Габриэль Гарсия Маркес: Хроника предсказанной смерти

Добыча и жертва любви – надменность. Жиль Висенте В тот день, когда его должны были убить, Сантьяго Назар поднялся в 5. 30 утра, чтобы дождаться парохода, на котором прибывал епископ. Во сне Сантьяго шёл через фиговую рощу под нежной моросью дождя, и на мгновение ощутил себя счастливым, но, проснувшись, почувствовал себя так, словно с ног до головы был забрызган птичьим помётом. "Ему вечно снились деревья", – сказала мне его мать, Пласида Линеро, восстанавливая 27 лет спустя подробности того злосчастного понедельника. "За неделю до этого ему приснилось, что он пролетает в одиночестве на самолёте из оловянной фольги между миндальными деревьями", – сказала мне она. Она имела славу умелой отгадчицы чужих снов, особенно если их успевали рассказать натощак, но не заметила никаких роковых предзнаменований ни в этих двух видениях своего сына, ни в других снах про деревья, которые он рассказывал ей по утрам в дни, предшествовавшие его смерти. Не разглядел предзнаменования и Сантьяго Назар. Спал он скверно и недолго, не раздевшись, проснулся с головной болью, с медным осадком на нёбе, который воспринял как естественное последствие свадебного гулянья, затянувшегося за полночь. Однако многие из тех, кого он встретил с той минуты, как вышел из дому в 6.05, до мгновения, когда его располосовали как свинью час спустя, вспоминали, что он был немного сонным, но в хорошем настроении и всем, между прочим, говорил, что день просто прекрасный. Никто не уверен, что он подразумевал именно погоду. Некоторые сходились в том, что утро было солнечным, с лёгким бризом, веявшим с моря сквозь банановые рощи, каким и следовало быть тёплому февральскому дню в те времена. Большинство соглашалось, что погода была мрачной, с облачным низким небом и воздухом полным густого запаха дремлющих, готовых пролиться вод; и что в момент, когда произошло несчастье, сеялся мелкий дождик, похожий на тот, что увидел Сантьяго Назар в лесу своего сна. Лично я отходил от последствий свадебного гулянья на апостольских коленах Марии-Алехандрины Сервантес и едва сумел проснуться от набатного звона колоколов, который принял за дань почтения епископу. Сантьяго Назар надел белые льняные штаны и рубаху (оба предмета не были накрахмалены), в точности такие же, как те, что надевал накануне на свадьбу. Подобное щёгольство было для Сантьяго редкостью. Если бы не приезд епископа, он надел бы костюм цвета хаки и сапоги для верховой езды, в каких обычно по понедельникам объезжал Эль Дивино Ростро – асьенду, которую он унаследовал от отца и которой распоряжался не то что бы бестолково, но без особой выгоды. За поясом у него был пистолет "Магнум", чьи сплющенные пули, как он сам говорил, могли разорвать на части коня. В сезон охоты на куропаток он брал свои излюбленные стрелковые принадлежности: в шкафу у него стояла винтовка калибра 30. 06Манлихер-Шонауэр, винтовка Нолланд-Магнум, двадцатидвухмиллиметровый двуствольный Хорнет с телескопическим прицелом и магазинный винчестер. Он всегда спал, как и его отец, держа под подушкой оружие, но в тот день, прежде чем выйти из дому оставил патроны в ящике тумбочки возле кровати. "Сантьяго никогда не оставлял оружие заряженным", – говорила мне его мать. Я это знал и знал также, что он хранил оружие в одном месте, а припасы прятал в другом, как можно дальше, чтобы никто даже случайно не мог поддаться искушению зарядить пистолет в доме. Это было мудрое обыкновение, введённое отцом Сантьяго со дня, когда служанка однажды, меняя постельное бельё, вытряхнула наволочку; пистолет, ударившись об пол, выстрелил, пуля прошила насквозь платяной шкаф, пробила стену гостиной, просвистела через столовую соседнего дома и превратила в гипсовую пыль ростовую фигуру святого в главном алтаре церкви на другой стороне площади. Сантьяго Назар, бывший тогда маленьким мальчиком, никогда не забывал урока, преподанного тем происшествием. Последнее, что помнила о нём мать, было то, как он быстро проскользнул через её спальню. Он разбудил её, пытаясь на ощупь найти аспирин в аптечке ванной комнаты. Она зажгла свет и увидела его стоящим на пороге со стаканом воды в руке, каким ей и было суждено запомнить его навсегда. Именно тогда Сантьяго Назар рассказал ей свой сон, но она не обратила особого внимания на деревья. "Все сны про птиц лишь предвещают доброе здоровье", – сказала она. Она смотрела на него из того же самого гамака, лёжа в той же позе, в которой застал её я, освещённую последними проблесками старческого сознания, когда вернулся в этот забытый городок, пытаясь сложить из множества мелких осколков разбитое зеркало памяти. Она едва различала предметы на ярком свету, на висках её были пергаментные компрессы от вечной головной боли, которую оставил ей сын, в последний раз пройдя через спальню. Лёжа на боку, она хваталась за верёвки в изголовье гамака, пытаясь приподняться; в полумраке комнаты стоял запах крестильни, поразивший меня ещё в то утро, когда свершилось преступление. Едва я появился в дверном проёме, она приняла меня за призрак Сантьяго Назара. "Там он и стоял, сказала она. Он был одет в белый лён, стиранный чистой водой, потому что у него была такая нежная кожа, что он не выносил крахмала". Она долго сидела в гамаке, пережёвывая зёрнышки имбиря, пока иллюзия, что сын вернулся, не погасла. "Он был главной моей опорой", – вздохнула она. Я вижу его в памяти Пласиды. Ему исполнился 21 год в последнюю неделю января, он был стройным и бледным, с арабским разрезом глаз и с кудрявыми как у отца волосами. Он был единственным ребёнком своих родителей, обвенчанных по соглашению семей, не знавших вместе ни мгновения счастья. Однако сам Сантьяго Назар казался счастливым, пока был жив отец, вплоть до его неожиданной смерти за три года до описываемых событий; и продолжал казаться таковым, всё время что оставался при вдовой матери – до понедельника, в который его убили. От неё Сантьяго унаследовал особую тонкость восприятия. От отца в раннем детстве научился обращаться с огнестрельным оружием, холить лошадей, школить ловчих птиц, и от отца же усвоил уменье быть храбрым и благоразумным. Отец и сын говорили между собой по-арабски; но не при Пласиде Линеро, чтобы она не чувствовала себя чужой. Их никогда не видели вооружёнными на улице, и только один раз – с охотничьими соколами, которых они принесли на благотворительный базар, желая покрасоваться. Смерть отца вынудила Сантьяго Назара бросить ученье после средней школы, чтобы управлять семейной гасиендой. Сам по себе Сантьяго был весёлым и незлобивым, с лёгким характером. В день, когда его должны были убить, мать подумала было, что Сантьяго перепутал день, увидав его одетым в белое. "Я напомнила ему, что нынче понедельник", – сказала она мне. Сантьяго объяснил, что оделся в воскресное на случай, если доведётся приложиться к епископскому перстню. Она не проявила особого интереса.

– Да он даже с парохода не сойдёт. Как всегда благословит и уплывёт, куда плыл. Он этот город ненавидит.

Сантьяго Назар знал, что это правда, но пышность церковных обрядов неотвратимо завораживала его. "Это как кино", – сказал мне он однажды. Его мать, напротив, совершенно не интересовалась приездом епископа и беспокоилась лишь, что сын может промокнуть под дождём, потому что сквозь сон ей послышались раскаты грома. Пласида посоветовала Сантьяго взять зонтик, но тот лишь махнул ей на прощание рукой и вышел из комнаты. Она видела его в последний раз.

Виктория Гусман, кухарка, была уверена, что дождя не было ни в тот день, ни за весь февраль. "Наоборот, – заметила она, когда я пришёл к ней, – припекать стало даже раньше чем, бывало, в августе". Она как раз разделывала на обед трёх кроликов, окружённая нетерпеливо повизгивающими собаками, когда в кухню вошёл Сантьяго Назар. "Он всегда вставал с похмельным видом", – вспоминала без особой приязни Виктория Гусман. Дивина Флор, её едва расцветшая дочь, подала Сантьяго Назару кружку крепкого кофе, сдобренного тростниковой водкой, чтобы поправить самочувствие после бурно проведённой ночи. Огромная кухня, наполненная звуками потрескивающего огня и квохтаньем сонных кур, сидевших на жёрдочках, казалась таинственным чертогом. Сантьяго Назар проглотил ещё один порошок аспирина, сел и принялся медленными глотками пить кофе, задумавшись, не отводя взгляда от двух женщин, потрошивших кроликов возле очага. Для своих лет Виктория Гусман прекрасно сохранилась. Её дочь, ещё по-детски диковатая, казалась, задыхалась от своего бурного роста. Когда девушка подошла забрать пустую чашку, Сантьяго Назар ухватил её запястье.

