Помоги проекту - поделись книгой:
– Правильней всего будет вернуться домой и возвести непреодолимую стену, а потом стрелять в любого, кто появится у наших границ, хотя крах это отодвинет на несколько лет, не больше… Рано или поздно они явятся, чтобы сожрать нас живьем, ведь смерть им не страшна… Они ликуют при мысли о ней, а мы ужасаемся…
– По-моему, вы слегка преувеличиваете, Том. Пожалуй, ограничимся показом фильма.
Из ресторана мы вышли поздно. Ужин получился веселый, шампанского было выпито море, а «отлакировали» все коллекционным арманьяком. Голова у меня кружилась – я явно перестарался. У ресторана стояла длинная вереница такси, сотрапезники рассаживались по машинам и уезжали. Джеймс пожал мне руку, сказал, что все понял. Мы с Хелен остались вдвоем. Она поинтересовалась моими планами, и я взглянул на часы:
– Возьму такси до вокзала Юстон, если повезет, уеду в Бирмингем.
Она вытащила из сумки смартфон, произвела несколько манипуляций и покачала головой:
– Ближайший поезд завтра утром в… пять тридцать четыре. Идет со всеми остановками. В шесть двадцать три уходит прямой.
– Найду отель рядом с вокзалом, переночую… Классный получился праздник, спасибо, Хелен.
На ее лицо упал красный отсвет неоновой вывески, она моргнула, подошла совсем близко, прижалась ко мне, привстала на цыпочки. Или это я наклонил голову? Хелен положила руки мне на плечи, прильнула губами, я обнял ее. Так мы и стояли, пока рядом не остановилось такси. Хелен назвала водителю адрес, и машина плавно тронулась с места.
Я военный человек с внешностью англиканского пастора (как недавно выяснилось), к эксгибиционизму не склонен, а потому не стану вдаваться в детали первой ночи с Хелен. Скажу одно: она была волшебной. В тридцать два года я познал настоящую страсть и мгновенно забыл всех прежних подружек. Я никогда не забуду нашу первую ночь: она могла оказаться ошибкой, случайностью, но стала откровением, коллективным экстазом, эротическим причастием. Следующая ночь была ничуть не хуже, как и третья, с субботы на воскресенье, но тут я, пожалуй, умолкну, чтобы не выбиваться из приподнятого стиля. Кроме того, не стоит разжигать вожделение и зависть.
У Хелен была восхитительно чуткая кожа и пупок, подобный жемчужине, совершенной и трогательной. За первой ночью последовал день, вернее, два не менее чудесных дня. Нам повезло – они пришлись на субботу и воскресенье, и Хелен не нужно было идти на работу.
Она вывела из гаража свой «додж 4 × 4» с кенгурят-ником перед капотом и повезла меня в Брайтон. Хелен обожала Брайтон, в детстве она часто бывала там с родителями. Погода стояла замечательная. По дороге я узнал непростую историю семьи Хелен. Мерзавец-отец сбежал с официанткой из своей любимой итальянской траттории, девица была на двадцать два года моложе его. Они поселились в Сиене, у них четверо детей и процветающая торговля мороженым ручного производства. Хелен никогда не видела сводных братьев и сестер: они делали робкие попытки наладить отношения, но она поклялась их игнорировать – «в память о маме». Ее мать – воплощенное достоинство – вернулась на работу (она была бухгалтером), одна растила дочерей и сделала все, чтобы девочки получили высшее образование. Сестра Хелен вышла замуж за торговца скотом из Виннипега[51] – полного идиота! – так что последний раз они виделись четыре года назад на похоронах матери. Хелен заставляла себя звонить сестре хотя бы раз в год, но говорить им было не о чем. Я мог без конца слушать эти рассказы о жизни, семейные истории и бесчисленные байки о ее работе.
