Помоги проекту - поделись книгой:
Падение Рима
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ВЕЛИКОГО РИМА
Последние два столетия существования Римской империи совпали с грандиозным процессом передвижения народов, населявших земные пространства от маньчжурских степей до атлантического побережья будущей Франции. Это было так называемое Великое переселение народов, продолжавшееся с IV по VIII век, в результате которого многие германские, славянские племена и народы Азии, пройдя тысячи километров, побывав на непривычных и порой незнакомых для них землях Империи, либо оставались там, давая начало новым государствам и народностям средневековья, либо с течением времени незаметно исчезали, растворяясь среди местного населения, либо же возвращались назад, на свою родину.
Исходным пунктом Великого переселения народов стали области, примыкающие к северному Причерноморью. Населявшие этот регион различные племена уже давно имели довольно тесные связи с Империей и античным миром вообще. В Рим они посылали меха, рыбу, зерно, а ввозили вина, ткани, предметы роскоши. С III века к племенам Причерноморья стали присоединяться приходившие с севера восточногерманские племена готов. Те из них, кто расселился по Днестру, получил название вестготов (западных готов), а осевшие в низовьях Днепра — остготов (восточных готов). Очень скоро готы стали тревожить нападениями дунайские границы Империи. Однако римским властям удалось заключить ряд договоров с предводителями некоторых готских племён, которые обязывались служить Империи в качестве федератов и защищать её границы. Среди придунайских готов довольно быстро стало распространяться и христианство.
В середине IV века племена северного Причерноморья объединились в большой союз, во главе которого стал вождь остготов Германарих. Однако поначалу причина образования этого союза лежала не в стремлении готов более организованно нападать на Римскую империю. Враг подошёл с другой стороны, с востока. Это были племена гуннского союза.
Одновременно с тем, как готы формировали свою коалицию, и даже чуть раньше за Доном, в степях сложился большой союз различных племён, в который в конце концов к середине V века, когда гунны оказались в самом сердце Европы, вошли самые разные племена — монгольские, тюркские, славянские, германские и другие, захваченные могущественным вихрем нашествия Востока на Запад. Поначалу гунны разгромили коалицию Германариха, который покончил жизнь самоубийством, а многие из бывших его «подчинённых» стали членами могущественного гуннского союза. Под натиском этого невиданного до сих пор разноплеменного и разноязыкого объединения, двигавшегося на Запад, вестготские племена вынужденно перешли Дунай и вторглись в пределы Римской империи.
Несомненно, гуннский союз не мог стать такой организацией, которая основала бы в Европе новое гигантское государство, хотя, конечно же, попытки подобного рода предприняты были. И образ жизни самих гуннов-кочевников, и разноликость всего гуннского войска не способствовали тому, чтобы создавать прочные политические образования. Кочевой характер жизни степняков не мог заставить их поселиться на землях, «привыкших», если можно так выразиться, к обитающим на них земледельцам. В своих завоевательных стремлениях, нанося урон буквально всем отраслям жизни практически всех без исключения племён, гунны действительно на какое-то время завоевали значительные территории Европы, дойдя едва ли не до берегов Атлантики. Многие города и плодородные земли пришли в упадок после их разорительных набегов.
Итак, когда в середине 70-х годов IV века тысячи вестготов, перейдя Дунай, хлынули на земли Империи, прося места для поселения и защиты, мало кто догадывался, к каким последствиям и для германцев, и, особенно, для Рима приведёт этот факт. Римское государство, стремясь использовать этих варваров в качестве защиты от других, разрешило поселиться им вдоль течения Дуная и исполнять обязанности федератов. Однако в результате злоупотреблений римских же чиновников, обязанных снабжать их продовольствием, из-за голода и насилия со стороны римлян, желавших поживиться за счёт дешёвых рабов, вестготы восстали. Волнения охватили не только германцев — их к тому моменту было всего около 15 тысяч, к нему примкнули и местные рабы и колоны. Даже солдаты римской армии — варвары по происхождению — охотно (что не удивительно) примкнули к восставшим. Варварская «армия» двинулась в сторону столицы, и император Валент был вынужден дать генеральное сражение у Адрианополя, которое было им проиграно[1]. После победы под Адрианополем восстание стало распространяться на все области Балканского полуострова от Понта до Венетских Альп. Только лишь огромным напряжением сил римскому государству удалось в какой-то мере нейтрализовать процесс открытого военного проникновения целых народов на свою территорию с целью если не тотального завоевания, то уж наверняка прочного заселения. В 382 году римский полководец Феодосий, ставший чуть позднее императором, нанёс восставшим поражение, после которого вестготы вновь были поселены на территории Империи на положении федератов.