– Пора бы и объездить лошадку, – заметил он.

Виктория Гусман показала ему окровавленный нож.

– Отпусти-ка её, красавчик, – серьёзно приказала она. – Этого лакомого кусочка ты не получишь, покуда я жива.

Ибрагим Назар соблазнил её в ранней юности. Он любил её втайне несколько лет в стойлах гасиенды и привёз домой в качестве прислуги, когда влечение угасло. Дивина Флор, родившаяся уже от другого мужчины, считала себя предназначенной в наложницы Сантьяго Назару, и эта мысль волновала её прежде времени.

"Не родился ещё мужчина, что был бы ему ровней", – говорила мне располневшая и увядшая Дивина Флор, сидя в окружении детей, рождённых от других возлюбленных. "Он был в точности как отец, – возражала ей Виктория Гусман, – такой же подонок". Но она не могла скрыть внезапного страха, вспоминая, с каким ужасом Сантьяго Назар посмотрел на неё, когда она вырвала из кролика и бросила собакам влажные внутренности.

– Не будь чудовищем. Представь, если бы это был человек.

Виктории Гусман потребовалось почти 20 лет, чтобы сообразить, с чего это вдруг мужчине, привыкшему убивать невинных животных, было так пугаться. "Пресвятой Боже! – испуганно восклицала она. – Не иначе это у него было предчувствие!" Но ко дню преступления у неё накопилось столько старых обид, что она скормила собакам и внутренности остальных кроликов, лишь бы испортить завтрак Сантьяго. Так и застал их оглушительный гудок епископского парохода, разбудивший весь городок.

Дом был старинным двухэтажным складским строением со стенами из грубых досок и цинковой двускатной крышей, на которой ястребы-урубу дожидались своей доли портовых отбросов. Его построили, когда в реку ещё заходили морские баркасы и даже океанские суда, которые отваживалась плыть через заболоченное устье реки. Когда в конце гражданских войн вместе с последними арабами приехал Ибрагим Назар, морские корабли уже не заходили в обмелевшую реку, и склад стоял пустым. Ибрагим Назар купил его, не торгуясь, чтобы устроить колониальную лавку, чего так и не сделал, и только когда собрался жениться, превратил склад в жилой дом. На первом этаже он устроил просторный зал, служивший для любых нужд; в глубине помещения была конюшня на четыре стойла, службы и просторная деревенская кухня с окнами на порт, через которые во всякое время проникало зловоние, исходящее от воды. Единственным, что осталось нетронуто, был винтовая лестница, подобранная после какого-то кораблекрушения. На втором этаже, где раньше располагались конторы таможенников, он устроил две просторные спальни, пять маленьких каморок для многочисленных детей, которых намеревался завести, и соорудил деревянный балкон, нависавший над миндальными деревьями, стоявшими на площади; на этом балконе мартовскими вечерами сидела Пласида Линеро, ища утешения в своём одиночестве. На фасаде оставалась парадная дверь, к ней вдобавок прорубили два окна, в которые вставили дубовые рамы с цельными стёклами. Чёрную дверь сделали выше и шире, чтобы проезжать внутрь на лошади со стороны старой пристани. Именно этой дверью пользовались чаще всего, не только из-за того, через неё удобней проходить в курятник и на кухню, но и потому, что так можно было прямо выйти на новую портовую улицу, минуя площадь. Парадная дверь, за исключением торжественных случаев, оставалась закрытой и запертой на засов. Однако именно там, а не у чёрной двери ждали Сантьяго Назара те, кто собирался убить его, и именно из этой двери он вышел встречать епископа, хотя ему пришлось обойти дом, чтобы выйти к порту.

Никто не мог правильно истолковать стольких мрачных совпадений. Следователь, приехавший из Риоачи, должно быть, почувствовал их, хоть и не осмелился принять во внимание; однако его стремление как-то разумно объяснить эти совпадения ясно заметно в материалах дела. Парадная дверь несколько раз упоминается с мелодраматическим названием "роковая". На самом деле, единственное, наверное, стоящее объяснение дала Пласида Линеро, которая на вопрос ответила сообразно своим материнским представлениям: "Мой сын никогда не выходил через чёрную дверь, если был прилично одет". Это замечание было так похоже на правду, что следователь записал его на полях, но не вынес в заключение. Виктория Гусман, со своей стороны, настаивала на том, что ни она, ни её дочь не знали, что Сантьяго Назара ждут, намереваясь убить. Но с течением лет допустила, что обе они уже знали об этом, когда Сантьяго Назар пришёл на кухню пить кофе. Виктории Гусман рассказала обо всём женщина, зашедшая сразу после пяти попросить немного молока Христа ради. Женщина открыла даже мотивы убийц и назвала место, где они поджидали жертву. "Я не предупредила его, так как решила, что всё это пьяные разговоры", – сказала Виктория. Однако Дивина Флор призналась мне в следующий раз, когда я зашёл к ней уже после смерти матери, что та ничего не сказала Сантьяго Назару, в глубине души желая, чтобы его убили. Что до неё самой, она не предупредила Сантьяго, потому что была лишь напуганной девчонкой, неспособной к собственным решениям; её гораздо больше ужаснуло прикосновение его руки, ухватившей её за талию, холодной и застылой, словно рука мертвеца. Сантьяго Назар широкими шагами пересёк полумрак дома, преследуемый торжественными гудками епископского парохода. Дивина Флор опередила его, чтобы открыть дверь, стараясь не дать настигнуть себя среди клеток со спящими птицами в столовой, среди плетёной мебели и горшков с папоротником, развешенных по стенам гостиной, но голубка всё же попалась в когти ястреба, когда снимала засов. "Он схватил меня в охапку, – рассказывала мне Дивина Флор. – Он всегда так делал, застав меня одну где-нибудь в уголке, но в тот день я не почувствовала страха как обычно, у меня слёзы навернулись на глаза". Она отстранилась, чтобы дать ему пройти, и в приоткрытой двери увидала миндальные деревья на площади, белые как снег в лучах восходящего солнца, но не захотела глядеть ни на что больше. "Гудок парохода смолк, и запели петухи, – рассказывала она. – Гомон стоял такой, что невозможно было поверить, что это всё наши петухи, и я подумала, что их привезли на епископском пароходе". Единственное, что она смогла сделать для мужчины, который не ей был предназначен – оставить дверь незапертой, вопреки указаниям Пласиды Линеро, чтобы он мог снова войти в случае срочной необходимости. Некто, так и оставшийся неизвестным, подложил под дверь конверт с запиской, в которой предупреждал Сантьяго Назара о том, что его подкарауливают, желая убить, открывал мотивы и место покушения и с большой точностью излагал другие подробности преступного сговора. Послание лежало на полу, когда Сантьяго Назар выходил из дому, но молодой человек не увидел его; не увидела и Дивина Флор, и оно ещё долго оставалось незамеченным после того, как преступление свершилось. Пробило шесть, и уличные фонари ещё горели. На ветвях миндальных деревьев, на балконах ещё оставались разноцветные свадебные гирлянды; можно было подумать, что их только что повесили в честь епископа. Но площадь, вымощенная каменной плиткой вплоть до церковного двора, где был устроен навес для музыкантов, выглядела свалкой пустых бутылок и прочего мусора, оставшегося после народного гулянья. Когда Сантьяго Назар вышел из дому, несколько человек бежали в сторону порта, подгоняемые гудками парохода. Единственным заведением на площади, которое уже открылось, была молочная лавка возле церкви, где двое ждали Сантьяго Назара, чтобы убить его. Клотильда Армента, хозяйка лавки, первой увидела Сантьяго в сиянии зари, и ей показалось, что он одет в костюм из алюминия. "Он уже казался призраком", – рассказывала она. Те, что собирались убить его, уснули на своих местах, сжимая под пиджаками обёрнутые газетами ножи, и Клотильда Армента задержала дыхание, чтобы их не разбудить. Это были близнецы: Педро и Пабло Викарио. Им было по 24 года, и они были так похожи, что стоило большого труда их различить. "Ребята простецкие, но приличного поведения", – говорили обычно о них. Я, знавший их с начальной школы, сказал бы то же самое. На братьях оставались костюмы тёмного сукна, надетые по случаю свадьбы, слишком грубые и неудобно скроенные для нашего карибского климата. Вид у близнецов был усталый после стольких часов разгула, однако они успели побриться. Хотя оба не переставали пить с кануна свадьбы, пьяны по прошествии трёх дней они уже не были, скорее выглядели разбуженными лунатиками. Они уснули с первыми лучами зари, прождав три часа в лавке Клотильды Арменты, это был их первый сон с четверга. Их не разбудил даже первый гудок парохода, но полностью разбудило предчувствие, когда Сантьяго Назар вышел из своего дома. Оба ухватились за газетные свёртки, а Педро Викарио стал подниматься с места. "Ради всего святого, – прошептала Клотильда Армента. – Оставьте это на потом, хотя бы из уважения к господину епископу". "Это было как по Господнему наитию", – повторяла она то и дело. Это и верно было вмешательство свыше, возымевшее, однако, лишь кратковременное действие. Услыхав её, близнецы Викарио переглянулись, и тот, что поднялся, сел снова. Оба следовали взглядами за Сантьяго Назаром, вступившим на площадь. "Они смотрели на него скорее с жалостью", – говорила Клотильда Армента. В это мгновение площадь торопливо переходили девочки из монастырской школы, похожие в своей сиротской униформе на беспорядочно сбитое стадо. Пласида Линеро оказалась права: епископ с парохода не сошёл. Кроме отцов города и школьников в порту было множество народу, повсюду были видны плетёные клетки с откормленными петухами, которых принесли в подарок епископу, поскольку суп из петушиных гребешков был его любимым блюдом. На пристани лежало столько наколотых дров, что понадобилось бы самое малое два часа для их погрузки на пароход. Но пароход не причалил. Он появился на излучине реки с драконьим рыком, оркестр заиграл епископский гимн, петухи в клетках запели, будя своим криком остальных птиц в городке. В те времена легендарные рейсовые пароходы на дровяном ходу почти исчезли, и на тех немногих, что оставались на плаву, уже не было ни пианол, ни кают для новобрачных; они едва могли плыть против течения. Однако этот пароход был новым, с двумя трубами вместо одной, с флажком, расцвеченным наподобие воинского штандарта, и деревянным колесом на корме, придававшем судну облик морского корабля. На верхней палубе у капитанской каюты стоял епископ в белой сутане со своей испанской свитой. "Погода была как на рождество", – сказала моя сестра Марго. По её словам, проходя мимо пристани, пароход со свистком выпустил струю пара, задевшую тех, кто стоял ближе всего к берегу. Это было мимолётное видение: епископ принялся творить крёстное знамение в воздухе перед толпой на пристани, и заученно продолжал водить рукой без злобы и вдохновения, пока пароход не скрылся из виду, и слышался лишь петушиный гомон. У Сантьяго Назара были основания чувствовать себя обманутым. Он пожертвовал несколько вязанок дров на общественные нужды отцу Амадору и, кроме того, выбрал нескольких петушков с гребнями самого аппетитного вида. Но это было мгновенное недовольство. Моя сестра Марго, бывшая с ним вместе на пристани, нашла его в отличнейшем настроении, готового продолжать гулянье, хотя аспирин ему нисколько не помог. "Он не выглядел нездоровым, и думал только о том, во сколько обошлась свадьба". Кристо Бедойя, который был с ними, называл цифры, лишь усиливавшие общее изумление. Он был на гулянье вместе со мной и Сантьяго Назаром почти до четырёх, но не пошёл спать к родителям, а остался поболтать с бабушкой и дедом. Там он узнал сведения, необходимые для подсчёта свадебных расходов. Он рассказал, что ради праздника зарезали сорок индюшек, одиннадцать свиней, а также четырёх телят, которых по распоряжению жениха выставили жариться на площади для угощения публики. По словам Кристо, было выпито 205 ящиков контрабандного виски и почти 2 000 бутылок тростникового рому, розданных толпе. Не было ни единого человека, ни бедного, ни богатого, кто бы так или иначе не поучаствовал в свадебном гулянье, закончившемся самым громким скандалом в истории городка. Сантьяго Назар размечтался вслух: "Такая и у меня будет свадьба, – сказал он. – Жизни не хватит, чтобы всё пересчитать". Все на мгновение смолкли, и моей сестре почудилось, словно тихий ангел пролетел. Она ещё раз подумала о счастливой доле, выпавшей Флоре Мигель, которая столь многим обладала в жизни, а на следующее рождество могла приобрести ещё и Сантьяго Назара. "Неожиданно я поняла, что нет партии лучше, чем он. Только представь себе: красивый, благовоспитанный и сам себе голова в двадцать один год". Она обычно приглашала Сантьяго на пончики из маниоки, и как раз в тот день наша мать затеяла их на завтрак. Сантьяго Назар с радостью принял приглашение.

– Я переоденусь и приду, – сказал он и тут сообразил, что позабыл часы дома на тумбочке. – Который час?

Было 6.25. Сантьяго Назар взял под руку Кристо Бедойю и повёл в сторону площади.

– Через четверть часа я буду у тебя, – сказал он моей сестре.

Та настаивала, чтобы они пошли все вместе и немедленно, так как стол был уже накрыт. "В ней проявилась странная настойчивость, – рассказывал Кристо Бедойя. – Это было так странно, что порой мне кажется, Марго уже знала, что Сантьяго собираются убить, и хотела спрятать его у вас". Однако Сантьяго Назар убедил Марго, чтобы она шла вперёд, пока он переоденется для верховой езды, поскольку ему нужно было пораньше приехать в Дивино Ростро кастрировать бычков. Он простился с сестрой тем же жестом, что и со своей матерью, и удалился в сторону площади, под руку с Кристо Бедойей. Это был последний раз, когда сестра его видела.

Многие из собравшихся в порту знали, что Сантьяго Назара собираются убить. Дон Лазаро Апонте, штабной полковник в отставке, бывший городским головой уже одиннадцать лет, козырнул Сантьяго по-военному. "У меня были свои и вполне серьёзные основания верить, что он вне всякой опасности", – рассказывал мне полковник. Не стал беспокоиться и отец Кармен Амадор. "Увидев Сантьяго живым и здоровым, я решил, что всё это были ложные слухи", – говорил мне он. Никто даже не спросил себя, предупреждён ли Сантьяго Назар, потому что казалось невозможным, чтобы ему не сказали.

В действительности моя сестра Марго была одной из немногих, кто не знал, что Сантьяго Назара собираются убить. "Знай я об этом, увела бы его к нам, хоть бы и силком пришлось тащить", – заявила она впоследствии судебному следователю. Казалось удивительным, что она об этом не знала; ещё удивительней было, что не знала и моя мать, которой любые новости становились известны раньше всех в доме, хотя она уже несколько лет не выходила на улицу, даже к мессе. Я оценил эту её способность с тех пор, как начал рано вставать в школу. Проснувшись, я видел, как в сероватом предрассветном сумраке она подметает двор веником из прутьев, бледная и таинственная, какой я помню её по тем временам, и за каждым глотком кофе следовал её рассказ о том, что произошло на белом свете, пока мы спали. Казалось, она была связана тайными нитями с другими людьми в городке, особенно со своими ровесниками, и порой удивляла нас предсказанием новостей, которых не могла узнать иначе как провидческим способом. В то утро, однако, она не уловила пульса трагедии, забившегося в три пополуночи. Мать как раз подмела двор и молола маниоку на пончики, когда сестра Марго вышла встречать епископа.

"Были слышны петухи", – говорила мать, вспоминая тот день. Но она связывала отдалённый шум не с приездом епископа, а со свадебным гуляньем.

Наш дом стоял далеко от главной площади, в манговой роще у реки. Моя сестра Марго пришла в порт пешком вдоль берега, а все встречные были слишком взволнованы приездом епископа, чтобы прислушиваться к прочим новостям. Лежачих больных вынесли к дверям, в надежде на чудотворное исцеление; женщины выбегали из двориков, с индюшками, поросятами и прочей снедью в руках; от высокого берега отчаливали каноэ, украшенные цветами. Но после того как епископ проплыл мимо, даже не ступив ногой на грешную землю, ущемлённая в своей значимости новость приобрела законный масштаб скандала. Именно тогда сестра Марго узнала эту новость целиком и во всей неприглядности: Анхела Викарио, прекрасная девушка, вышедшая замуж накануне, была возвращена родителям, так как новобрачный обнаружил, что она не девственница. "У меня сердце разрывалось, – рассказывала сестра. – Но сколько бы ни трепали эту историю, никто не мог объяснить мне, как случилось, что бедный Сантьяго Назар угодил в такой переплёт". Было точно известно лишь, что братья Анхелы Викарио поджидают его, чтобы убить.

Сестра возвратилась домой, кусая губы, чтобы не заплакать. В столовой она увидела как мать в своём воскресном костюме с синими цветами, надетом на случай, если епископ сойдёт с парохода поприветствовать нас, напевает фадо, накрывая на стол. Марго заметила лишний прибор.

– Это для Сантьяго Назара, – сказала ей мать. – Мне сказали, ты пригласила его позавтракать.

– Убери, – сказала сестра.

И рассказала новость матери. "Но она как будто бы уже знала заранее, – сказала мне Марго. – Так всегда случалось: бывает, начинаешь что-то рассказывать и не успеешь дойти до середины, а она уже знает, в чём дело". Эта страшное известие до последнего момента оставалась тайной за семью печатями для моей матери. Сантьяго Назара назвали в её честь, вдобавок она была его крёстной, но состояла также в кровном родстве и с Пурисимой Викарио, матерью опозоренной невесты.

Однако, едва услыхав новость, она тотчас же надела туфли на каблуках и парадную мантилью, в которой выходила только для визитов соболезнования. Мой отец, слышавший всё из постели, вышел в столовую в пижаме и встревоженно спросил, куда она собирается.

– Предупредить куму Пласиду, – отвечала мать. – Нечестно, что она одна не знает, что её сына собираются убить.

– Мы с Викарио в таком же родстве как и с ней, – заметил отец.

– Всегда надо быть на стороне жертвы.

Из своих комнат один за другим выбежали мои младшие братья. Самые маленькие, затронутые ощущением трагедии, расплакались. Моя мать первый и единственный раз в жизни не обратила внимания ни на них, ни на своего мужа.

– Погоди, я оденусь, – сказал отец.

Она уже была за порогом. Мой братишка Хайме, которому не было тогда и семи лет, единственный успел одеться, чтобы идти в школу.

– Ступай ты с ней, – велел отец.

Хайме побежал вслед за матерью, не понимая, ни что происходит, ни куда они идут, и уцепился за её руку. "Она шла, разговаривая сама с собой", – рассказывал мне Хайме. "Негодяи, – шептала она чуть слышно, – подлые твари, ни на что они не способны кроме мерзостей". Она даже не отдавала себе отчёта в том, что ведёт за руку ребёнка. "Можно было подумать, что я рехнулась, – говорила мне мать. – Единственное, что я помню – это шум толпы в отдалении, как будто свадебное гулянье началось снова, и что все бежали в сторону площади". Она ускорила шаг, с решительностью, на которую была способна, если речь шла о жизни и смерти, но в этот миг кто-то, бежавший навстречу, увидев её растерянность, решил проявить сочувствие:

– Не спешите, Луиса-Сантьяга, – крикнул он на ходу. – Его уже убили.

*** Байардо Сан-Роман, человек, вернувший родителям свою жену, появился впервые в августе предыдущего года: за шесть месяцев до свадьбы. Он приплыл на еженедельном пароходе, имея при себе две седельные сумки, расшитые серебром, под стать пряжкам ремня и замысловатой отделке сапог. Был он лет тридцати, скрытых моложавостью облика: у него была тонкая талия новильеро, золотистые глаза и смуглая кожа, словно прогретая медленным пламенем, в которое подбросили селитры. Одет Байардо был в короткую куртку и очень узкие брюки из хромовой кожи и перчатки овечьей кожи того же цвета. Магдалена Оливер плыла с Байардо на одном пароходе и всю дорогу не могла оторвать от него взгляда. "Выглядел он педерастом, – рассказывала Магдалена, – а жаль: так и хотелось окунуть его в сливочное масло и проглотить живьём". Она была не единственной, кто так подумал, но не была и последней из тех, кто понял, что Байардо Сан-Роман не тот человек, чтобы разобраться в нём с первого взгляда. В конце августа мать прислала мне в школу письмо, в котором между прочим говорилось: "Приехал очень странный человек". В следующем письме значилось: "Странного человека зовут Байардо Сан-Роман, и все говорят, что он обаятельный, но я его не видела". Никто так и не узнал, зачем он приехал. Кому-то, кто не удержался и спросил его об этом незадолго до свадьбы, он ответил: "Я ездил из города в город, искал, на ком бы жениться". Это могло быть и правдой, но с тем же успехом Байардо Сан-Роман мог сказать что угодно ещё, поскольку в слова служили ему скорее для того, чтобы скрывать свои мысли. Вечером по приезде в кинозале он дал понять, что является инженером-железнодорожником, и говорил о необходимости построить железную дорогу, чтобы наш городок стал независим от капризов реки. Днём позже ему понадобилось послать телеграмму, и он сам передал её ключом, научив вдобавок телеграфиста способу дольше использовать батареи. С той же уверенностью он беседовал о тропических лихорадках с военным врачом, приехавшим к нам как раз тогда для производства рекрутского набора. Ему нравились длинные шумные праздники, но пил он умеючи, разнимал ссоры и не допускал драк и шулерства. Однажды в воскресенье после мессы он бросил вызов искусным пловцам, которых у нас было немало, и оставил позади лучших, за двадцать взмахов переплыв реку туда и обратно. Мать рассказала мне об этом в письме и добавила характерное для себя замечание: "Да и в золоте он, похоже, просто купается". Это отвечало расхожему мнению о нём, как о человеке, который не только всё умеет и умеет хорошо, но и располагает неограниченными средствами. Моя мать окончательно одобрила его в своём октябрьском письме. "Все его очень любят, – писала она, – за честность и добродушие, а в прошлое воскресенье он причастился, преклонив колени, и прослушал латинскую мессу". В те времена не разрешалось принимать причастие стоя, и службы велись только на латыни, но моя мать обычно делала такого рода поверхностные уточнения, когда хотела проникнуть в суть вещей. Однако после этого одобрительного вердикта я получил два письма, в которых ничего не было сказано о Байардо Сан-Романе, даже когда стало широко известно, что он хочет жениться на Анхеле Викарио. Лишь много позже злосчастной свадьбы мать призналась мне, что познакомилась с Байардо Сан-Романом, когда было уже поздно исправлять октябрьское письмо, и что его золотистые глаза потрясли и напугали её. "Он показался мне похожим на дьявола, – сказала она, – но ведь ты сам говорил, что такие вещи нельзя доверять бумаге". Я познакомился с Байардо немного позже неё, на рождественских каникулах ,и не нашёл его таким странным, как о нём говорили. Он и вправду показался мне привлекательным, но далёким от идеального образа, нарисованного Магдаленой Оливер. По мне, так он выглядел серьёзнее, чем можно было решить по его выходкам, и был полон внутреннего напряжения, с трудом скрываемого чрезмерной любезностью. Но, прежде всего, он показался мне очень печальным человеком. К тому времени они с Анхелой Викарио уже были официально помолвлены. Точно установить, как они познакомились, так никогда и не удалось. Хозяйка холостяцкого пансиона, где жил Байардо Сан-Роман, рассказывала, что как-то раз в конце сентября тот отдыхал в качалке во время сиесты, когда через площадь с корзинами искусственных цветов прошли Анхела Викарио и её мать. Байардо наполовину проснулся, увидел двух женщин, одетых в беспощадный траур, казавшихся единственными живыми существами среди знойного послеполуденного марева, и спросил про молодую. Хозяйка рассказала ему, что ту зовут Анхелой Викарио и что она младшая дочь сопровождающей её дамы. Байардо проводил женщин взглядом до конца площади. "Славное у неё имя", – заметил он. Затем снова откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, промолвив: "Когда проснусь, напомните мне, что я собираюсь на ней жениться". Анхела Викарио рассказала мне, что слышала про этот случай от хозяйки пансиона ещё до того, как Байардо Сан-Роман объяснился ей в любви. "Я очень испугалась", – сказала мне Анхела. Трое из тогдашних жильцов пансиона подтвердили, что случай имел место, остальные четверо точно не помнили. Но все версии сходились на том, что Байардо Сан-Роман и Анхела Викарио впервые встретились во время национального праздника в октябре, когда Анхеле было поручено объявлять выигрышные номера благотворительной лотереи. Байардо Сан-Роман подошёл к барабану, встал справа от стола с призами, глядя на томную барышню, от головы до пят закутанную в траурные одежды, и спросил, сколько стоит патефон с перламутровой инкрустацией – главная ярмарочная приманка. Та отвечала, что патефон не для продажи, а только для розыгрыша. "Так ещё лучше. Проще, да и дешевле", – сказал Байардо. Анхела призналась мне, что Байардо удалось её удивить, но по причинам, противоположным любви. "Я ненавидела заносчивых людей, но таких замашек никогда не встречала. Я ещё подумала, что он не из наших". Её досада лишь усилилась, когда на зависть всем объявили счастливого обладателя патефона, и им действительно оказался Байардо Сан-Роман. Она представить себе не могла, что он, ради того лишь, чтобы произвести на неё впечатление, скупил все номера лотереи. В тот вечер, вернувшись домой, Анхела Викарио нашла там патефон, завёрнутый в подарочную бумагу, перевязанный лентой из органди. "Я так и не выяснила, как он узнал, что это был мой день рождения", – рассказывала Анхела. Ей стоило труда убедить родителей в том, что она не давала Байардо Сан-Роману ни малейшего повода делать ей такой подарок, тем более таким образом, что это ни для кого не прошло незамеченным. Братья же Анхелы, Педро и Пабло повезли патефон обратно в гостиницу прежнему владельцу с таким шумом, что не было никого, кто видел бы, как патефон прислали в подарок, и никого, кто бы не видел, как подарок возвращали. Единственным, чего не приняла во внимание семья, было неотразимое обаяние Байардо Сан-Романа. Близнецы появились дома лишь на рассвете следующего дня пьяными в дым, снова таща с собой патефон и в придачу – Байардо Сан-Романа, чтобы продолжить гульбу. Анхела Викарио была младшей дочерью в бедной семье. Её отец, Понсио Викарио был из бедных ювелиров и сгубил своё зрение над золотыми безделицами, стараясь сохранить репутацию мастерской. Пурисима дель Кармен, её мать, была школьной учительницей пока окончательно и бесповоротно не вышла замуж. Её смиренный и даже забитый вид хорошо скрывал непреклонность характера. "Она была похожа на монахиню", – вспоминала Мерседес Барча. Пурисима с такой жертвенностью посвятила себя мужу и воспитанию детей, что порой можно было забыть о её существовании. Две старшие дочери вышли замуж очень поздно. Кроме близнецов была ещё средняя дочь, умершая от лихорадки; носить траур по ней семья продолжала и через два года после смерти – облегчённый в доме, но строгий на улице. Братьев Викарио растили мужчинами. Сестёр готовили к замужеству. Они вышивали на пяльцах, шили на машинке, плели кружева, стирали и гладили, умели делать искусственные цветы, печь пирожные и сочинять свадебные приглашения. В отличие от своих молодых современниц, предавших забвению культ смерти, все четыре сестры были мастерицами древнего искусства ухаживать за больными, утешать умирающих и обряжать усопших. Единственным, что ставила им в упрёк моя мать, была привычка причёсываться перед сном. "Девушки, – говорила она, – не причёсывайтесь на ночь, чтобы не тонули моряки". За исключением этого недостатка, по её мнению, не было девушек, воспитанных лучше. "Они совершенство, – слышал я часто от неё. – Любой мужчина будет счастлив с ними, потому что они воспитаны так, чтобы страдать всю жизнь". Однако мужьям двух старших сестёр было сложно преодолеть их оборону, поскольку они всегда и всюду ходили вместе, устраивали вечеринки с танцами, на которые приглашались одни женщины, и были склонны подозревать мужчин в неблаговидных намерениях. Анхела Викарио была самой красивой из четырёх сестёр, и моя мать говорила, что родилась она как великие королевы прошлого – с пуповиной, обёрнутой вокруг шеи. Но её облик был смиренным, а робость и боязливость указывали на неясное будущее. Я видел её год за годом, приезжая на рождественские каникулы, и каждый раз Анхела казалась всё более и более незаметной и блёклой в окне своего дома, у которого она сидела, мастеря искусственные цветы и напевая вальсы с незамужними соседками. "Она сама как бумажный цветочек, – говорил мне Сантьяго Назар, – твоя дурочка-кузина". Однажды, незадолго до того, как Анхела надела траур по сестре, я впервые встретил её на улице в дамском платье с завитыми волосами, и едва смог поверить, что это была именно она. Но это видение было мимолётным: её душевная вялость с годами только возрастала. И когда Байардо Сан-Роман захотел на ней жениться, многие решили, что чужак решил вероломно подшутить. Семья Анхелы не только не приняла предложения всерьёз, но даже стала насмехаться. За исключением Пурисимы Викарио, которая поставила Байардо Сан-Роману условием удостоверить свою личность. До тех пор о нём ничего не было известно. Для нас его история начиналась с момента, когда он сошёл с парохода, разряженный как актёр; а он был так скрытен во всём, что касалось его происхождения, что самые дикие предположения не казались невероятными. Заговорили о том, что он был главарём банды, разорявшей селенья и сеявшей ужас в Касанаре; что он беглый каторжник из Кайенны, и что его видели в Фернамбуко, где он зарабатывал на жизнь трюками пары дрессированных медведей; что он нашёл остатки испанского галиона, гружённого золотом, в Проливе Ветров. Байардо Сан-Роман положил конец домыслам самым простым способом: привёз свою семью в полном составе. Семья была из четырёх человек: отца, матери и двух заполошных сестёр. Они прибыли на "Форде" модели "Т" с правительственными номерами, чей клаксон взбудоражил улицы городка в одиннадцать утра. Мать, Альберта Симонс, громадная мулатка с Кюрасао, всё ещё мешала кастильскую речь с папьяменто; в молодости она была объявлена первой из двухсот лучших красавиц Антильских островов. Перезрелые сёстры напоминали двух беспокойных кобылиц. Но главным козырем был отец: генерал Петронио Сан-Роман, герой гражданских войн минувшего века, один из славнейших деятелей консервативного режима, обративший в бегство полковника Аурелиано Буэндию в сражении при Тукуринке. Моя мать была единственной, кто не пошёл с ним поздороваться, узнав, кто он. "Мне казалось, что это очень хорошо, что они женятся. Но это одно дело, а другое дело – подать руку человеку, который велел стрелять в спину Херинельдо Маркесу", – объясняла она. Как только генерал высунулся в окно автомобиля, чтобы помахать горожанам своей белой шляпой, его узнали, благодаря портретам. На нём был льняной костюм соломенного цвета, сафьянные ботинки со шнурками крест-накрест и двойной лорнет, державшийся на переносице золотыми зажимами, прикреплёнными к часовой цепочке, продетой в петлицу жилета. На лацкане полковник носил медаль за храбрость и опирался на трость с набалдашником, украшенным государственным гербом. Он первым вышел из автомобиля, с ног до головы покрытый горячей пылью наших скверных дорог, и стоило лишь ему появиться из кабины, как все сообразили, что Байардо Сан-Роман женится на ком пожелает. Дело было лишь в том, что Анхела Викарио не хотела идти за него. "Он казался слишком уж благородным для меня", – сказала она мне годы спустя. Кроме прочего, Байардо даже не попытался добиться благосклонности Анхелы, притом, что очаровал её семью своим богатством и обаянием. Анхела Викарио так и не смогла забыть ужаса той ночи, когда родители и старшие сёстры с мужьями, собравшись в гостиной, силой навязали ей обязательство выйти замуж за человека, которого она едва успела разглядеть. Близнецы держались в стороне. "Мы решили, что это всё дела женские". Решающим доводом родителей стало то, что известная скромностью и смирением семья не имеет права отвергать такой подарок судьбы. Анхела Викарио едва осмелилась намекнуть на неполноту счастья без любви, но мать оборвала её единственной фразой: "Стерпится – слюбится". В противоположность тогдашним помолвкам, длинным и церемонным, помолвка Анхелы длилась лишь четыре месяца, из-за спешки, проявленной Байардо Сан-Романом. Она не стала ещё короче, поскольку Пурисима Викарио настояла, чтобы дождались окончания семейного траура. "Однажды вечером он спросил меня, какой дом мне больше всего нравится, – рассказала мне Анхела Викарио. – Я ответила, не зная, зачем он спросил, что самый красивый дом в городе – кинта вдовца де Сиуса". Я бы сказал то же самое. Этот дом стоял на холме, открытом ветрам, с террасы виднелись бескрайние райские просторы, покрытые фиолетовыми анемонами, а в ясные дни можно было разглядеть сияющий карибский горизонт и океанские лайнеры, везущие туристов из Картахены. В тот же вечер Байардо Сан-Роман пришёл в городской клуб и подсел за стол к вдовцу де Сиусу, чтобы сыграть партию домино.

– Де Сиус, – обратился к партнёру Байардо, – я куплю ваш дом.

– Дом не продаётся.

– Я куплю со всем, что внутри.

Вдовец де Сиус объяснил со старомодной учтивостью, что обстановка дома приобреталась им в течение долгих лет для супруги, из-за чего всю жизнь он пребывал в стеснённых обстоятельствах, и что вещи эти для него неотделимы от образа покойной. "Он говорил от чистого сердца, – рассказывал мне доктор Дионисио Игуаран, игравший с ними в тот вечер. – Я был уверен, что де Сиус скорее умрёт, чем продаст дом, где был счастлив более тридцати лет". Байардо Сан-Роман тоже понял соображения де Сиуса.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда продайте мне дом без вещей.

Но вдовец защищался до самого конца партии. Через два дня, приготовившись получше, Байардо Сан-Роман вернулся за стол домино.

– Вдовец, – снова начал он. – Сколько стоит дом?

– Он не имеет цены.

– Назовите любую.

– Сожалею, Байардо, но вам, молодым, не понять, что значит память сердца, – отвечал де Сиус.

Байардо Сан-Роман не думал ни секунды.

– Скажем, пять тысяч песо.

– Ну зачем же вы так… Этот дом не стоит столько.

– Десять тысяч. Немедленно, двумя чеками.

Вдовец посмотрел на него глазами, полными слёз. "Он плакал от гнева, – говорил мне доктор Дионисио Игуаран, который был человеком сведущим не только в медицине. – Представь себе: такая сумма на расстоянии вытянутой руки, и ты должен отказаться из какой-то сентиментальной слабости". Голос де Сиуса пресёкся, но он без колебаний покачал головой.

"Тогда окажите мне последнюю любезность, – сказал Байардо Сан-Роман. – Подождите здесь пять минут".

И действительно, через пять минут он возвратился в клуб со своими седельными сумками, набитыми деньгами, и выложил на стол десять пачек тысячных билетов, запечатанных лентами со знаками государственного банка. Вдовец де Сиус умер два года спустя. "Он от этого и умер, – говорил доктор Дионисио Игуаран. – Он был здоровей нас с вами, но если бы вы послушали его сердце, то почувствовали бы, что у него внутри закипают слёзы".

Кончилось тем, что де Сиус не только продал дом со всем, что было внутри, но ещё и попросил Байардо Сан-Романа выплачивать деньги понемногу, ведь у него самого не осталось даже дедовского сундука для рухляди, чтобы уместить такую сумму.

Никто не мог подумать, не то что сказать, что Анхела Викарио не была девушкой. Никто не знал, чтобы у неё раньше был ухажёр, выросла она вместе с сёстрами под суровым надзором своей железной матери. Даже когда до свадьбы оставалось лишь два месяца, Пурисима Викарио не позволила Анхеле одной поехать с Байардо Сан-Романом осмотреть будущий дом, и отправилась её сопровождать, прихватив слепого мужа, чтобы блюсти честь дочери. "Единственное, о чём я молила Бога, – чтобы мне хватило духу покончить с собой, – рассказывала Анхела, – Но Господь не услышал". Она дошла до такого отчаяния, что решилась рассказать правду матери, чтобы избавиться от мучений, но две наперсницы, вместе с которыми она мастерила цветы у окошка, убедили её отказаться от этого благого намерения. "Я слепо послушалась их, потому что они заставили меня поверить, что знают всё о мужчинах". Её уверили в том, что почти все женщины теряют девственность ещё в детстве из-за шалостей и несчастных случаев. Наперсницы утверждали, что даже самые привередливые мужья готовы смириться с чем угодно, лишь бы никто не узнал. Её убедили, в конце концов, что большинство мужчин к брачной ночи успевают так перетрусить, что бывают не в состоянии что-либо сделать без помощи женщины, и в самый важный момент не могут отвечать за собственные действия. "Они верят лишь тому, что видят на простыне", – говорили ей. И её научили хитростям повивальных бабок, изобретённым для изображения утраченной невинности, чтобы наутро после первой брачной ночи Анхела могла вывесить на солнце в патио льняную простыню с пятном, знаменующим её чистоту.

Она венчалась с этой иллюзией. Со своей стороны, Байардо Сан-Роман, должно быть, женился с иллюзией того, что может купить счастье ценой своего невероятного влияния и удачи: чем обширнее становились планы, касавшиеся устройства праздника, тем больше безумных идей о том, как сделать его ещё грандиознее, приходило Байардо в голову. Он хотел было отложить свадьбу до дня, на который было намечено прибытие епископа, чтобы тот их повенчал, но Анхела Викарио воспротивилась. "На самом деле, – сказала она мне, – я просто не хотела, чтобы меня благословлял человек, который брал на суп лишь петушиные гребешки, а всё остальное выбрасывал в мусор". Однако и без епископского благословения праздник приобрёл такой размах, что даже Байардо Сан-Роман упустил поводья из рук, и свадьба в конечном итоге превратилась в народное гулянье.

На этот раз генерал Петронио Сан-Роман и его семья прибыли на правительственном пароходе, который до конца праздника был причален к молу. С ними приехало немало знаменитостей, на которых, однако, никто не обратил внимания среди вереницы новых лиц. Привезли столько подарков, что пришлось приспособить заброшенное здание старой электростанции, чтобы выставить для всеобщего обозрения хотя бы самые удивительные из них. Остальные отвезли в дом де Сиуса, подготовленный к приёму молодожёнов. Жениху подарили автомобиль со складным верхом, с именем владельца, выгравированным готическими буквами под фабричной эмблемой. Невесте преподнесли сервиз из чистого золота на двадцать четыре персоны. Пароходом привезли также балетную труппу и два оркестра, которые играли вальсы, перебивая немудрёную музыку местных музыкантов с их дудками и аккордеонами, которые собрались, привлечённые праздничной суетой.

Семья Викарио жила в скромном кирпичном доме под пальмовой крышей с двумя слуховыми окнами, куда в январе залетали ласточки, чтобы свить гнёзда. Перед домом была терраса, почти полностью занятая цветочными горшками, обширный двор, где росли фруктовые деревья и бродили куры. В глубине двора близнецы устроили загон для свиней, поставили плаху для забоя и разделочный стол, ставший верным источником семейного дохода с тех пор как Понсио Викарио лишился зрения. Дело затеял Педро Викарио, когда же он ушёл на военную службу, его брат-близнец тоже освоил ремесло мясника.

Обстановка дома была такой скудной, что её едва хватало для повседневных нужд. Поэтому старшие сёстры, уяснив себе масштабы предстоящего праздника, стали упрашивать родителей снять дом. "Представь себе, – говорила мне Анхела Викарио, – они хотели снять дом Пласиды Линеро, счастье, что родители им запретили со своей вечной песней о том, что их дочери выйдут замуж в нашем хлеву или не выйдут вообще". Дом выкрасили в первоначальный жёлтый цвет, поправили двери, заделали щели в полах, приведя всё в порядок, насколько было возможно, ради такой грандиозной свадьбы. Близнецы перегнали свиней в другое место и вычистили загон негашёной известью, но даже так было видно, что места не хватит. Наконец, по указанию Байардо Сан-Романа, снесли забор вокруг двора, попросили соседей сдать для танцев комнаты и поставили деревянные павильоны, чтобы угощаться под сенью тамариндов.

Неожиданный переполох вызвал жених, который явился за Анхелой Викарио с двухчасовым опозданием, а она отказывалась надевать подвенечное платье, пока он не войдёт в дом. "Представь себе, – говорила она, – я ведь обрадовалась бы даже, не приди он совсем, но только не в случае, если бы я уже оделась". Её осторожность казалась естественной, потому что нет худшего позора для женщины, чем быть брошенной в подвенечном платье. То, что Анхела Викарио осмелилась надеть фату и померанцевый венок, не будучи девушкой, воспринималось как глумление над символами чистоты. Моя мать была единственной, кто счёл проявлением мужества то, что Анхела до последнего не сдавала своих краплёных карт. "В те времена, – объясняла она мне, – Господь понимал такие вещи". И напротив, никто так и не узнал, какие карты были на руках у Байардо Сан-Романа. С того момента как он, наконец, явился во фраке и цилиндре и до мгновения, когда увёл с торжества свою злосчастную невесту, Байардо являл собой образец счастливого жениха.

И, тем более, никто так и не узнал, какими картами играл Сантьяго Назар. Я всё время был рядом с ним и в церкви и на гулянье вместе с Кристо Бедойей и моим братом Луисом-Энрике, и никто из нас не заметил ни малейшей перемены в его поведении. Мне пришлось повторять это множество раз, ведь мы четверо выросли вместе, вместе ходили в школу, одной ватагой играли во время каникул, и никто не мог поверить, что у нас была тайна, которой мы не поделились бы друг с другом, тем более такая серьёзная.

Сантьяго Назар обожал праздники, и самое большое удовольствие ему довелось испытать в канун собственной смерти за подсчётом свадебных расходов. Он заметил, что церковь была украшена цветами на сумму, которой хватило бы на четырнадцать похорон по первому классу. Это уточнение преследовало меня долгие годы, ведь Сантьяго Назар ещё раньше говорил мне, что запах срезанных цветов для него непосредственно связан со смертью, и в тот день повторил мне то же самое, входя в храм. "Не хочу, чтобы меня хоронили с цветами", – сказал он, никак не думая, что на следующий день мне придётся позаботиться об этом. На пути из церкви к дому Викарио он подсчитывал стоимость цветных гирлянд, украшавших улицы, сумму, отданную музыкантам, за фейерверки и даже за рис, которым осыпали гостей на празднике. Мы стали большими приятелями с Байардо Сан-Романом, "друзья не разлей вино", как тогда говорили, и ему, казалось, очень нравилось сидеть с нами за одним столом. Анхела Викарио, без венка и фаты, в атласном платье, пропитавшемся потом, мгновенно усвоила повадки замужней женщины. Сантьяго Назар подсчитывал расходы и сказал Байардо Сан-Роману, что свадьба уже обошлась тысяч в девять песо. Было заметно, что новобрачная восприняла его подсчёты как наглую выходку. "Мать учила, что никогда нельзя говорить о деньгах при посторонних", – рассказывала мне Анхела. Байардо Сан-Роман, напротив, отнёсся к этим подсчётам благосклонно и даже похвастался:

– Почти верно, но мы едва начали. Под конец выйдет самое малое вдвое дороже.

Сантьяго Назар задался целью подсчитать всё до последнего гроша и лишь это и успел сделать до своей смерти. И в самом деле, вместе с цифрами, которые назвал ему Кристо Бедойя на следующий день в порту за 45 минут до убийства, получилось, что прогноз Байардо Сан-Романа был точен.

У меня сохранялись лишь смутные воспоминания о празднике, пока я не решил восстановить их по кусочкам, обращаясь к чужой памяти. Многие годы в нашем доме говорили о том, что отец играл в честь новобрачных на скрипке, чего не делал с юности, что моя сестра-монахиня танцевала меренгу в своей рясе сестры-привратницы, и что доктор Дионисио Игуаран, двоюродный брат моей матери, добился, чтобы его отправили на правительственном пароходе, не желая оставаться в городе на следующий день, день прибытия епископа. Разыскивая материалы для этой хроники, я собрал множество мимолётных воспоминаний, между ними забавное – о сёстрах Байардо Сан-Романа, чьи бархатные платья с огромными цветными крыльями как у бабочек, прикреплёнными за спиной золотыми прищепками, привлекли больше внимания, чем плюмаж и каскад военных медалей их отца. Многие помнили, что в праздничном беспамятстве я предложил руку и сердце Мерседес Барча, едва окончившей начальную школу, о чём и она напомнила мне четырнадцать лет спустя, в день нашей свадьбы. Самый чёткий образ, навсегда оставшийся в моей памяти с того сумасшедшего воскресенья, был Понсио Викарио, сидящий на табурете в центре двора. Его посадили туда, наверное, как на почётное место, и приглашённые натыкались на него, путали его с другими людьми и отодвигали, чтобы не мешал. Он вертел убелённой сединами головой во все стороны с неуверенным выражением лишь недавно ослепшего человека, отвечая на вопросы, которые задавались не ему, возвращая мимолётные приветствия, которые не к нему были обращены, счастливый за окружавшей его стеной забвения, в рубашке жёсткой от крахмала, с гуайякановой тростью, купленной ему ради праздника.

Торжественная часть закончилась в шесть вечера, когда отбыли почётные гости. Пароход уплыл с зажжёнными огнями, оставляя за собой отзвук вальсов из пианолы, и мы мгновение дрейфовали над бездной неопределённости, пока снова не стали узнавать друг друга и не ринулись снова в самую гущу праздника. Вскоре в открытом автомобиле, с трудом прокладывавшем себе дорогу среди уличной кутерьмы, появились новобрачные. Байардо Сан-Роман запускал шутихи, прикладывался к бутылкам с ромом, которые ему протягивали из толпы, и даже вышел вместе с Анхелой Викарио из автомобиля, чтобы пройтись хороводом в кумбиямбе. Наконец он распорядился продолжать танцы без него, покуда хватит сил, и увёз охваченную ужасом жену в дом своей мечты, где некогда был счастлив вдовец де Сиус.

Народное гулянье к полуночи утихло, распавшись на отдельные компании, открытым оставалось лишь заведение Клотильды Армента сбоку от площади. Мы с Сантьяго Назаром, мой брат Луис-Энрике и Кристо Бедойя отправились в дом терпимости Марии-Алехандрины Сервантес. Туда же пошли в числе многих других и братья Викарио, которые пили вместе с нами и пели с Сантьяго Назаром, за пять часов до того, как убили его. Должно быть, ещё не угасли последние рассеянные угли праздничного костра, потому что со всех сторон до нас долетали отзвуки музыки и отдалённых перебранок; последние – всё печальнее и печальнее – затихли лишь незадолго до того, как раздался гудок епископского парохода.

Пурисима Викарио рассказывала моей матери, что легла спать в одиннадцать вечера, успев немного прибраться после свадьбы с помощью старших дочерей. Она рассказывала, что в десять, когда во дворе ещё пели пьяные гости, Анхела прислала за чемоданчиком с личными вещами, лежавшим в платяном шкафу её спальни. Пурисима хотела послать ей ещё и чемодан с повседневной одеждой, но посыльный торопился. Пурисима уже заснула, когда в дверь постучали. "Это были три медленных удара, – рассказывала она моей матери, – таких, за какими обычно следуют дурные вести". Она открыла дверь, не зажигая света, чтобы никого не разбудить, и увидела в отсвете уличного фонаря Байардо Сан-Романа в расстёгнутой шёлковой сорочке и штанах с подтяжками от фрачной пары.

"Он был зелёного цвета, словно сонное видение", – говорила Пурисима Викарио. Пурисима заметила Анхелу, стоявшую в тени, лишь после того, как Байардо Сан-Роман схватил её за плечо и вытащил на свет. Анхела была в изодранном атласном наряде и до пояса завёрнута в полотенце. Пурисима решила, что автомобиль перевернулся, и они лежат мёртвыми на дне пропасти.

– Смилуйся, Пречистая Дева. Если вы ещё на этом свете, отвечайте мне, – воскликнула она в ужасе.

Байардо Сан-Роман не вошёл, лишь мягко подтолкнул свою жену внутрь дома, не говоря ни слова. Затем поцеловал в щёку Пурисиму Викарио и сказал ей голосом, полным глубокой горечи, но с нежностью:

– Спасибо вам за всё, матушка. Вы настоящая святая.

Только Пурисима Викарио знала, что она делала два следующих часа, и тайну свою унесла в могилу. "Единственное, я помню, как она держала меня за волосы одной рукой, нанося другой такие неистовые удары, что я подумала – убьёт, не иначе", – рассказывала мне Анхела Викарио. Но даже это Пурисима делала так скрытно, что её муж и старшие дочери, спавшие в других комнатах, ничего не узнали, пока не свершилось несчастье.

Близнецы вернулись домой почти в три часа, по тревоге вызванные матерью. Они нашли Анхелу лежащей ничком на диване в гостиной с лицом, покрытым синяками, но уже без слёз. "Я уже не боялась, – сказала мне она. – Наоборот: мне казалось, что нависшая надо мной смертельная тень рассеялась, и мне только хотелось – поскорее бы всё закончилось – чтобы упасть и заснуть". Педро Викарио, более решительный из двоих братьев, взял её в охапку и усадил на обеденный стол.

– Давай, девочка, – сказал он, трясясь от гнева, – скажи нам, кто это был.

Анхела медлила едва ли дольше, чем было нужно, чтобы произнести имя. Она искала это имя в сумраке, она сразу нашла его между сплетений имён, принадлежавших тому и этому свету, она словно прибила его к стене метко брошенным дротиком, как беззаботную бабочку, чья участь была предрешена с начала времён, произнеся:

– Сантьяго Назар.

*** Адвокат настаивал на определении "убийство при законной защите чести", которое было принято судом присяжных, а близнецы под конец процесса заявили, что сделали бы то же самое тысячу раз, будь у них те же причины. Они сами наметили такую линию защиты с того момента, как сдались властям возле церкви через несколько минут после убийства. Братья, задыхаясь, вбежали в дом священника, по пятам преследуемые разъярёнными арабами, и сложили ножи на стол отцу Амадору. Оба были до предела измотаны чудовищной мясницкой работой; их одежда, руки и лица были залиты ещё тёплой кровью и потом, но священник воспринял явку с повинной как весьма достойный поступок.

– Мы убили его сознательно, – сказал Педро Викарио, – но мы невинны.

– Перед Богом – возможно, – сказал отец Амадор.

– Перед Богом и перед людьми, – отвечал Пабло Викарио. – Здесь дело чести.

Более того, когда понадобилось восстановить в памяти те события, поступки братьев предстали гораздо более неприглядными, нежели были на самом деле, вплоть до того, что парадную дверь дома Пласиды Линеро, истыканную ножами, якобы пришлось чинить на общественные средства. В тюрьме Риоачи, где братья провели три года в ожидании суда, потому что у них не было денег на залог, самые старые сидельцы поминали их добрый нрав и сознательность; но никогда не возникало в них и намёка на раскаяние. Но всё равно события выглядели так, словно Викарио не предприняли ничего, чтобы убить Сантьяго Назара быстро и без лишнего шуму, а напротив, сделали всё возможное и невозможное, чтобы кто-нибудь им воспрепятствовал, но не достигли этого.

Как рассказали мне братья Викарио годы спустя, они начали свои поиски с дома Марии-Алехандрины Сервантес, где оставались вместе с Сантьяго до двух часов. Это указание на точное время, как и многие другие, не было отражено в следственном деле. На самом деле, Сантьяго Назара уже не было там в час, когда, по словам близнецов, они отправились его искать, так как мы с ним вышли, чтобы пропеть серенаду, но в любом случае неизвестно, начали они его искать или нет. "Они бы больше не вышли отсюда", – сказала мне Мария-Алехандрина Сервантес, и, зная её достаточно хорошо, я никогда не ставил этих слов под сомнение. Вместо этого братья отправились караулить его в дом Клотильды Армента, зная, что туда ходят все, кому ни лень, кроме Сантьяго Назара. "Это было единственное открытое заведение", – заявили они следователю. "Рано или поздно он должен был зайти туда", – говорили они мне. Однако всем было известно, что парадная дверь дома Пласиды Линеро всегда была заперта на засов, даже среди бела дня, и что Сантьяго Назар всегда носил с собой ключи от чёрной двери.

Никогда не было смерти, о которой бы знало заранее столько народу. После того как сестра назвала имя, близнецы Викарио зашли на склад, где хранили мясницкие инструменты, и выбрали два лучших ножа: один разделочный десяти дюймов в длину и одного в ширину, и второй нож для очистки шкур, семи в длину и полутора в ширину. Братья завернули ножи в тряпку и отправились точить их на мясной рынок, где едва начали снимать щиты с прилавков. Ранних покупателей было немного, но двадцать два человека заявили, что слышали всё, что говорили братья, и все сходились во впечатлении, что говорили те с единственной целью быть услышанными. Фаустино Сантос, знакомый мясник, который увидел, как Викарио входили, когда он как раз открывал прилавок с требухой, не понял, зачем они явились в понедельник в такую рань, да ещё и в свадебных костюмах тёмного сукна. Он привык видеть их по четвергам. "Я подумал, что они так напились, что перепутали не только час, но и день". Фаустино напомнил братьям, что нынче понедельник.

– А то мы не знаем, – весело отвечал Пабло Викарио. – Мы просто пришли ножи наточить.

Братья заточили ножи на точильном круге, как делали всегда: Педро держал ножи, подставляя то один, то другой, а Пабло вертел рукоять. За работой они говорили с другими мясниками о свадьбе, прошедшей так пышно. Некоторые пожаловались, что не получили своей доли свадебного пирога как товарищи по цеху, на что Викарио обещали прислать лакомства позже. Наконец, когда ножи запели, касаясь камня, Пабло поднёс свой к лампе, так что блеснула сталь.

– Мы хотим прикончить Сантьяго Назара, – сказал он.

Братья имели настолько прочную репутацию добрых людей, что на эти слова никто не обратил внимания. "Мы подумали, что у них ещё хмель не прошёл", – говорили мясники, в один голос с Викторией Гусман и многими другими, кто видел братьев позже. Мне раз случилось спросить мясников, не располагает ли ремесло забойщика к смертоубийству, на что те возмутились: "Иной раз скотине в глаза смотреть не решаешься". Один мясник сказал, что не может есть мясо забитой им скотины. Другой – что не смог бы зарезать корову, которую знал раньше, а тем более, если пил её молоко. Я напомнил им, что братья Викарио сами забивали выращенных ими свиней, которых даже различали по именам. "Так-то оно так, – отвечал мне один из мясников, – но, заметьте, они свиней называли не человеческими, а цветочными именами". Фаустино Сантос был единственным, кто принял угрозу Пабло Викарио хоть сколько-нибудь всерьёз, и шутливо поинтересовался, почему это братьям вздумалось убить именно Сантьяго Назара, ведь есть столько богачей, которых стоило бы убить сначала.

– Сантьяго Назар знает за что, – отвечал ему Педро Викарио.

Фаустино Сантос рассказывал мне, что остался в сомнениях и поделился ими с полицейским агентом, который зашёл в лавку чуть позже взять фунт печёнки на завтрак мэру. Агента, согласно материалам дела, звали Леандро Порной, и умер он на следующий год от удара бычьим рогом в ярёмную вену во время торжеств в честь святого-покровителя. Хотя я так и не смог побеседовать лично с Леандро, Клотильда Армента подтвердила, что тот был первым посетителем её лавки, после того, как пришли и уселись в засаду близнецы Викарио.

Клотильда Армента только что сменила мужа у прилавка. Так у них было заведено. Лавка торговала молоком с рассвета и провизией в течение дня, а после шести вечера превращалась в питейное заведение. Клотильда Армента открывала обычно в 3 30 утра. Её муж, добрейший дон Рохелио де ла Флор, дежурил в кантине до закрытия. Но в тот вечер посетителей, желавших добрать упущенное на свадьбе, было столько, что лёг он только после трёх, не закрыв лавки, и Клотильде пришлось встать раньше обычного, чтобы закончить дела до прибытия епископа.

Братья Викарио вошли в 4 10. В это время можно было купить только съестное, но Клотильда Армента продала им бутылку тростниковой водки, не только из личного расположения, но и потому, что была очень благодарна за присланную ей порцию свадебного пирога. Они в два глотка осушили бутылку, но ничего им от этого не сделалось. "Они были в таком ужасе, – рассказывала мне Клотильда, – что им бы и керосин не помог набраться духу". Близнецы сняли свои парадные пиджаки, осторожно развесили их на спинках стульев и попросили вторую бутылку. Их рубашки пропитались засохшим потом, на лицах была двухдневная щетина, что придавало обоим грубый и неотёсанный вид. Вторую бутылку они выпили медленнее, сидя и пристально следя за домом Пласиды Линеро на другой стороне улицы. Света в окнах не было. Самое большое окно рядом с балконом, было окно спальни Сантьяго Назара. Педро Викарио спросил Клотильду, не было ли в этом окне света, и та ответила, что не было, но вопрос показался ей странным.

– С ним что-то случилось?

– Ничего, – отвечал Пабло Викарио. – Кроме того, что мы его ищем, чтобы убить.

Ответ был настолько неожиданным, что даже поверить невозможно было в его серьёзность. Но Клотильда обратила внимание, что у близнецов с собой мясницкие ножи, завёрнутые в кухонные тряпки.

– И можно узнать, за что вы хотите убить его в такую рань? – спросила она.

– Он знает, за что, – отвечал Педро Викарио.

Клотильда Армента пристально оглядела братьев. Она знала их настолько хорошо, что могла различать, особенно после того, как Педро вернулся из армии. "Они были похожи на детей", – рассказывала Клотильда. И это сходство напугало её, ведь она всегда считала, что только дети способны на всё. Приготовив лавку для торговли молоком, Клотильда пошла разбудить мужа, чтобы рассказать ему о происходящем. Дон Рохелио де ла Флор выслушал её в полусне.