По ночам Хелен без устали гладила мое тело, касалась пальцами заживших ссадин, ран, порезов, швов, следов старых драк в барах и борделях. Ее прикосновения превращали эти метки в ритуальные надрезы, прославляющие храбрость воина. В действительности они делали меня похожим на заштопанную мумию или одного из ярмарочных уродцев, которых так боятся девушки. Она спрашивала: «А этот откуда? А этот?» Большинство обстоятельств стерлись из памяти, но она думала, что я скромничаю, и еще сильнее мной восхищалась. Для нее я был доблестным солдатом, достойным любви прекрасной дамы. Ласки Хелен были бесконечно, упоительно нежны. Я таял от чувств.
– А это что?
Она коснулась указательным пальцем моей подмышки.
– Группа крови. В Королевской морской пехоте такая татуировка может изменить судьбу человека.
– Ох, милый…
Ни одна женщина до Хелен не звала меня «милый». Я реагировал на это слово, как альт на прикосновение смычка, и готов был сделать для Хелен все что угодно, но она ни о чем не просила.
– Расскажешь о своей семье?
– О родственниках? Никого не осталось. Я одинокий волк.
– Как это печально, милый…
Мы гуляли по молу, держась за руки, как шестнадцатилетние подростки, и Хелен вспоминала свой первый брак. В двадцать лет она без памяти влюбилась в «звездного» журналиста. Он был вдвое старше и стал ее профессиональным наставником. Они верили в свою Великую Любовь, но потом расстались. В детали Хелен не вдавалась, только сказала, что их дорожки разошлись, как часто случается в наше время. Меня удивили не слова, а нотка фатализма в голосе моей подруги.
– Откуда ты знала, что ваша история обречена на провал?
Хелен посмотрела на море, вздохнула, и мы пошли дальше. В тот день, сразу после часа, мне стало известно, что Хелен любит белое вино, особенно сансерское[52], и имеет склонность к затейливым теориям. Она повела меня в шикарный ресторан «Пират», где явно была частой гостьей: мы еще не выбрали еду, а хозяева, два француза, лично подали на стол бутылку ее любимого вина. Хелен знала меню наизусть и заказала для нас обоих. Все было очень вкусно, а сансерское она пила как воду.
– Знаешь, как это бывает… встречаешь человека, влюбляешься, надеешься, что так будет всегда… Но люди все время меняются и очень редко идут параллельными путями, в этом главная проблема всех супружеских пар. Мы забываем, за что полюбили наших избранников, устаем от того, что нас очаровывало. Возникают новые желания, иные пристрастия, индивидуальные цели. Пути расходятся постепенно, но неотвратимо, и ты удивляешься: чем он мог меня зацепить? Как долго живет любовь?
– Некоторым везет – они не расстаются до конца дней, продолжая любить друг друга.
– В один прекрасный день я пришла к выводу, что мужчины создали институт брака, чтобы закабалить женщину, а сказку о любви до гроба придумали с единственной целью – устранить конкурентов. Эти понятия устарели, они – пережиток веков мужской опеки над женщинами, в которой мы сегодня не нуждаемся.
После развода у Хелен было несколько скоротечных романов, но карьера интересовала ее гораздо больше. Философские выкладки звучали отрепетирован-но, их могла бы повторить любая девица, закалившаяся под ударами судьбы. Натянутая улыбка Хелен, взгляд перепуганной птички, бокал вина в руке, страстное желание убедить – меня или себя? – в том, что любовь преходяща и нечего жаловаться на мимолетность чувств… все это делало ее еще более желанной.
Мы ждали на платформе, когда подадут поезд на Бирмингем. Хелен решила проводить меня, сказав, что прощаться на вокзале очень романтично. Я не хотел спорить с ней в этот грустный воскресный день: мы расставались и не знали, когда снова увидимся – и увидимся ли вообще. Я не стал затрагивать эту тему на обратном пути из Брайтона, хотя добирались мы до Лондона четыре часа – машины двигались «шагом». Хелен спокойно вела внедорожник, говорила о своей работе, о дружбе со Сьюзан, которой безгранично доверяла, об их совместных планах. Ей в любой момент могли позвонить из Азии или Африки, но в подробности она вдаваться не захотела, сказала лишь, что один из проектов станет мировой сенсацией.