Но в 395 году они вновь подняли восстание против римского государства. При этом соотношение сил начинало постепенно складываться в пользу германских племён. Этому во многом способствовал новый вождь германцев — талантливый военачальник и политик Аларих. Встав во главе отрядов, объединивших не только готских федератов, но и другие племена — алеманов, сарматов, Аларих вступил во Фракию. Отдельные отряды восставших доходили до стен Константинополя. Вскоре беспокойство вновь охватило весь Балканский полуостров, но на этот раз пожар затронул даже ряд регионов Малой Азии и Сирии. С большим трудом правящим кругам Империи удалось оттеснить войска Алариха из Греции благодаря помощи войск под командой вандала Стилихона, прибывших на помощь из западной части империи. Несмотря на поражение, вестготам выделили земли в богатой провинции Иллирик, где они поселились в качестве федератов.
В Иллирике Аларих пробыл со своими соплеменниками только четыре года. Нестабильность ситуации в Империи предоставляла ему возможность начать задуманный поход в Италию. Этот поход германский вождь начал в 401 году. Действиями германцев воспользовались многие жители окраинных римских провинций, которые присоединились к Алариху на его пути в столицу мира. Без труда перейдя Альпы, германский полководец вступил в Венецианскую область и дошёл до Медиолана (ныне Милан). Когда в Риме узнали об успешных действиях варваров, в городе началась паника, за которой последовало массовое бегство — в основном представителей аристократии — не только из Вечного города, но даже из пределов Италии. С большим трудом удалось Стилихону лишить Алариха поддержки в Норике и Реции и нанести его войскам чувствительное поражение 6 апреля 402 года у Полленции. Современник событий, римский поэт Клавдиан писал, что «спаситель Италии и всей империи» «удалил смерть, висевшую над нашими головами». Действительно, судьба Империи висела на волоске... К сожалению, высшие сословия погибавшего государства с какой-то непонятной целеустремлённостью рыли себе могилу — вскоре после описываемых событий Стилихон был обвинён в государственной измене. Вина его заключалась не только в том, что он сосредоточил в своих руках слишком большую власть, фактически потеснив на троне безвольного Гонория (что было правдой), но и в том, что он обложил налогом богатых землевладельцев, желая собрать деньги на борьбу с варварами. В 408 году полководец был казнён. Так погиб один из последних талантливых военачальников Рима, не римлянин по происхождению, всеми силами защищавший это государство от своих единоплеменников. После его смерти проникновение германских отрядов на территорию Империи продолжалось фактически непрерывно. Варвары не встречали сколько-нибудь значительного сопротивления...
Аларих возобновил своё наступление на Рим и трижды осаждал его. К его войскам присоединилось множество рабов из италийских поместий и жителей городов Италии. На сторону Алариха переходили и солдаты римской армии, в основном варвары по происхождению. Их было около 30 тысяч.
21 августа 410 года столица Римской империи пала под ударами объединённого войска Алариха. Город был жесточайшим образом разграблен (нашествие вандалов в 455 году не идёт ни в какое сравнение с действиями готов в 410-м, хотя термин «вандализм» почему-то находится в общем употреблении и не вызывает ни у кого сомнений в своём соответствии исторической правде). Большая часть римской знати была перебита, уведена в плен или продана в рабство. Некоторым удалось спастись бегством в Северную Африку и Азию. Многие, бросив всё своё имущество (если оно уцелело от разграбления), бежали на острова и в отдалённые провинции. Современники сообщают, что земли Восточной империи были наполнены знатными беглецами с Запада, просившими подаяние.
После взятия Рима готы двинулись на юг. Аларих хотел завоевать Южную Италию, Сицилию, а также переправиться в Африку, считавшуюся житницей Империи. Однако флот вестготов был рассеян во время сильного шторма, и Аларих был вынужден вернуться назад. Во время этого похода его и настигла смерть. Постепенно вестготы покинули земли Италии и двинулись дальше на Запад. После ряда столкновений с римской армией они поселились в 419 году в юго-западной Галлии, в Аквитании между Карой и Гаронной, где и основали первое «варварское» государство в Европе. Столицей нового королевства стала Тулуза. Формально вестготы поселились здесь на положении федератов Рима, хотя, конечно, их государство было фактически самостоятельным. Во главе его стоял король, носивший, правда, титул римского военачальника. Вестготы получили две трети всех земель, «позаимствовав» их из государственного фонда и конфисковав у магнатов.
Однако не только передвижения готских племён наносили удар по целостности Западной империи. На территории Галлии и Пиренейского полуострова в течение нескольких десятилетий не прекращались мощные волнения, получившие в истории название «движение багаудов». Одна из крупнейших частей Галлии — Арморика — в течение ряда лет, начиная с 408 году, была потрясаема этим движением и в конце концов отпала от Рима и сделалась самостоятельной. В 435 году это движение охватило почти всю Галлию. Вестготы и другие варвары помогали восставшим, надеясь с их помощью ещё более ослабить позиции Империи. И лишь в 437 году видный римский полководец Аэций, командовавший военными силами Западной Римской империи, после ряда ожесточённых сражений временно подавил эти выступления. Но через некоторое время восстания вспыхнули вновь, на этот раз в той же Арморике. Римское правительство сумело подавить это движение лишь в 451 году. Подобная нестабильность ситуации вела к тому, что варвары — вестготы, вандалы, бургунды, франки — могли без особого труда проникать на территорию Империи, поселяться там и основывать свои королевства.
Движение багаудов способствовало основанию ещё одного варварского королевства — Бургундского. Бургундами назывался союз германских племён, обитавших на востоке Германии. Уже в III веке они начали постепенно продвигаться на запад. В V веке они уже живут вдоль берегов Рейна. После целого ряда столкновений с римлянами бургунды, оказавшиеся в итоге самыми невоинственными варварами, были поселены Аэцием в 443 году к югу от Женевского озера, откуда перешли в Галлию, заняв её юго-восточную часть.
Другие германские племена также начала процесс переселения на территорию Империи. В начале IV века, пока Аларих покорял Италию, союз вандалов, свевов и аланов (племя, изначально жившее на Северном Кавказе) подошёл к римской границе на Рейне и в 408—409 годах пересёк её, направляясь дальше на юг, через территорию Галлии к Пиренеям. Этот переход занял около двадцати лет. Однако под давлением вестготов, устремивших свои взоры из захваченной ими Аквитании на земли Испании, они направились на юг, переправились через Гибралтарский про лив и принялись осваивать земли Северной Африки. Вместе с ними в Африку переправились и их союзники аланы, вскоре полностью растворившиеся среди местного и германского населения. Свевы же остались на Пиренейском полуострове, основав своё небольшое королевство на севере нынешней Португалии.
Переселившиеся в Африку вандалы были в тот момент весьма немногочисленны. По сообщениям историков того времени, армия короля Гейзериха насчитывала всего около 10 тысяч человек. Однако к ней присоединились значительные силы восставших против римского владычества местных берберских племён. В 439 году Гейзерих взял Карфаген, столицу римской Африки, а к 455 году вся Северная Африка от Кирены до Геркулесовых столпов (Гибралтара) находилась под властью вандалов и аланов.
Фактически к середине V века территория Западной Римской империи уже была поделена и единого государства на деле не существовало. Африка отошла к вандалам, Испания к свевам и вестготам, часть Галлии занимают те же вестготы и бургунды, а в других местах то и дело появляются самозваные правители. Римские легионы покинули «туманный Альбион», на дунайских границах собираются новые племенные союзы остготов, а где-то за ними и лангобардов, готовых в исторической перспективе перейти «прозрачные» римские рубежи.
В середине века новая опасность всколыхнула всю Европу. Наконец произошло открытое столкновение Империи с гуннами. Могучий гений Аттилы смог на какое-то время собрать воедино все разноплеменные силы, составлявшие гуннский союз. Племена, населявшие территории от Рейна до Волги, платили ему дань. Платил её, как известно, и император Восточной Римской империи.
В 451 году гунны двинулись на Галлию и едва не дошли до Парижа. Римский полководец Аэций решил отразить эго нашествие, привлёкши на свою сторону германские племена вестготов, бургундов и франков. Решающее сражение произошло на благодатных землях нынешней Шампани. на так называемых Каталаунских полях. В этой грандиозной «битве народов» могущество гуннского союза было подорвано, итальянский поход Аттилы на Рим в 452 году оказался неудачным, а в следующем году он умер, и гуннское объединение вскоре распалось.
Но, несмотря ни на что, Империя доживаю свои последние дни. В 455 году вандальский король Гейзерих со своим флотом переправился на землю Италии, захватил Рим подверг его окончательному разорению.
В последние десятилетия существования Империи императоры делаются фактически игрушкой в руках вождей наёмных варварских войск или хитроумных придворных советников. Именно эти люди достаточно быстро, хотя и не без интриги, возводят своих ставленников на престол и столь же блистательно низвергают их с почётного места, если они чем-то не угождают своим настоящим хозяевам. Последним императором Западной Римской империи был Ромул Августул, которого восставшие под предводительством Одоакра разноплеменные варварские наёмные войска низложили и отправили в ссылку в Кампанию. Это почти незаметное, но на самом деле действительно всемирно-историческое событие, возвестившее миру о конце Великой Империи, произошло в 476 году. Именно в этом году закончил своё существование Древний Рим, и, как считают многие учёные, именно с этой датой мы можем связывать окончание истории античного мира и начало истории новой, средневековой Европы.
Кризис и развал некогда могущественного государства был связан с положением и развитием новой мировой религии — христианства. Судьба христианской церкви эпохи заката Римской империи весьма показательна сама по себе, ибо, выйдя из катакомб на форум и превратясь за несколько десятилетий в государственную религию, христианство достаточно явно отразило всю противоречивость эпохи упадка. Конечно, нельзя сказать, что оно способствовало падению Рима как державы, но то, что новая религия не затронула сердца и души
После завершения гонений эпохи Диоклетиана и в ходе борьбы за власть между Константином, сыном Констанция Хлора, с его соперниками будущему великому императору удалось добиться реабилитации христианства. В 313 году был издан т. н. Миланский эдикт, согласно которому церкви возвращались конфискованные имущества, драгоценности, книги и т. и., а гонения провозглашались несправедливыми. Однако это ещё не давало христианству статуса государственной или хотя бы привилегированной религии. Оно пока было религией, разрешённой к исповеданию.
Как и любую идеологию, христианскую веру почти с самого начала её существования начали раздирать противоречия, вылившиеся в форму так называемых ересей, ибо, фигурально выражаясь, каждый понимал догматику и учение по-своему. Но особенно «урожайными» оказались для церкви IV и V века, когда сформировались и пышным цветом расцвели ереси, которые в изменённом (причём не всегда) виде существуют и по сей день. Среди них особо следует отметить арианство и несторианство, оказавшие заметное влияние на развитие неортодоксальной жизни последующих времён. Во втором десятилетии IV столетия пресвитер александрийской церкви Арий сформулировал учение, которое в общих своих чертах выглядело так: Бог Сын не тождествен по своим качествам Ногу Отцу, Он может быть только нодобосущным, а не
В 343 году масла в огонь подлили отцы собора, состоявшегося в Сердике (ныне София). Одним из правил этого собора был провозглашён приоритет епископа Рима в решении спорных вопросов в рамках всей церкви. Естественно, что многие епископы востока Империи не согласились с подобным решением. Споры между ними продолжались довольно долго и на некоторое время затихли лишь в правление императора Юлиана Отступника, когда была сделана попытка в реформированной форме воскресить и вер путь к жизни язычество. Причём не только в качестве религии, но и как основы культуры. Между тем христианское общество, к которому к концу IV века принадлежало, вероятно, около 80 процентов городского и не более 20 процентов сельского населения Римского государства, продолжало порождать из себя всё новые и новые явления, действовавшие во вред «зданию» самой Империи. Идеология христианства коренным образом расходилась с идеологией Рима того периода, когда формировалось его могущество. И совместить сейчас, на исходе четвёртого столетия, старую систему с новой идеологией без какого-либо вреда для обоих оказалось невозможным. Объективно против языческой Империи было и монашество (как явление), и большая часть самого учения, излагавшегося на страницах произведений церковных писателей. Христианская церковь достаточно отрицательно относилась (в лице своих идеологов) к культурному наследию античности. Многие её представители считали литературное, историческое, мифологическое богатство греческой и римской культур ненужным для истинного христианина, поскольку знание, например, истории языческих богов или стихов Ювенала, либо сочинений Фукидида и Тацита было бесполезно для достижения главной цели христианина — спасения души. Следовательно, отягощать свою память знанием подобных вещей не было никакой необходимости. Тем более что во многих из них во множестве содержались сюжеты, моральное содержание которых резко отличалось от христианских постулатов и не могло привлекать людей в качестве положительного примера.
По этим причинам, а также по ряду других, христианская церковь не смогла «влить новое вино в старые мехи», не смогла содействовать упрочению
В начале 80-х годов IV века христианской церкви удалось добиться новых успехов, которые, казалось, могли принести небывалые положительные результаты. В 381 году на Втором Вселенском соборе в Константинополе была достигнута вроде бы окончательная победа над арианством. Был принят так называемый «Никео-Цареградский Символ веры», который до сих пор используется греко-православной церковью (в том числе и в России). Затем на протяжении нескольких лет император Феодосий издаёт ряд декретов, в которых сначала объявляет христианство единственной религией, затем провозглашает её государственный статус, подвергая при этом язычество официальному запрету. Здесь уместно заметить, что реальное отношение сторонников веры Иисусовой к язычеству, особенно к памятникам культуры, было отнюдь не кротким и терпимым. В это время подвергаются разрушению со стороны христиан десятки языческих святилищ и храмов (последние, правда, иногда приспосабливаются под религиозные нужды христиан), не говоря уже о каких-то памятниках прикладного и изобразительного искусства. Об этом рассказывается — и не без гордости — в произведениях позднейших христианских писателей, особенно западных.
Однако далеко не все жители Римской империи стремились как можно скорее и чистосердечно принять постулаты Священного писания. Борьба христианской и языческой культур, прослеживавшаяся на всех уровнях, не позволяла сплотить подданных императора в одно единое целое, способное преодолеть ставший очевидным внутренний кризис и непрекращавшиеся внешние нападения варварских народов Европы и Азии. Более того, в 395 году после смерти Феодосия Империя делится на две части, Западную и Восточную, бразды правления в которых берут в свои руки Гонорий и Аркадий, сыновья покойного. И христианская церковь в них, да и сами государства начинают развиваться своими особыми путями. Фактически уже с этого времени единой Римской империи не существует. Однако в нашем представлении Западная Римская империя как бы олицетворяет собой древнюю Римскую империю, являясь её преемницей. Хотя на самом деле законными преемниками Вечного города себя считали (после падения Западной части империи в 476 г.) византийцы, жители Восточно-Римской империи. На Западе христианское общество оказалось менее восприимчиво к тонкостям богословских споров, бушевавших на Востоке. Здесь более очевидным был другой, исторический по своему значению процесс. В то время как Рим и вся Италия шатались под ударами варваров, церковь, видя полное бессилие государственных структур в деле организации повседневной жизни Империи, пытается — и не безуспешно — взять эти функции на себя. Так постепенно римский епископ приходит к тому положению исключительности, которое свойственно папской власти на протяжение всего средневековья. Но это будет потом, а сейчас, в V веке, он берет на себя заботы об обороне города, о его функционировании, пропитании нуждающихся горожан и т.д. Не торопясь, шаг за шагом, церковь на Западе начинает возвышаться над умиравшим светским государством. Способствовать хоть каким-то образом сохранению, не говоря уж о процветании, этого государства она, даже если бы и хотела, не могла. Более того, идея крепкого
Новый исторический роман известного российского прозаика В. Д. Афиногенова, произведения которого многим знакомы и многими любимы, посвящён малоизвестной для отечественного читателя заключительной странице блистательной истории Колосса, вошедшего в анналы человеческой памяти под названием Римская империя. Эти слова вызывают в душе даже неискушённого в истории человека образы величественных памятников Вечного города — Колизей, Пантеон, бесчисленные памятники искусства и архитектуры; на память приходит целая галерея блестящих или скандально известных, но не становящихся от этого менее притягательными имён — Юлий Цезарь, Нерон, Светоний, Тацит, Веспасиан, Марк Аврелий!.. Поистине список, как говорили в прошлом веке, «достопамятностей» (во всех смыслах) римской истории бесконечен, восхитителен, загадочен и поражает своим величием. Между тем о последних днях истории Рима, о его кризисе и угасании, растянувшихся фактически почти на два столетия. в отечественной исторической романистике не сказано почти ничего. И тем более отрадно, что автор настоящего романа не ограничился показом чисто внешнеполитической истории падения Империи — нападений варваров, нашествия гуннов и т. п., но и показал, как это некогда великое государство шло к своему исторически обусловленному концу, какие внутренние и внешние факторы способствовали его медленному и величественному в своём трагизме умиранию. Однако, как и любое произведение литературно-исторического жанра, этот роман повествует не только и не столько о Прошлом. Величественная картина падения Рима слишком откровенно перекликается со многими политическими, духовными, социальными и прочими реалиями сегодняшней России. Печальные уроки прошлого вновь напоминают не обратившим (увы, в очередной раз!) на них внимания потомкам, что опыт Истории требует постоянного, спокойного и серьёзного осмысления. Варварские вторжения, войны, запутанный намертво клубок внутренних противоречий привели Империю к гибели. На страницах романа, написанного с замечательным знанием фактического материала, история Рима эпохи заката предстаёт перед читателем во всём своём изощрённом и сумрачно-трагическом великолепии, побуждая вновь и вновь задуматься о судьбах великих народов и великих Империй.
Владимир Афиногенов
Развал Рима
Светлой памяти друга
Аскара Нурманова посвящаю
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ПОБЕГ ИЗ РАВЕННЫ
В Равенне, городе на северо-востоке Италии, дни короче, чем в Риме, и поэтому они тянутся долго. Особенно зимой.
Из окна своей опочивальни, кибикула, Гонория видит широкую площадку на высокой крепостной стене, по которой взад-вперёд вышагивают римские солдаты в железных шлемах, кожаных панцирях, обитых металлическими пластинами, с поддетыми под них шерстяными туниками, и плащах, застегивающихся медной пряжкой на правом плече.
Среди солдат есть несколько варваров в овчинах и кожаных штанах. Воины вооружены дротиками и мечами на перевязи, украшенной медными бляхами. В трёх милях[2] от стены тянутся сплошные болота, через которые врагам не пробраться, разве что можно перелететь.
Но Всевышний не дал людям крылья, и летать они не умеют как птицы... С болот, как стемнеет, а стемнеет скоро, раздастся жуткий стон выпи.
«Почему не идёт мой желанный Евгений? — думает римская принцесса. — На его груди я спрячу лицо и слезами облегчу душу...»
Сегодня по воле матери, регентши при императоре-сыне Валентиниане III, и сената, будто с небес на Гонорию свалился титул Августы, поднявший её до огромных высот. Но она не только не обрадовалась столь значительному событию в жизни, наоборот, сильно опечалилась. Титул приравнивал её к званию императрицы, но не давал реальной власти — лишь ставил Гонорию в разряд людей недосягаемых, а значит, отнимал всякую надежду на замужество. «Хитрая бестия!.. — Так о матери было грешно думать, но Гонория ничего с этим не может поделать. — Брат слабоумен, ещё очень молод, врачи сказали, что пока неизвестно, будет ли у него потомство[3]... Правит империей мать, поэтому она и оберегает власть, боится, что я, выйдя замуж, рожу наследника трона...»
Сама Юста Грата Гонория явилась плодом короткой, всего лишь в четыре года, супружеской связи двух разных, испытывавших нелюбовь человек; вернее нелюбовь-то к себе испытывал лишь один — отец Гонории, мужественный полководец Констанций, родом дикий иллириец, давно добивавшийся руки Галлы Плацидии, дочери императора Феодосия I Великого.
После смерти отца Плацидию всё же насильно выдали за Констанция, хотя она всю жизнь любила короля вестготов Атаульфа, «выдающегося и внешностью, и умом, и красотою тела, и благообразием лица», как характеризовал историк Иордан этого варвара.
Может быть, рождение Гонории в нелюбви матери к отцу и предопределило её не очень счастливую судьбу, хотя в этой судьбе и будет заключаться главное и славное достоинство этой женщины, из-за которой грозный властитель гуннов Аттила будет вести очень долгую, великую битву... Единственную битву, которая не принесла ему победы; другие он выигрывал!
Как это сравнимо с тем, что произошло в своё время с Галлой Плацидией!.. Гонория, кажется, повторила судьбу матери, с разными, правда, вариациями...
Плацидия имела двух братьев — Аркадия и Гонория; первый царствовал в Константинополе, другой — в Равенне в Италии, сама же она жила в Риме. Красивой римской принцессе исполнилось двадцать один год, когда вестготы под предводительством Алариха в 410 году захватили Рим и взяли её в плен; они увели её с собой, однако обращались хорошо.
Аларих вскоре умер, и власть над вестготами перешла к Атаульфу, который пожелал жениться на Плацидии; свадьба состоялась вопреки воле принцессы, но брак оказался удачным. На свадьбе пятьдесят вестготских юношей преподнесли невесте подарок от жениха — сто чаш, до краёв наполненных золотом и драгоценными камнями, награбленными в Риме... Но, несмотря на это, прожив какое-то время с мужем, она влюбилась в него без памяти и даже переняла от Атаульфа арианство[4], ставшее после гибели короля Германариха[5] национальной верой христиан-вестготов.
Отрицая божественность Иисуса Христа, а, следовательно, и вселенское смирение, Атаульф в силу этого и характера своего не выносил спокойного существования, и когда из-под власти римлян стала выходить Испания, он яростно включился в борьбу. Король вестготов захватил Барцелону[6] и обосновался в ней; там в одной из христианских базилик был похоронен рано скончавшийся сын Атаульфа и Галлы Плацидии Феодосий.
В 415 году вестготского короля убил один из его приближённых Сингерих и захватил барцелонский трон. Узурпатор немедленно умертвил шестерых детей Атаульфа от первого брака, а Галлу Плацидию выгнал из дворца. Вместе с другими пленниками и пленницами ей пришлось шагать босиком с непокрытой головой под палящим испанским солнцем более двенадцати римских миль, а варвар-победитель, торжествуя, ехал на коне рядом.
Но через семь дней Сингериха зарезали, и повелителем вестготов стал Валлия. И с этого момента Галла Плацидия явилась той самой разменной монетой в начавшейся дружбе между её братом Гонорием и новым королём вестготов: за шестьсот тысяч мер пшеницы Валлия обменял вдову-королеву, и она была отправлена в Равенну. Далее Валлия в качестве союзника римского императора очистил весь Испанский полуостров от аланов[7], вандалов и свевов и с согласия Рима занял земли Аквитании Второй (область «золотой Гарумны»[8], «жемчужину Галлии») от Толосы[9] до океана.
После того как Галла Плацидия родила двух детей — Гонорию и Валентиниана, её муж Констанций внезапно скончался. Распространилась молва, что его отравили, ибо Гонорий к ещё красивой и статной Плацидии возымел преступную страсть... Менаду родными братом и сестрой дело действительно зашло так далеко, что Гонорий, вняв наконец-то голосу разума, отослал её с детьми в Константинополь.
Там, в православной столице Восточной Римской империи, у своего второго брата Аркадия своенравной еретичке жилось не сладко. Но вскоре пришло известие — умер Гонорий, и Плацидия поспешает в Италию. Здесь при своём слабоумном сыне Валентиниане она становится регентшей.
Однако Галла Плацидия не обладала должными качествами характера, чтобы удержать в своих руках разваливавшуюся империю (это уже никому не было под силу). Поглощённая дворцовыми интригами, она даже не заметила, как от империи отпала провинция Африка, и Италия стала страдать от недостатка хлеба...
Цена на модий[10] пшеницы поднялась с одного денария до пятидесяти; эдилы, в обязанности которых входило обеспечение города продовольствием, ввели «тесееры» — так назывались жетоны, по которым бедняки, чтобы не умереть с голоду, могли получить хоть какой-то хлеб при бесплатных раздачах.
В это самое время Рим стал особенно заметно клониться к упадку и в интеллектуальном плане. Историк Аммиан Марцеллин чуть ранее с болью в сердце писал: Людей образованных и серьёзных избегают как людей скучных и бесполезных». «Даже те немногие дома, которые в прежние времена славились серьёзным вниманием к наукам, теперь погружены в забавы позорной праздности, и в них раздаются песни и громкий звон струн. Вместо философа приглашают певца, а вместо ритора — мастера потешных дел. Библиотеки заперты навек, как гробницы, зато сооружаются водяные органы, огромные лиры, величиной с телегу, флейты и всякие громоздкие орудия актёрского снаряжения.
Дошли, наконец, до такого позора, что когда ввиду опасения нехватки продовольствия принимались меры к быстрому удалению из Рима всех чужеземцев, то учёные и образованные люди, хотя число их было весьма незначительно, были изгнаны немедленно без всякого снисхождения, но были оставлены в городе прислужники мимических актрис и те, которые выдавали себя за таковых; беспрепятственно остались также три тысячи танцовщиц со своими музыкантами и таким же числом хормейстеров...»
Сейчас этот пёстрый люд, среди которого особенно выделялись своими «распутничьими тогами» женщины[11], перекочевал в Равенну, куда окончательно переехал с Палатинского холма в Риме императорский двор под защиту крепких стен и болот.
А если здесь, в Равенне, двору стала бы, скажем, угрожать какая-нибудь опасность, то в Адриатическом море, не столь удалённом отсюда, на этот случай всегда наготове стояли выкрашенные в чёрную краску, с белыми спереди глазами несколько миопарон и либурн[12] мизенского флота, переправленных с юга Италии.
...По громким возгласам в соседних помещениях Гонория поняла, что к ней шествует сама императрица-мать, и вскоре без стука, как всегда, обе половины двери распахнул сопровождающий Плацидию корникулярий (помощник) Антоний Ульпиан и тонким голосом возвестил:
— Повелительница Великого Рима!
Евнух Антоний, сверкнув недобро глазами в сторону Гонории, повернулся рыхлым одутловатым лицом к тому месту, откуда должна появиться императрица, а Гонория с тоской в сердце подумала: «Где он, куда подевался этот великий Рим?! Рим, действительно Великий, времён Юлия Цезаря, Веспасиана, Траяна, пусть даже Антония Пия...»
Она с долей снисхождения и лёгкого презрения вспомнила императора Пия, потому что тот могущество Рима пытался удержать лишь с помощью изображений на монетах...
На одних была вычеканена картина того, как прародитель римлян Эней и его сын Асканий Юл высаживаются на берег Тибра в том месте, где будет воздвигнут великий город, на других монетах изображены богиня Минерва и Вулкан за изготовлением молний. С помощью этих картин «благочестивый» (так переводится имя «Пий») пытался ещё и укрепить староримскую религию в противовес усиливающемуся влияния христианства.
Антоний пропустил мимо себя императрицу и поудобнее поправил висевший на боку ящичек, внутри которого хранились пергамент, бронзовая чернильница и стило — сипух исполнял ещё и должность писца-скриба.
Вся в сиянии драгоценных камней и жемчужных нитей, вплетённых в волосы, стоящие тёмной башней, в лёгкой тунике, несмотря на зимнее время (хотя дворцовые покои хорошо отапливались), с гордо поднятой головой и высокой грудью, округло-вызывающе трепетавшей в тонких складках шёлка, Галла Плацидия появилась перед дочерью. Глаза императрицы горели агатовым огнём и чуть припухлые губы пунцовели — не зря говорили, что она по нескольку раз в день вкушает эруку, дикую капусту, действующую как возбуждающее средство. Поэтому при ней неизменно находились два могучих полураздетых раба из Греции, готовых в любой миг на всё... Также ходили слухи, что Плацидия не раз пыталась соблазнить возлюбленного дочери Евгения Октавиана, красавца смотрителя дворцовых покоев. Но Гонория эти слухи отметала напрочь.
Она встала со скамьи и поспешила навстречу матери; остановилась рядом с ней, и сразу выявилась их несхожесть — дочь возвышалась над императрицей почти на голову, в светлых волосах девушки сверкало меньше драгоценных камней, но они, казалось, горели ярче, а глаза цвета зелёного изумруда, как у отца, смотрели спокойно и внимательно.
Приветствуя и кланяясь, Гонория тонкой талией, бёдрами с более выразительными, чем у матери, формами и такою же высокой грудью производила на первый взгляд плавные движения, но всё равно в них чувствовалась некая порывистость, присущая только её отцу. Она всё же походила больше на него, дикого иллирийца, нежели на мать — типичную римлянку.
— Милочка, какая ты красивая! — воскликнула императрица-мать и левой рукой легонько потрепала по щеке дочери.
Гонория по взгляду её глаз не уловила в этом восклицании никакого лицемерия — похвала ей показалось искренней, от души. И в свою очередь она хотела тоже сказать царственной матери комплимент, но что-то остановило Гонорию, отвлекло её внимание... Может быть, жест рукой евнуха Антония, показавшего куда-то в сторону, — и точно, из глубины покоев императорского дворца вышел так долго ожидаемый ею возлюбленный Евгений — в синей тоге и сандалиях, расшитых тоже синими узорами. От неожиданности того, что он увидел у Гонории императрицу, растерялся и застыл возле двери, где, отставив чуть в сторону правую ногу, ехидно ухмылялся евнух. Тогда Евгений начал пятиться назад.
— Препозит Октавиан! — громко объявил евнух, отрезая смотрителю дворца путь к отступлению. И теперь Евгению ничего не оставалось, как уверенно и почти торжественно приблизиться к Галле Плацидии, чтобы поцеловать руку императрице, пожелать ей здоровья, а Римской империи вечности.
— Тебе не хотелось, Евгений, видеть здесь меня?.. Я права?
— Не совсем, величайшая... Если вдруг кто и захочет видеть тебя, а вряд ли в империи найдётся такой человек, то ему о твоём присутствии, повелительница, напомнит твой незримый дух, что носится по дворцовым покоям...
Нот так всегда: остроумный ответ Октавиана сродни то ли насмешке, то ли восхищению...
«Мало нам, мало всего! Ведь нас по богатству лишь ценят!». Не так ли, милый Евгений?
Находчивый распорядитель дворца также стихами из Горация ответил Галле Плацидии:
На удивление всем, расхохоталась Гонория. Этот смех привёл и смущение не только императрицу, но и Октавиана. Обоим им он показался странным, а Гонория подумала: «Наверное, оставшись наедине, они также пробуют друг на друге своё остроумие, оттачивая жало его, словно камень косу... Может, слухи об их интимной связи вовсе и не слухи... Почему я до сих пор их отметала, словно метлою мусор?.. Ишь как возгорелось лицо у матери, глядя на Евгения! Да и он, отвечая стихами, любовно и преданно смотрел ей в глаза, слегка наклонив свою прекрасную голову. Боже, как он красив!» — даже в такую минуту не могла не восхищаться возлюбленным Гонория.
— Дитя моё! — обратилась Галла Плацидия к дочери, и в голосе её появились тёплые нотки. — Ты же знаешь, как я люблю тебя и твоего брата. Вы для меня, как пальцы на руке, одинаково дороги. — Плацидия вытянула ладонь, пальцы которой были унизаны кольцами с драгоценными камнями разной величины... — Поэтому я, не только как мать, а, прежде всего, как женщина, страдала от несправедливости того, что ты, дитя моё, умница и красавица, обделена была почестями, кои все по праву наследства достались брату... И чтобы это исправить, я испросила волю сената даровать тебе титул Августы, и сегодня сенат дал своё согласие... Поэтому я пришла поздравить с грандиозным событием в твоей жизни... Ибо ты стала сегодня по званию равной твоему царственному брату Валентиниану. К сожалению, из-за своего нездоровья он не смог навестить тебя...
— Благодарю, повелительница, — тихо ответила принцесса, а евнух при этих словах громко хмыкнул.
Но императрица-мать даже не бросила осуждающий взгляд в его сторону. Гонория поняла — сговор налицо. Поэтому, ссылаясь на своё недомогание, попросила всех оставить её... кроме Евгения Октавиана.
— Да, да, милая... Хорошо. А не послать ли нам за лекарем? Хотя... Евгений тоже хороший врачеватель... И утешитель... — Уходя, императрица повернулась и добавила: — Потихоньку собирайся в Рим. Народ империи должен видеть свою новую Августу.
— В Рим?! — воскликнула, не владея собой, Гонория, и лицо её воспылало гневом. — В город, разрушенный твоим первым мужем!.. Я не поеду туда! Не поеду!
— Это ещё мы посмотрим! — грозно пообещала Плацидия и громко хлопнула половинкой двери. Зато корникулярий Антоний издевательски осторожно притворил обе.
— Ты зачем её дразнишь, любимая? — спросил Евгений.
— Любимая... А не говоришь ли ты и ей это слово?.. Любимый... Я давно замечаю, как ты преданно глядишь ей в глаза.
Почувствовав, что внутри принцессы всё закипает, Евгений (а он хорошо знал её нрав, когда всё то дикое, необузданное, отцовское, скрывающееся до поры до времени под оболочкой внешней величавости, начинает клокотать и выходить наружу) попросил рабынь принести ужин, а потом крикнул им вослед:
Поделиться книгой: