Падение Рима

   — Да побольше вина! Родосского... Сейчас, Гонория, возложим тела и выпьем чудной влаги из фиалов за твой титул Августы.

   — Ты — осёл, Евгений, — всё ещё раздражённо, но уже тише сказала «новоиспечённая» Августа. — Да не тот осёл, который родом из Фессалии[13]... Неужели ты не понял — мать посмеялась надо мной... Высокий титул ничего мне не даст, кроме безбрачия.

   — Ты преувеличиваешь, Гонория. Я всеми силами буду добиваться, если ты только не будешь возражать, у императрицы твоей руки.

Принцесса уловила в его голосе неподдельную искренность, улыбнулась и, вконец остывая, улыбнулась:

   — Дурачок мой, ещё раз говорю, что мать никогда не позволит мне выйти замуж... Никогда. Тем более за тебя... Если она ещё не принудила тебя спать с собой, то скоро сделает это. Ладно... Гнев мой остывает, а вот и вино подают. И роскошный ужин — жареную индейку со сливами. Джамна, — обратилась она к любимой чернокожей рабыне из Александрии, — зажги побольше свечей и позови арфисток. Сегодня у меня всё-таки праздник...

Джамна незамедлительно выполнила всё, что повелела госпожа, а затем, устроившись у изголовья её ложа, веером из страусовых перьев стала обмахивать головы Гонории и Евгения. Рабыню называли чернокожей потому, что отец у неё был африканец, на самом же деле кожа у неё светлая, цвета финика и, хорошо умащённая, пахла приятно; вообще-то Джамна, гибкая, как пантера, длинноногая, с маленькими грудями девственницы, с чувственными губами и выразительными глазами, была очень чистоплотной девушкой, и зачастую Гонория, когда долго не могла заснуть, приглашала се к себе на ночь на ложе... Иногда принцесса вместе с Евгением также брали её к себе, и Джамна в их любовных утехах служила третьим лицом.

Новые зажжённые свечи горели плохо, фитили то и дело приходилось поправлять рабыне постарше; игра арфисток Гонории быстро надоела, и она с возлюбленным скоро отправилась в спальню. Но Джамну на этот раз с собой не взяли.

   — Ничего, милая, — говорил Евгений, видя настроение возлюбленной и помогая ей раздеться. — Думай сейчас о том, как лучше насытиться нашей любовью.

Когда легли на прохладные чистые покрывала, Евгений крепко обнял Гонорию, и её тело, казалось, утонуло в его мощных руках; оно, как всегда, податливо отозвалось на ласки, но в то же время Евгений почувствовал сегодня некую холодность и почему-то испугался...

   — Что с тобой?

   — Подожди... Скоро я буду готова.

Но готовность отдаться со всей страстностью не приходила к ней; тогда Евгений стаз кончиком языка ласкать ставшие твёрдыми соски её дивных грудей. Пышные волосы Гонории рассыпались и, чуть завиваясь, лежали на красной кайме подушки. Евгений, целуя, переместил губы с сосков на то место, откуда волосы зачёсывались на самую макушку. Груди возлюбленной возбуждённо качнулись, но сама она пока ещё прикрывала рукой гладко выбритое женское место...

Уловив сразу, как внутри римской принцессы, а теперь уже и Августы, всё затрепетало, Евгений встал на четвереньки, коленом отжал её ноги и сразу погрузил свою плоть в горячий влажный источник... Женщина вскрикнула и потянулась к нему, и тогда Евгений сильными ударами стал пронзать возлюбленную то сверху вниз, то из стороны в сторону. На каждое движение она отвечала ритмичным подбрасыванием своего тела, вскрикиваниями и царапаниями ногтей по спине возлюбленного.

Принцесса в конце каждого вскрикивания начала тихо рычать и, когда всё закончилось, в бессилье повалилась на ложе. Но глаза не закрыла; Евгений взглянул в них и увидел, как они зелёными, огоньками, словно глаза хищницы, светились в темноте. В изумлении прошептал:

   — Ах ты, моя «волчица»[14]!

   — Да, жаль, что я могу только рычать, но не кусаться... Может быть, ты и прав: я скорее похожа на тех, кто в мужских тогах, разрезанных спереди, с вечера выстаивается на берегах Тибра.

   — Нет уж, милая, я знаю тебя. Кусаться ты умеешь, да ещё как умеешь!

   — Мне стыдно сейчас на то, что я как последняя истеричка стала крикливо отказываться на приказание матери поехать в Рим.

   — А ведь ехать всё-таки придётся... Я прошу тебя, Гонория, благоразумно отнестись к этому. Ради нас с тобой. Ради нашей любви.

   — Хорошо, любимый.

Евгений встал, подошёл к двери, ведущей на балкон, чуть приоткрыл её и тут услышал, как глашатай на находящемся вблизи дворца форуме прокричал:

   — Третья стража[15]!

«Будет что приятное сказать императрице, — подумал Евгений и довольно улыбнулся. — Без слёз и яростных сцен Гонория на удивление быстро согласилась... А ведь в эту женщину порой вселяется дьявол...»

Когда препозит вернулся к ложу, то увидел, что Гонория спит как убитая.

«Почему она скоро передумала и почти охотно выразила желание поехать в Рим?..» — раздумывал Евгений, покидая на рассвете спящую молодую Августу и шагая в кубикул императрицы.

По утрам, как и полагается смотрителю дворца, он обязан был являться к Галле Плацидии, чтобы наметить с ней на предстоящий день дела, а с тех пор, когда стал и любовником её, посещал покои императрицы и как доносчик... Любовником Плацидия считала его неважным, да и куда ему, пусть и красавцу, до тех двух греческих жеребцов, что обслуживали её по нескольку раз в день!

Евгений нужен был для тайных дел, и затащила она его в постель с этой целью, ибо, по мнению императрицы, уста разверзаются откровенными речами только после любовного утомления...

Так и было: у Галлы Плацидии на ночном ложе перебывало немало влиятельных государственных лиц; их откровения и доносы помогали ей править разваливающейся на глазах империей, а надо сказать, что она благополучно (для себя!) делала это, исполняя обязанность регентши при своём сыне, более двадцати пяти лет...

В это слегка туманное утро, когда ещё Гонория спала, Евгений и императрица размышляли о быстром её согласии ехать в Рим, но так и не пришли на сей счёт к какому бы то ни было определённому выводу.

— Узнай, почему она передумала, — строго сказала Галла Плацидия, и глаза её снова вспыхнули агатовым пламенем.

Перейдя в уборную, которая размещалась на нижнем этаже, как раз под парадными комнатами дворца, Плацидия велела позвать четырёх юношей. Вскоре перед её взором предстали четыре чистеньких, как ангелы, отрока. Совсем недавно из Галлии их прислал своей госпоже-императрице полководец Аэций.

Плацидия указала юношам на столик перед круглым зеркалом из гладко отполированной бронзы, где стояли четыре голубые чашки. Каждый из отроков взял в правую руку по одной; левой, отвернув тунику, высвободил фаллос... Как только у юношей низвергнулось в чашки семя, одна из рабынь перелила содержимое из чашек в фиал, такой же голубой, и подала императрице. Та выпила из него.

Каждое утро Плацидия делала это, надеясь таким образом сохранить молодость и красоту. И не только она прибегала к подобной практике, а и многие женщины из патрицианских семей, ещё не полностью вступившие на путь следования православной вере или же, как Плацидия, исповедовавшие не само христианство, а всего лишь его ересь. Мужчины к принятию женщинами такого средства омоложения относились снисходительно, так как делало их возлюбленных не только молодыми, но и горячими на ночном ложе...

Потом Плацидия села перед зеркалом и отдалась во власть рабыни, умеющей хорошо убрать волосы. Такая рабыня звалась ornatrix. Под ногами императрицы лежал ковёр, постеленный на мозаичный мраморный пол, чуть поодаль стоял другой столик, с серебряным тазом, в полумраке уборной выделялись стены яркой живописью, изображающей танцующих восточных красавиц и отдыхающих купидонов под ветками миртовых деревьев.

Уборные богатых или царствующих римлянок были намного просторнее, чем их спальни; тот, кто впервые попадал в комнату, где стояло их ложе, дивились миниатюрности помещения и сразу могли составить понятие о тех крошечных голубиных гнёздах, где женщины любили проводить свои ночи... Да и само ложе походило на узкую кушетку, нежели на широкие кровати под балдахином, как у персидских царей; узкое лёгкое ложе в зависимости от времени года, соответствующего освещения и должного отопления, а также других обстоятельств могло переноситься куда угодно, и совершаться на нём могло что угодно...

Пока ornatrix собирала локоны императрицы, искусно переплетая фальшивые с настоящими, в огромную башню, Плацидия сочиняла в уме своё сегодняшнее выступление в сенате, хотя теперь, после смерти патриция и консула Бонифация и когда нет в Равенне полководца Аэция, она уже не так тщательно обдумывала каждое слово, которое предстояло произносить, потому как раньше приходилось выступать то на стороне одного, то другого... Эти два влиятельных человека в империи враждовали между собой, и каждому надо было угождать. Однажды Бонифаций сильно разозлился на императрицу и в отместку призвал в Африку из Испании вандалов. В конце концов ссора между двумя полководцами вылилась в кровавую дуэль. Победил Аэций, провозгласив себя также патрицием и консулом. Императрица и сенат не возражали, более того, назначили его главнокомандующим войсками империи. И сейчас, находясь в Галлии, Аэций одержал свою вторую победу над восставшими варварскими племенами.

В сенате Галла Плацидия поблагодарила в первую очередь оптиматов[16] за дальновидность и единодушие в выборе главнокомандующего войсками, который уже должен возвращаться и, пользуясь случаем, связанным с титулованием её дочери (Плацидия повернулась в сторону, где сидели популяры[17], поддержавшие эту идею, и кивнула им), просит сенаторов о разрешении на выезд всего царственного двора в Рим, о триумфальном прохождении легионов Аэция по Марсову полю и об увенчании полководца лавровым венком победителя. По выражению лиц сенаторов императрица поняла, что её просьба будет удовлетворена.

Вернувшись во дворец, Плацидия позвала помощника-евнуха. Когда тот явился, она сказала ему:

— Антоний, как можно быстрее сочини для Аэция послание. При обращении к нему не жалей таких слов, как «ты последний великий римлянин, потому на тебя вся надежда и опора»... Пусть он готовит войска к триумфальному шествию по Марсову полю в Риме... И ещё вот что, мой друг... — Так Плацидия обращалась к корникулярию, когда дело касалось чего-нибудь секретного: — Моя дочь отказывалась ехать в Рим. Но в этот же вечер она согласилась, проявив покорность овечки... А я не верю в покорность волчиц, даже если они рядятся в овечьи шкуры... О её согласии сказал мне её возлюбленный. Кто такой — тебе известно... На вопрос, почему она так быстро согласилась, ответа он не получил. Но обещал получить... Зная его характер и характер Гонории, сделать ему, думаю, это не удастся, так как дочь мою обмануть очень трудно.

   — Да, Гонория — твёрдый орешек, — согласился помощник.

   — Поэтому прошу тебя выведать всё самому.

   — Постараюсь... Чего бы мне это ни стоило! — В глазах евнуха сталью вспыхнули зрачки, и губы собрались в тонкую беспощадную щёлку.

   — Но не забывай, Антоний, что Гонория — моя родная дочь, и к крайним мерам не прибегай...

   — Конечно, моя госпожа, превосходительная жена и величайшая Матерь отечества.

   — Ладно, ступай.

Упомянутый ранее историк Марцеллин писал о евнухах, что «всегда безжалостные и жестокие, лишённые всяких кровных связей, они испытывают чувство привязанности к одному лишь богатству, как к самому дорогому их сердцу детищу...»

У сына императора Константина Великого Констанция II в услужении находился евнух Евсевий, придворные остроумно говорили, что «Констанций Второй имеет у Евсевия большую силу». Подобным образом строились отношения между Галлой Плацидией и её помощником евнухом Антонием.

II

Гонория почувствовала перемену в поведении самых близких ей людей — особенно Джамны, слегка затаилась и начала присматриваться. Нет, неспроста, пришла она к выводу, что чернокожая рабыня, как бы по-прежнему любя госпожу, стала много задавать вопросов относительно её поездки в Рим... И однажды, когда Джамна чересчур пристала к ней, Гонория повалила её на скамью, а рабу повелела принести медный таз и короткий меч.

Гонория обладала не только буйным нравом, но и силой, существенно выше той, которая присуща женщинам, а в момент, если принцесса ожесточалась, то могла запросто справиться со средним по мощи мужчиной. Джамна это хорошо знала, поэтому сразу перестала сопротивляться, ждала, что будет дальше...

Раб принёс медный таз и короткий меч, и тогда Гонория приступила к расспросу:

   — Кто тебя, милушка, купил и велел всё у меня выспрашивать?

   — Не покупал меня никто, госпожа... Позволь мне встать, я поклянусь Богом, и ты увидишь, что я говорю правду...

Гонория отпустила её; Джамна, такая же арианка, как и сама принцесса, поклялась Всевышним.

Но это ещё больше разозлило Гонорию.

   — Святотатствуешь?! — вскричала она. — Раб, а ну попорти ей тёмное красивое личико...

Гонория стиснула ладонями голову Джамны, чтобы она не мотала ею из стороны в сторону. Ещё чуть-чуть, и раб, взявший в руки меч, действительно исполнил бы приказание своей повелительницы, и тут Джамна, не на шутку испугавшись, крикнула, что она всё расскажет...

Всхлипывая, она поведала, что, поклявшись, говорила правду — её никто не покупал, но расспросить Гонорию велел корникулярий Антоний; оба они родом из Александрии, в своё время, когда Антоний был ещё красивым мужчиной, он выкупил её из рабства, и Джамна долгое время жила у него в качестве любовницы. По натуре авантюрист, мечтавший иметь землю в Западной Африке, Антоний участвовал в походе вандалов против Римской империи. Попал в плен. Антония оскопили, и за сметливый ум оставили во дворце.

   — Ты всё, что происходило на моей половине, сообщала Антонию?

   — Не всё, госпожа...

   — Негодница! Прогнать от себя — этого мало... Тебя надо зарезать, а кровь выпустить в медный таз.

Бедная рабыня приняла всерьёз угрозы принцессы, тем более что раб уже занёс над Джамной меч, повторяя:

   — Прикажи, госпожа! Прикажи!

И тогда Джамна, повернув к Гонории в слезах лицо, взмолилась:

   — Пощади.

Как ни была взбешена принцесса, но она увидела в её глазах кротость и обречённость и искренне пожалела рабыню, к тому же такую искусную на спальном ложе... И очень милую.

   — Уходи, раб, — приказала Гонория. — И забирай всё, что принёс.

Затем принцесса усадила Джамну к себе на колени и, поглаживая по её вздрагивающей от рыданий спине, стала успокаивать. Наконец рабыня пришла в себя, тихо сказала:

   — Прости меня, госпожа. Только тебе одной с этого дня буду служить. Только одной!

   — Хорошо, я верю. А безбородому скажешь, чтобы он отстал от тебя, что я быстро передумала, потому как решила навестить мавзолей отца. Скажи, а хорош был на спальном ложе Антоний, когда росла у него борода?

   — Очень хорош, госпожа... Тем более я любила его. Как ты своего Евгения.

   — Думаешь, одну он любит меня?

   — Ходят разные слухи.

   — О них и я знаю... Ты мне только всю правду... Поняла?

   — Но всей правды я не знаю, повелительница, — честно призналась Джамна.

   — Ладно, оставь меня.

Отослав Джамну, Гонория с тяжким грузом на душе стала слоняться по царским покоям, затем наведалась к брату и застала его за любимым занятием — надуванием мыльных пузырей... Император делал это с удовольствием вместе со служанкой, к которой испытывал нежную привязанность. Но эта привязанность не походила на ту, которую испытывает мужчина к женщине, — скорее всего, она была сродни любви ребёнка к красивой игрушке... Или надуванию пузырей. В надувании их Валентиниан достиг огромных успехов. Он мог делать пузыри не только разных размеров, но помещать в них, не нарушая целостности, различные предметы. В этот раз в большом пузыре, который находился на маленьком столике, соприкасаясь с его поверхностью нижней частью, лежал отрубленный чей-то палец руки, и кровь, ещё капавшая с него, рубиново отблёскивала на мыльных изнутри стенках, затейливо искрясь в лучах солнца, только что проникших через узкие окна сумрачных императорских покоев.

Брата своего Гонория не видела несколько недель и отметила, что за это время он ещё больше побледнел и огрузнел. И дотоле его сырое, рыхлое тело не отличалось стройностью, но сейчас оно показалось даже полным, и волосы на голове Валентиниана заметно поредели... Только по-прежнему каким-то затаённым и болезненно углублённым в себя светом горели его тёмные глаза, как две капли воды похожие на материнские... «Может быть, и любит его Плацидия за эти глаза, раз так печётся за своего сынка...» — подумала Гонория.

Глядя на игру света и крови на мыльных стенках, император и служанка забавлялись вовсю и Гонорию не сразу заметили. А Гонория хотела спросить, у кого это они отрубили палец, да разве о таких пустяках спрашивают?.. Поэтому промолчала. Увидела лежащий на полу меч, на остром лезвии которого засохли уже потемневшие точечки, поняла, что сам Валентиниан отхватил у какого-то раба или рабыни этот злополучный палец, ненужным вопросом засевший в голове новоиспечённой Августы...

   — Ты пришла, сестра, чтобы я поздравил тебя с титулом? — спросил брат.

   — Если хочешь, поздравь... Но вижу, вы хорошо забавляетесь.

   — Да, хорошо, — подтвердил слабоумный Валентиниан.

   — Ты не видел Октавиана?

   — Смотрителя и утешителя?.. Нет, не видел.

   — Почему же утешителя? — При этом Гонория быстро отметила про себя, что так Евгения назвала недавно и Плацидия.

   — А его так все во дворце зовут. Ведь он не только твой утешитель...

   — Чей же ещё?

   — А этого тебе говорить не велено.

Кровь жарко ударила в виски Гонории, и молодая Августа в гневе махнула рукой по мыльному пузырю, который выдувала служанка, и почти выбежала из покоев императора.

«Значит, есть основание верить слухам, о которых говорила Джамна и которые доходили до меня, но всякий раз я гнала их от себя прочь... Значит, Евгений принадлежит не только мне... Ну, погоди... смотритель!»

* * *

Для Джамны светлыми днями были дни, проведённые в Александрии в доме Ульпиана, после того, как Антоний выкупил её из рабства. Раз в неделю они смотрели на городской площади потешные представления. Наиболее интересные давали заезжие канатоходцы: они обладали каким-то особым бесстрашием и легко бегали на большой высоте по канату, скрученному из воловьих жил и протянутому между столбами. Иногда, глядя на канатоходцев, кружилась голова... Но Джамна любила смотреть на них, и сладостно щемило сердце, когда опытный актёр, чтобы пощекотать нервы публике, на середине каната изображая свою неуверенность, соскальзывая ногой, готовый вот-вот упасть, — но это был лишь хорошо продуманный трюк, и зрители знали, но всё равно дружный и радостный крик восклицания вырывался у них, когда канатоходец благополучно достигал столба.

Однажды на большую высоту взобрался юноша и начат бодро идти по канату, помогая себе длинным шестом, который он держал для равновесия в обеих руках. Уже пройдена середина, но вдруг шест заходил быстро вверх-вниз, юноша покачнулся... Некоторые зрители, ничего не подозревая и думая, что это очередной розыгрыш, даже засмеялись, но вот юноша делает ещё один шаг, пятка передней ноги у него соскальзывает, шест летит вниз, а следом за ним и он сам.

Крики ужаса теперь огласили площадь: юношу унесли с разбитой окровавленной головой в крытую повозку, где молодой человек вскоре скончался.

Своё пребывание во дворце Джамна не раз сравнивала с работой тех, кто на большой высоте ходит по канату, рискуя жизнью. И жизнь в императорских покоях тоже постоянно подвергалась опасности: одно неверное движение, одно необдуманно произнесённое слово, и ты летишь вниз и разбиваешься насмерть, как тот несчастный юноша.

Теперь перед девушкой неотступно встал жёсткий вопрос: как быть? Она дала слово Гонории — верно ей служить, и не только готова, но и на самом дате сдержит это слово; Гонория нравилась Джамне... Несмотря на вспыльчивый и даже жестокий нрав, у молодой Августы в груди билось доброе сердце, и эта доброта заключалась и в том, что она полюбила такого вообще-то скверного, хотя и красивого человека, каким являлся Евгений... К тому же он был сластолюбец.

Корда Гонория, уставшая от любовных утех, крепко засыпала, Евгений с Джамной проделывал то, что наверняка бы не понравилось молодой Августе... Но и у Джамны его действия, которые не иначе как извращениями нельзя было назвать, вызывали неприятие... И раньше они также не нравились Джамне, когда к этому принуждал её до кастрации Антоний; но тогда девушка и не подозревала, что какие-то излишества в половом соитии можно было назвать извращениями, ибо до принятия христианства сие считалось вполне нормальным — пробовать ли языком на вкус семя любимого или любимой, ласкать ли губами чувствительные части тела, не говоря уже о различных позах, коими изобиловали у язычников эти самые соития... Только с распространением христианства начала меняться философия интимных отношений между мужчиной и женщиной, хотя и ранее существовали понятия любви и нежности... И если мужчина-язычник брал женщину как обыкновенное животное, то именовалось всё это низменной страстью... Вот почему Джамна так реагировала на «ласки» возлюбленного Гонории и ненавидела его, который проделывать подобное ни за что бы не посмел с молодой Августой... В душе Евгений был трусом; чернокожая рабыня знала об этом, знала Плацидия, знал и проницательный Антоний...