По громкоговорителю объявили, что поезд на Оксфорд и Бирмингем отправлением в 22:23 будет подан на пятую платформу. Стоявшие перед табло люди встрепенулись. Хелен, не переставая улыбаться, достала визитку из красной кожаной сумки, необъятной, как у Мэри Поппинс. Весила она целую тонну, и найти в ней нужный предмет было непросто. Обычно Хелен ставила ее на колено, запускала руку внутрь и рылась на ощупь до победного конца.
– Здесь телефон студии, я запишу домашний и сотовый. Но ты их никому не показывай.
– Не волнуйся, у меня тут нет ни одного знакомого.
– А мне как с тобой связываться?
– Звони в госпиталь.
– Это непрактично, Том, тебе нужен мобильный.
– Ты ведь знаешь, мне никто не звонит.
Мы перешли на мою платформу, и я прокомпостировал билет. Мы смотрели друг на друга и не знали, что еще сказать, потом я услышал, как шлепнулась на землю сумка, и руки Хелен обвились вокруг моей шеи. Я обнял ее за талию, и мы поцеловались. Поцелуй вышел страстный, необычно долгий и совсем не типичный для страны, где люди привыкли ограничиваться скупым чмок-чмок. Минуту спустя вокруг зазвучали насмешливые реплики. Только возвращавшиеся в Оксфорд студенты не обращали на нас ни малейшего внимания. Мы тоже обо всем забыли, земля кружилась, вовлекая нас в хоровод. Наконец Хелен отстранилась и шепнула:
– Твой поезд… уходит…
– Уходит.
– Будет очень плохо, если ты не поедешь?
– Плевать!
Я прижался губами к ее губам и почувствовал бешеный стук сердца. Ее? Моего? Шум поезда затих вдали. Нам досталась лишняя ночь любви.
Все настоящие любовники – воры. Найдя ключ от сейфа, они забирают все и тратят без счета, ничего не откладывают впрок на «постный день». Им нужно все и сейчас, останавливаются они – если останавливаются! – лишь на пороге смерти от истощения.
В понедельник утром я принял ледяной душ и не торопясь растер спину, чувствуя себя счастливейшим солдатом на свете. Мне следовало бы тревожиться о будущем – по сути дела, офицер Томас Ларч стал дезертиром, – а меня переполнял восторг, как астронавта в невесомости. Я не думал о грядущем позоре и суровых санкциях, на душе было легко и весело. Никогда бы не поверил, что однажды так грубо нарушу дисциплину! Еще вчера я мог поклясться на Библии, что буду последним, кто покинет свой пост, и скорее прокляну себя, чем изменю присяге… Теперь эта перспектива меня не пугала, больше того – я ни о чем не жалел и снова поступил бы так же, даже под угрозой разжалования и расстрела, ради одного взгляда любимой женщины. Четырнадцать лет назад я погрузился в армейскую жизнь, как монах в религию, приняв все ее законы. Я знал, что служу великим идеалам и они важнее моих личных интересов. Все изменила одна ночь: я готов был без сожаления отказаться от званий и наград за ласковое слово или улыбку.
Внезапно застекленная дверь душа распахнулась, и на пороге появилась Хелен. Лицо у нее было сердитое. Я удивился и выключил воду. Кажется, Хелен что-то кричала. Так и есть, кричала:
– Ты что, оглох? Я уже час зову, а ты не откликаешься!
– На левое ухо у меня слух потерян на пятьдесят процентов, на правое – на тридцать. В ду́ше я снимаю слуховые аппараты и едва слышу звук льющейся сверху воды.
– Какая же я дура! Прости, милый!
Она взялась за мою руку, шагнула в кабину, я развязал поясок на ее пеньюаре и повернул кран.
– Ой, ледяная! – взвизгнула Хелен, мгновенно покрывшись мурашками. Ее дрожь передалась мне, разбудив желание.
Это была самая долгая и приятная «водная процедура» в моей жизни, мы вышли из душа, только когда кончилась горячая вода.
Я уехал в Бирмингем прямым поездом в 13:23. На прощание Хелен сказала:
Оправдания не потребовались: никто, ни один человек, не заметил моего отсутствия. Факт, заставляющий задуматься об упадке, в который погружается наша несчастная родина. О разрушительных последствиях сокращения штатов и загнивании британской системы здравоохранения. Все, кого я встретил по дороге в палату, в том числе мой командир, интересовались, как мои дела, и добавляли: «Выглядите отлично! Жить веселее, когда светит солнце, не так ли?»
Мы ни о чем не говорили и ничего не решили – ни о нашем настоящем, ни о будущем. Все сложилось естественным порядком. Как будто мы следовали по проторенной дорожке. Нас манило обещание волшебных ночей, я чувствовал полную безнаказанность, так что было бы абсурдно не поддаться искушению. Мне повезло попасть в открытый госпиталь – в другом заведении я бы просто сбежал и стал дезертиром.
На поезд в 10:23 после бурно проведенной ночи я успевал очень редко, уезжал из Лондона в 13:23, «предъявлял» себя в госпитале – ходил по этажам, трепался с коллегами – и в 16:49 отправлялся назад, к Хелен. Со мной в палате лежал валлиец Кевин, потерявший в Ираке левую ногу. Мы приятельствовали, и я дал ему номер мобильного Хелен – на всякий пожарный случай, но телефон ни разу не понадобился.
Однажды в среду я появился «на месте приписки» после трех, и Кевин с озабоченным видом сообщил, что утром по мою душу приходил сержант. Узнав, что я отправился за покупками – другой «отмазки» Кевин не придумал, – он сообщил, что мне приказано явиться к полковнику медицинской службы. Я был уверен, что меня раскрыли. Возможно, кто-то настучал из зависти?
– У меня для вас плохая новость, друг мой, – сообщил он со скорбным видом, пожал мне руку и сокрушенно покачал головой.
Я решил, что на сей раз дисциплинарного совета избежать не удастся и меня с минуты на минуту арестуют, однако он предложил мне сесть и поинтересовался, как идут дела. Я не ответил, и доктор повторил вопрос. Его настойчивость еще больше насторожила меня: зачем спрашивать о планах на будущее, если собираешься обвинить человека в самовольных ночных отлучках? Доктор открыл тонкую голубую папку и пробормотал:
– Это ужасно… Просто ужасно, мне очень жаль!
Хриплым от волнения голосом полковник сообщил, что мой контракт будет расторгнут. Он был вынужден подписать заключение о профнепригодности. Дело рассмотрит компенсационная комиссия и безотлагательно сделает мне финансовое предложение. Сам он оценил мою физическую недееспособность в сорок два процента – весьма щедрый жест. Я вполне прилично восстановился, так что за глаза хватило бы и двадцати пяти процентов, но мой собеседник учел тот факт, что мне остался всего год до заветного порога в шестнадцать лет выслуги. Это лишило меня военной пенсии, и наверху решили, что это нужно компенсировать.
– Мне придется уйти из армии?
– Учитывая состояние вашего здоровья, к строевой службе вы негодны.
Я закрыл глаза, пытаясь осознать услышанное. Любой солдат счел бы случившееся катастрофой: мало того что тебя публично унизили, так еще и контракт расторгли, и пенсии лишили! По логике вещей, мне следовало окончательно пасть духом, а я ликовал, с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать от радости. Теперь я смогу все время быть с Хелен, и наша жизнь перестанет зависеть от железнодорожного расписания. Можно будет гулять дни напролет, а по ночам предаваться любви. Мне хотелось петь, танцевать, кинуться врачу на шею. Я не думал о том, что армия выжала из меня все соки и выбросила за ненадобностью, чтобы сэкономить жалкую пенсию. Все мои мысли были заняты Хелен и мечтами о ее ласках. Мы проведем целую жизнь в постели, читай – в раю!
Я сумел остаться невозмутимым и даже не подумал протестовать, занятый мыслями о будущем счастье. Врач неверно истолковал мою сдержанность и в награду за достоинство – отличительная черта английских военных – поднял сумму компенсации до пятидесяти процентов.
Фильм показали в понедельник вечером. Мы смотрели его во французском ресторане в Кэмдене[53], в компании друзей Хелен и Сьюзан. Свободных мест за столиками не было, и телевизор водрузили на барную стойку. Признаюсь честно: от этого просмотра я ждал совсем иных впечатлений, думал, что заскучаю, но поклялся не критиканствовать. Ни сдерживать себя, ни лицемерить не пришлось. Фильм захватил меня с первого кадра и не отпускал до самого конца, не то что на премьере. Я купился вместе со всеми, поверил в историю о сверхчеловеке, который не хотел умирать и честно и смиренно защищал вечные ценности Британской империи. Я понял замысел Хелен: она «запараллелила» страну, которая живет вопреки проискам врагов, ни перед кем не склоняя головы, и солдата, не гнущегося под ударами судьбы и ставшего идеальным олицетворением родины. Я почувствовал в себе частицу бессмертного достоинства нашей нации.
Мне снова говорили прочувствованные слова, хлопали по плечу, обнимали. «Моей заслуги тут нет, – повторял я. – Это все Хелен…» Но никто не верил. Во мне видели храбреца былых времен, простого и скромного, каких больше не делают. Каждый хотел со мной выпить, спрашивал, в чем мой секрет, и отказывался верить, что никакой тайны нет. Хелен подняла руку, прося тишины – она держала телефон возле уха, – и вдруг издала пронзительный вопль, как будто ей отдавили ногу.
– Ребята, у нас рейтинг двенадцать и семь десятых процента, мы обошли второй эпизод сериала «ФБР»! Самый большой успех канала в этом временно́м промежутке.
Сообщение произвело разрушительный эффект. Окружающие вошли в транс, началась коллективная истерика, какая бывает у футбольных фанатов после победы сборной на Чемпионате мира по футболу. Люди целовались, поздравляли друг друга, патрон выставил три двухлитровые бутылки шампанского, и пробки выстрелили в потолок… Сьюзан и Хелен по очереди сказали речь, поблагодарили меня и друг друга.
Когда Хелен протянула мне микрофон, я не понял, кому нужно его передать, и тогда люди вокруг начали скандировать: «Томас, речь!» Я открыл рот, все затихли, но слова не шли на ум. Хелен ободряюще кивнула, улыбнулась, и я пролепетал:
– Мне очень понравилось, это настоящее кино! Судя по разразившейся овации, мои слова были восприняты как новое откровение.
В палату заглянул санитар и позвал меня к телефону. Я ринулся в холл, но спуск по многочисленным лестницам занял пять минут – нога все еще плохо гнулась. Хелен не стала ждать и оставила сообщение.
За ужином мы встретились в ее любимом пабе «Принц Альберт». Бутылка сансерского была ополовинена, а на моей тарелке лежала завернутая в красную глазированную бумагу коробка. Хелен протянула мне ее со словами:
– Это тебе. Подарок.
Так я стал обладателем первого в моей жизни мобильного телефона, великолепной игрушки с массой функций. Хелен пообещала, что очень скоро я не смогу без него обходиться – после того как выучу подробную неудобоваримую инструкцию. Она решила немедленно преподать мне первый урок:
– Когда телефон начинает вибрировать, а потом звонить, нажимаешь на зеленую кнопку, отключаешься красной. Чтобы позвонить мне, нажимаешь 2 – это мобильный, 3 – домашний, 4 – продюсерская служба, 5 – сотовый Сьюзан, она всегда знает, где меня найти.
– Я смогу позвонить кому захочу?
– Достаточно набрать номер и нажать на зеленую кнопку.
– Потрясающе!
Хелен заметила, что инструкцию лучше читать на свежую голову, заказала еще вина, налила себе бокал и заявила с невероятной серьезностью:
– Том, так не может продолжаться!
Хелен не случайно добилась успеха в профессии. В умении убеждать она не знала равных, логические построения всегда были безупречны. Она формулировала проблему и так точно указывала собеседнику единственно возможный путь решения, что оставалось только согласиться.
– Разве это не лучший вариант? – спросила она, как если бы речь шла о математической теореме.
– Ну… да.
И я поселился у Хелен. Опыт ее семейной жизни оказался печальным, после развода она ни с кем вместе не жила, но теперь решила рискнуть. Мне очень повезло.
Хелен сказала, что гостиница – дурацкая идея, что нечего бросать деньги на ветер, и я поехал в Бирмингем за вещами. Все мое имущество уместилось в двух чемоданах и большом вещмешке.
Хелен приняла меня в свое сердце, а вот место в шкафах для моих вещей нашла с трудом. По наследству ей достался белый трехэтажный домик в Белсайз-Парке[54]. С зеленой лужайки на задах открывался вид на окрестные сады, деревья заглушали уличный шум. Хелен очень гордилась этим уголком природы в сердце Лондона. Узкий, как пенал, дом состоял всего из трех комнат и был очень уютным и удобным – для холостячки, которая ничего, кроме завтрака, не готовит. Я в изначальный план не входил, все полки были заняты, и я расчистил место на антресолях, чтобы пристроить свое имущество. Больше всего меня удивил беспорядок в жилище Хелен – создавалось впечатление, что она готовится к переезду.
– Бедлам – мой образ жизни, – пояснила она, нимало не смущаясь.
В конце концов все наладилось. Хелен приложила героические усилия к обувному шкафу, стоявшему на третьем этаже (она держала там «впавшие в немилость» туфли и сапоги), и чулану под лестницей, где я и развесил одежду, обретя законное место в родовом гнезде Хелен.
Показ фильма наделал много шума. Меня сняли для обложки глянцевого журнала, многие газеты поместили рецензии, по большей части благосклонные. Люди узнавали меня на улице, говорили друзьям, не видевшим фильм: «Да это же Обмани-Смерть!» Те чаще всего отвечали: «Ах да, я о нем слышал!» Некоторые удивлялись: «Надо же, совсем не высокий» или «Он не выглядит свирепым». Дурно воспитанные дети делали вид, что стреляют в меня из пистолета, а их родители весело смеялись над проделками сорванцов. Теплые чувства я вызывал не у всех. Как-то раз мужеподобная панкушка[55] с землистым лицом и подведенными черным карандашом глазами сунула мне под нос нож с выкидным лезвием, дико захохотала, увидев, как я вздрогнул, и исчезла в толпе. В другой день прыщавый скинхед пошел на меня с кровельным молотком в руке. Скажу честно, было не слишком приятно зависеть от милости разных психов. Когда я ждал автобуса, на остановке вокруг меня собиралась толпа, мешавшая движению, и водители возмущенно сигналили – лондонцы ненавидят пробки. Впрочем, многие вели себя очень мило и по-детски непосредственно, просили авто граф, хотели сфотографироваться с героем. Женщины и мужчины часто совали мне в карман бумажку с телефоном и многозначительно улыбались или подмигивали.
Но потихоньку возбуждение схлынуло, как паводок, и уже через месяц люди стали меньше пялиться, реже окликать на улице, и мне полегчало. Иногда я замечал в глазах прохожих досадливое недоумение: «На кого похож этот тип?» Они силились вспомнить и не могли. Мое лицо стерлось, его вытеснили тысячи других людей, познавших момент медийной славы.
Однажды вечером Хелен вернулась раньше обычного, швырнула свою здоровенную красную сумку на диван, та упала, и содержимое вывалилось на пол.
Я хотел было помочь, но она окрысилась на меня, словно это была непростительная бестактность. Успокоившись, она предупредила, чтобы я ни при каких обстоятельствах не прикасался к заветной сумке и тому, что лежит внутри, это будет покушением на ее личное пространство. Я пожал плечами, Хелен сгребла все в кучу, налила себе сансерского и спросила недобрым тоном:
Поделиться книгой: