного происхождения» или к другому десятку, который отсутствует в вышеприведенном списке? Ну, я специально оставил в той цитате про Соколовича сведения о нем (которые привели авторы сборника, а не я), чтобы было видно, что авторы
Я, скажем, знаю как минимум еще одного из тех «несуществующих» визирей. Вы спросите: откуда, если авторы не упоминают их имен (кроме Мехмед-паши)? Да просто потому, что мне известно – он тоже был сербом по происхождению. Звали его Рустем-паша Опукович. Нужно ли подтвердить какими-либо сведениями это утверждение? Да? Пожалуйста. Родился в 1500 году в Боснии, в окрестностях Сараево. Занимал должность великого визиря
Если бы я был параноиком, националистом или сторонником так называемой теории заговора, то стал бы утверждать или, по крайней мере, допустил бы возможность, пусть и в шутку (хотя такие люди с такими вещами не шутят, да они и вообще никогда не шутят), что оставшиеся девять стертых великих визирей – все до единого сербы!
Вот домашнее задание для бездельников.
Конечно, все они могли быть любого этнического происхождения! Но, кажется, в этом случае труднее всего доказать, что они вообще существовали.
Похоже, математика в истории может быть такой же удачливой, как и в литературе!
А что нам поделать с одержимыми ложью?
Несмотря на весьма заметное единообразие в учении и поведении, Баица довольно отчетливо видел разницу в восприятии своими приятелями основ ислама. Сначала выделилась группа из числа тех, кто прибыл в Эдирне на несколько лет раньше. В ней оказался и Мустафа, брат Дели Хусрев-паши. Эти ребята следили, чтобы учителям и охранникам не бросалось в глаза их сопротивление исламу, и в то же время не скрывали этого от других учеников. Они говорили, что никак не могут отречься от Христовой веры, и особенно любили общаться с Баицей. Наверняка по той причине, что тот был единственным из них, кто до увода намеревался стать православным монахом, и, кроме того, в Едрене его привели непосредственно из монастыря.
Но их как-то настораживала его сдержанность, равно как и данные им советы. Видимо, они ожидали, что он не только непосредственно и открыто поддержит их, но, возможно, и возглавит их. Правда, они и сами не знали, в чем именно; может быть, в бунте. И опять-таки в каком именно бунте? Наверняка не в открытом, а в мысленном, потаенном. Но Баица упредил их, напомнив, что веру они в любом случае уже переменили: и словом, и телом, и одеждой, и пищей, и языком, и молитвами. Он поддержал их в праве и далее верить в то, во что пожелают, в том числе в Отца, Сына и Духа Святого, но только в глубине души. Это право и эту тайну, говорил он, никто и никогда не сможет отнять у них. Любое другое противление вере Аллаха, пусть оно будет выражено лишь частично, приведет лишь к насильственному прекращению их жизни. Им были предложены две крайности: жизнь с Аллахом или смерть без него – никакой иной возможности не существует. Выбрать можно только одну из предоставленных. Конечно, они могли бы продолжить вот так, наполовину открыто и наполовину тайно, противиться вере в пророка Мухаммеда, но тогда с каждым днем, напомнил он им, будет возрастать опасность предательства, и предателем стал бы в первую очередь кто-нибудь из их же рядов.
После долгих разговоров они смирились. Не согласились принять всей душой и сердцем чужую веру, но поняли, что, помимо этой личной тайны, им не остается ничего иного, если только не изберут путь, ведущий к смерти от своей или чужой руки – без разницы.
Было хорошо, что его слова они не восприняли как поражение, особенно когда он говорил им о вероятной… все-таки… возможной… двойственности в вере. Он сказал им, что никто не в состоянии стереть его память. Даже если он сам захочет это сделать, разве получится? Невозможно
Только тогда Баица понял, что из всей этой группы упрямцев только Мустафа, младший брат Хусрев-паши, был определен для продолжения образования и что ему единственному предназначено было служить в ближайшем окружении властелина. Позже он напомнил ему об этом, сообщив в разговоре с глазу на глаз, что у всех их пути вскоре разойдутся и что один он из всей этой группки бунтарей останется в одиночестве, а прочие же, если захотят, продолжат дружбу. А может, они и не захотят продолжить ее. Он посоветовал ему быть терпеливым и дождаться событий, которые непременно вскоре произойдут и принесут с собой перемены.
Также он напомнил ему, что они с ним одного рода.
Поделиться книгой: