Прокурор для Лютого

— Слово-то какое нехорошее, — согласно кивнул вор; это был именно он.

— Ну, от сумы да от тюрьмы…

— Ваше дело у других суму отнимать да в тюрьму сажать, — хмыкнул пахан.

— Ну, вы явно преувеличиваете мои возможности. Я не сажаю и не отнимаю. Я…

Внезапно старик перебил говорившего:

— Ну, понимаю, понимаю, я ведь не какой-то там фраер позорный… Я — смотрящий от братвы, от преступного мира, вы — смотрящий от извечного нашего врага, государства… У каждого из нас свои понятия, свое погоняло, — конечно же, пахан имел в виду клички «Коттон» и «Прокурор», — только задачи диаметрально противоположные.

— Но теперь они совпали самым парадоксальным образом, — тонко улыбнулся тот, кого старый вор назвал Прокурором. — Так, ближе к делу.

Старик изобразил на лице внимание.

— Ага…

— Я как посмотрю — большим скандалом пахнет, — Прокурор развернул давешнюю, читанную в кафе газету… «Русский оргазм» — как там ситуация?

Вор был краток.

Подробно рассказав о последней встрече с Заводным, о событиях на шоссе Варшава — Белосток, он высказал все свои соображения о Заводном, акцентируя внимание на том, что так и не выяснил, кто может стоять и за ним, и за всем производством нового наркотика.

— Смотрю, в Польше ты всего год, а уже так всем владеешь, — удивился собеседник.

— Муг-ум, — хмыкнул Коттон, но тут же осекся и тяжело, как только он умел это делать, взглянул на собеседника — тот выдержал взгляд, — я этим занимаюсь не по своей воле. Я только контролирую ситуацию — вы меня тут поставили, я забираю лавье… Якобы в общак. Что-то туда идет, а что-то и не туда… Я-то догадываюсь, для чего я вам тут нужен, — старик говорил медленно и ровно, будто бы обращался не к Прокурору, а к самому себе. — Но, если честно, мне это противно и гнусно. Я все время чувствую себя законченным негодяем. И не потому, что с вами связался — я ведь не сука, не на мусоров работаю; не было бы вас, не было бы вообще этого дела, братва бы ни цента не получила. — Заслуженный уркаган закурил — глаза его сузились, как у человека, вспоминающего что-то неприятное. — Тогда, когда начались эти рамсы с Атасом, ты меня выручил… А теперь вот не слазишь. И кинуть тебя невозможно. Ты просто используешь мой авторитет, мои связи среди пацанов, — удивительно, но в беседе с Прокурором пахан почти не употреблял уголовную феню и не потому, что собеседник не знал ее — видимо, просто из невольного уважения.

Мужчина в золотых очках согласно закивал.

— Да, конечно же использую… И не скрываю этого. Ты ведь сам только что сказал — забесплатно только птички поют. В жизни ничего просто так не делается. Тогда, в девяносто втором году я тебя выручил — теперь, пока не отработаешь… Короче — нечего говорить, ты сам все прекрасно понимаешь.

Старик выслушал собеседника молча, ни разу не перебив — глубокая морщина прорезала его лоб. Видимо, он был согласен со всеми пунктами, да и помощь, оказанная ему Прокурором два года назад, оказалась столь весомой, что теперь вор действительно чувствовал себя должником.

— И все-таки… Знаете, какая-то сявка, «шестерка», фуцин позорный, и то мне тычет: как можно наркоту качать! — несомненно, старик вспомнил последний разговор с Заводным. — Да и самому мне это не по нутру — отравой заниматься. Я ведь уже старый — скоро на седьмой десяток пойдет. Пора бы и на покой.

Прокурор взглянул на вора предельно серьезно.

— Уйдешь, уйдешь… Ничего не вечно под луной, даже под польской. Последний раз в дела влезаешь, — говоривший на всякий случай оглянулся по сторонам — вокруг никого не было. — Слушай: очень серьезное дело, наверное, самое серьезное из всех, которыми ты за свою жизнь занимался. Как мы с тобой и договаривались, на днях в Польшу упадет огромная сумма… Налом и без документов. Инвестиционные фонды вроде «МММ», деньги рядовых вкладчиков, трастовые компании и так далее… Плюс — деньги кремлевских чиновников — уже личные. Теперь понятно, почему без документов? Люди, которые дают такие деньги, просто верят на слово, а светиться им крайне невыгодно.

Вор насторожился — это было как раз то, о чем он уже предупреждал Заводного.

— И что я должен делать?

— Проследишь, чтобы все это прокрутили через «русский оргазм» в последний раз, чтобы больше такого, как на трассе, не случилось. Полный, тотальный контроль за Заводным. Потом отдаешь прокрученное, получаешь свой законный процент и валишь куда захочешь… Документы и прочие формальности, как всегда, — за мной. А потом не забывай — в Москве осталась твоя малолетняя племянница Наташа, — напомнив о московской племяннице, Прокурор испытующе взглянул на старика — тот сразу же стал угрюмым и печальным. — Так вот, получишь и ее. Как раз в этом году школу заканчивает. Кстати, Сухой, наследник Атаса, тебя ищет по всей Москве… А ведь вражда с тобой досталась ему по наследству. По сути, я делаю тебе «крышу»!.. Или хочешь вернуться в Москву, на раздербан тем отморозкам? Так они тебя ждут…

И хотя предложение Прокурора относительно «русского оргазма» звучало более чем конкретно, и хотя оно имело для собеседника несомненную практическую выгоду (наконец отойти от дел, а заодно — получить свою племянницу Наташу), пахан насторожился: собеседник явно недоговаривает о Заводном. Почему Прокурор обращается с такой просьбой именно к нему, а не к тем, кто стоит за тем бледным наркодельцом? Боится? Не такой это человек, чтобы вообще кого-то бояться: кремлевский истеблишмент высшей пробы, лицо, приближенное к самым что ни на есть заоблачным структурам, вроде Совета Безопасности, руководству ФСБ, МВД и ГУО Президента… Не знает? Не хочет узнать?

При упоминании о «крыше» на лице вора появилось выражение неприкрытого ехидства.

— А вам кто «крышу» ставит?.. — удивительно, но Коттон, несомненный криминальный авторитет, даже в подобных щекотливых вопросах обращался к собеседнику на «вы», несмотря на то, что и был лет на пятнадцать старше. — Или у вас нет своих «кровельщиков»?

Выслушав подколку насчет «крыши», Прокурор ушел от ответа — умно и изворотливо, как это умел делать только он:

— А вот этого ты никогда не поймешь, хотя ответ на поверхности… Ну, так что?..

Коттон колебался долго — наверняка он бы ответил отказом, если бы не упоминание о любимой племяннице Наташе.

— Согласен, — угрюмо произнес он. — Но ты сам сказал: в последний раз, последнее дело. Все, ты сказал, я слышал…

Сделав круг по редколесью, они вновь вышли к шоссе — правда, не к своим машинам, а метрах в ста от них. Макинтош по-прежнему сидел в салоне — вне сомнения, он внимательно следил и за паханом, и за его высокопоставленным загадочным собеседником.

Они уже попрощались, уже пожали друг другу руки. Но в самый последний момент пахан спросил осторожно:

— Послушай… А вот этот человек, Лютый…

— A-а, Максим Нечаев? — перебил Прокурор так, словно бы и ожидал этого вопроса.

— Да, Максим…

— Зачем он тебе? Скучаешь?

— Не то, чтобы скучаю… Просто во всей той истории с Атасом он оказался одним из немногих порядочных людей. А ты его так подставил. Чо — на хозяина пашет, на лагерных шконках вшей собой кормит?

— Подогреть хочешь? — понимающая улыбка заиграла на лице собеседника.

Вор был серьезен:

— Да, грев[2] бы ему не помешал. Так ведь он бывший комитетчик, наверное, на «красную» зону заехал, для бывших мусоров, судей и прокуроров. Есть такая под Нижним Тагилом. И почему вы его так подставили? — в этом вопросе звучало явственно: а уж не подставите ли вы и меня так же, уважаемый Прокурор?

— Ну, насчет «красной» зоны ты угадал лишь частично. А о Лютом ты еще услышишь, — миролюбиво ответил собеседник, пряча усмешку. — И может так статься, что и пожалеешь, что вообще вспомнил о нем. Ну, всего хорошего…

Глава первая

Окраинные варшавские микрорайоны почти не отличаются от московских: те же блочные многоэтажки, те же супермаркеты со стандартным среднеевропейским набором товаров, те же вечно спешащие домохозяйки, те же озабоченные молодые мамы, прогуливающие детей. И по весне грязны эти окраины так же, как какие-нибудь московские Медведково или Бутово: кучи догнивающего мусора, порванные картонные коробки, пустые пластиковые бутылки, жестяные баночки из-под пива, слежавшиеся прошлогодние листья…

В квартире, расположенной именно в таком, до боли знакомом, окраинном районе польской столицы, 11 мая 1994 года происходила нехитрая, но весьма загадочная беседа.

Разговаривали двое.

Первый — небольшого роста, но жилистый, с массивными округлыми плечами, в очень дорогом, но несколько безвкусном костюме, с аляповатым перстнем на толстом волосатом пальце, украшенным брюликом чуть поменьше булыжника, — сидел лицом к окну, и лица его не было видно; словно бы он боялся быть узнанным случайными гостями. Наверное, поэтому обладатель перстня с бриллиантом заметно нервничал: курил, стряхивая пепел не в пепельницу, а на стол, ерзал на месте, не в силах задержать взгляд на чем-то одном, поминутно водил глазами по стенам, столу, письменному прибору на столе; при этом он почему-то тщательно избегал смотреть собеседнику в глаза.

Зато второй — невысокий, худощавый, с зачесанными назад русыми волосами, в скромном, но элегантном костюме-тройке — ничего и никого не боялся, чувствуя себя хозяином не только квартиры, но и положения. Он смотрел на собеседника с неподдельным интересом, и во взгляде его угадывалась целая гамма чувств, из которых, пожалуй, преобладало любопытство, смешанное с брезгливостью: так непосвященный впервые рассматривает на столе паталогоанатома препарированный труп.

Квартира, очевидно, была казенной, нежилой: хромоногие стулья, цветы на подоконниках, засохшие от нерегулярной поливки, густая паутина в углах, колыхавшаяся на скозняке. Да и запах тут стоял, будто бы в присутственном месте: пахло пылью, нафталином, лежалыми бумагами, проникшей за оконные рамы влагой…

— Ну что — пан не передумал? — по-русски, однако с явственным польским акцентом спросил мужчина в тройке.

— Да чо там, уже сто раз терли на этот счет… Не, не передумал, — хрипловатым, но твердым голосом ответил собеседник — судя по первым словам это, вне сомнения, был русский, и к тому же, принадлежавший к весьма специфическим кругам. — Хорош рамсы гонять, решили — делаем.

— Убедительно прошу пана не употреблять речевых фольклорных оборотов ваших московских коллег, — с едва заметной усмешкой произнес поляк мягко, внимательно следя, как огромный бриллиант на перстне собеседника отбрасывает в самые темные уголки комнаты веселые солнечные зайчики. — А потом не забывайте, что все-таки перед вами — сотрудник Службы Бясьпеки…

Польская СБ, Служба Безопасности, аналогичная российской ФСБ, занимала эту квартиру, используемую исключительно для консперативных встреч. Как правило, в распоряжении СБ была не одна квартира, а целая лестничная площадка — квартиры три-четыре. Потайные переходы из одной в другую (классически, как в шпионских фильмах, замаскированные под платяные шкафы и книжные стеллажи), а главное — техническая оснащенность соседних помещений подсматривающей, подслушивающей и записывающей электроникой и давала хозяину возможность ощущать себя столь вольготно.

Несомненно, и эта беседа не была исключением: не много надо времени, чтобы подготовиться к такой встрече — отладить скрытые портативные видеокамеры, отрегулировать звукозаписывающие устройства, установить сканеры — специальные приспособления, позволяющие обнаружить подобные устройства у гостя…

— Значит — завтра? — деловито уточнил хозяин и, взяв со столика перекидной календарь, небрежно пролистал странички.

— Да, пан Анжей, — после просьбы не «базлать по фене» гость чувствовал себя немного неуютно.

— А теперь еще раз уточним, что мы с этого будем иметь. Скажу честно, — положив календарь на место, поляк пружинисто поднялся и, пройдясь по комнате, механическим жестом пригладил волосы. — Пенендзе, то есть деньги, — тут же поправился он и, уж совсем снизойдя к гостю, неожиданно продолжил синонимический ряд, продемонстрировав при этом незаурядно знание диалекта собеседника, — то есть лавье или, как там у татуированных панов говорят, — филки, идут вам. Кстати, сумма огромная, бесследно исчезнуть не может, а потому советую как можно быстрей переправить деньги подальше от России. Деньги уже в пути и завтра прибудут в Белосток. Получатель — совместная российско-польская фирма «Таир». Техническая сторона операции и ее осуществление — на мне. Конечно, стрельба в Белостоке не сделает нам чести, но взять деньги по дороге не получится. Ничего страшного — найдем виновных. Затем: заводом и лабораторией в Малкиня пану придется пожертвовать, потому что без этого мотивация наших совместных действий становится слишком очевидной — я, как говорят в вашей среде, тем самым подставляю вас. А так — обыкновенное силовое давление или, как вы любите говорить, — наезд… Кто, почему — неизвестно. Зато сможете спросить вашу «крышу», этих татуированных уголовников, почему допустили. Я-то понимаю, что тут, в Польше, вы не можете без них обойтись. Далее, — поляк говорил твердо, как человек, давно знающий, как будут выстраиваться события. — Далее. Куда вы перебазируете производство «русского оргазма» — нас совершенно не волнует. Хоть на Красную площадь, хоть в Кремль — только побыстрей, только подальше от нас. Нам не нужен рассадник наркоты в центре страны: мы не азиатская Россия, пся крэв, а цивилизованное европейское государство. Ну, а лавры ликвидаторов очага промышленного производства наркотиков — нам. Это сильно успокоит общественное мнение, — завершил свои загадочные построения офицер польской СБ.

Русский поддакивал, кивал — очевидно, этот человек занимал в своей весьма специфической среде какое-то очень серьезное место и потому не имел привычки выслушивать собеседника, не перебивая.

Правда, при упоминании о Малкиня он засокрушался, зацокав языком:

— Да, да… Досадно.

Пан Анжей улыбнулся немного надменно, точно старопольский магнат, беседующий в своем дворце с пленным татарским князьком:

— Вы что — не согласны?

— Все верно, придется отдать вашим псам на раздербан, — вздохнул русский. — Только… только… Да хер с ним, мы уже базарили об этом.

— Я об этом помню, — мягко подтвердил поляк. — И не отказываюсь от своих слов. Теперь второй пункт. Этот самый человек со шрамом… Как его там — пан Макинтош? Ту ест назвиско? — почему-то пан Анжей резко перешел с русского на родной язык, однако, взглянув на собеседника, сразу же поправился: — Фамилия?

— Какая назвиска… Кличка у него такая… Как у собаки. Скоро деревянный макинтош получит, — довольно хмыкнул русский, видимо посчитав свою последнюю фразу за тонкую игру слов.

Офицер польской СБ дипломатично улыбнулся и не стал развивать это тему дальше.

— Ну, думаю, все пройдет удачно. Мы ведь оба представляем заинтересованные стороны. — Пан Анжей подошел к бару, открыл его, извлекая початую бутыль дорогого коньяка и два сужающихся кверху бокала — из таких и положено пить этот благородный напиток. Плеснул себе и собеседнику на самое донышко, граммов по тридцать, улыбнулся благодушно: — Ну, пан, давайте за удачу!..

Бокалы сошлись с мелодичным звоном — звук был несильным, но вполне достаточным для того, чтобы оказаться записанным на магнитофоны в соседней квартире…

Спустя минут десять мужчина в дорогом костюме вышел из подъезда девятиэтажки в чрезвычайно скверном расположении духа. То ли он не до конца был доволен результатами переговоров с паном Анжеем, то ли выпивки оказалось недостаточно (скорей — и то, и другое), но зайдя в ближайший супермаркет, он немедленно направился в винно-водочный отдел.

— Водяры бутылку, — буркнул он продавщице, нимало не заботясь о том, что тут, на окраине Варшавы, его своеобразного русского могут и не понять.

Однако продавщица, наверняка обогащенная опытом общения с русскими челноками, сразу же догадалась, что от нее требуется.

— Цо пан хцэ? — дежурно-любезно улыбнулась она, окидывая взглядом стойку позади себя: водки было никак не менее двадцати сортов.

— Самой забористой… Чтоб пробрала, — уточнил свою просьбу русский.

— А, разумям, пан хцэ вудки? «Выборовая» — можа быць?..

Спустя минут двадцать мужчина в дорогом костюме, держа в одной руке бутыль «Выборовой», то есть «Отборной», водки, а в другой — литровый баллон с «колой», курил на скамеечке, бросая в сторону дома, откуда недавно вышел, откровенно неприязненные взгляды.

Тут, на ободранной лавочке у подъезда, с бутылкой в руке, украшенной грубой «гайкой» с бриллиантом стоимостью, как минимум, тридцать тысяч долларов, он смотрелся так же дико и нелепо, как, наверное, смотрелся бы Ватиканский кардинал, пьющий неразведенный спирт где-нибудь в портовой забегаловке Гданьска. А ведь обладатель этого массивного перстня в своем, очень специфическом кругу занимал никак не менее влиятельное положение, чем какой-нибудь кардинал в иерархии католической церкви. Правда, тут опасаться было нечего, никакого риска быть узнанным: откуда на пустынной окраине Варшавы московские знакомые? Можно и расслабиться, можно немного побыть самим собой; никаких фраков и смокингов, никаких понтов, никакого закоса «под культурного», никакого бонтона. А особенно — после напряженного разговора с этим увертливым зализанным офицером польской «конторы».

Водка не пошла: мужчина хотел было бросить ее в мусорку — следом за недопитым баллоном с «колой», но затем, подумав, сунул во внутренний карман и, выйдя на дорогу, принялся ловить такси…

Восточное Белостоцкое воеводство, наверное, одно из самых бедных во всей Польше. И хотя средняя зарплата мужчины тут почти двести долларов, это все равно намного меньше, чем в столице — не говоря уже о приграничных с Германией районах. Тут, в отличие от Варшавы, Гданьска или Лодзи, почти нет ни навороченных тачек, ни дорогих магазинов, ни ультрасовременных коттеджей.

Впрочем, в последнее время и то, и другое, и третье все-таки начало появляться: как правило, показные признаки богатства демонстрировали те, кто занимался торговлей с восточными соседями: Беларусью и Россией.

И крутой коттедж, построенный на самой окраине города, видимо, также принадлежал коммерсантам, успешно раскрутившимся на приграничной торговле.

Огромный, в три этажа, он действительно впечатлял: кирпичные стены, черепичная крыша, тускло поблескивающие в окнах пуленепробиваемые стеклопакеты, металлические ворота с электроприводом, видеокамеры наружного наблюдения, декоративный трехметровый забор с чугунными решетками — все это создавало впечатление солидности и респектабельности. Башенки по углам, стрельчатые окна, стилизованные под крепостные зубцы замысловатыми навершиями делали этот дом похожим на эдакий средневековый замок, нафаршированный современной техникой.

Яркая латунная табличка рядом с калиткой, весело блестевшая в лучах майского солнца, извещала, что тут находится офис совместной польско-российской фирмы «Таир».

Неподалеку от главного входа стоял микроавтобус «форд» с четырьмя русскими охранниками. Рослые, в защитном темно-зеленом камуфляже, в шнурованных ботинках на толстой «тракторной» подошве, они тем не менее выглядели не устрашающе, а скорей — благодушно.

К этому располагало не только ласковое майское солнышко, не только солидность охраняемого объекта, но и общая расслабленная атмосфера: бояться тут, в Белостоке, — некого и нечего. Бандитов в воеводстве, несмотря на близость восточной границы, почти нет, потому что белостоцкая полиция практически не поддалась коррупции. Тут, в маленьком городке, где все друг друга знают, вступать в сомнительные отношения с русскоговорящим рэкетом — себе дороже. Нет ничего тайного, что не стало бы явным, а уж если тебя выгонят из полиции с «волчьим билетом», то это ляжет вечным позором и на родственников, и на друзей, и даже на будущих детей и внуков.

В микроавтобусе запищал сотовый телефон, и камуфлированные охранники переглянулись.

— Привезли-таки, наверное, — сказал один, глядя на часы. — Что-то быстро…

Он взял телефон, выслушал команду и, равнодушно бросив «да, обязательно, как всегда», обернулся к своим товарищам.

— Минут через пять тут будут.

— Сейчас сгрузить поможем — и до семи вечера свободны, — улыбнулся тот, что сидел за рулем. — В центр поедем, пивка попьем…

Через несколько минут на дороге, ведущей из города, показался ярко-желтый банковский броневичок. Впереди катила полицейская машина с включенным проблесковым маячком, сзади — еще одна. Правда, скромный белый «полонез» с местным, белостоцким номером, аккуратно ехавший немного поодаль эскорта, мог бы внушать некоторые опасения, но ни полицейские, ни водитель банковского броневичка не обращали на него никакого внимания — стало быть, там наверняка ехал кто-то из своих.

Бесшумно раскрылись металлические ворота, и броневичок веселого желтого цвета вкатил во двор фирмы «Таир»; полицейские машины остались снаружи, а белый «полонез» отъехал в сторону и остановился на обочине.

Охранники вразвалочку двинулись к броневичку — помочь разгрузиться.

Впрочем, вчетвером перетащить каких-то десять цинковых ящиков в подвал дома ничего не стоило — с этой задачей они управились минут за пять.

— И чего это с таким конвоем привезли? — один из бойцов, присев у ящика на корточки, прочитал: «Российская Федерация. Посольство в Варшаве. Дипломатическая почта. Не кантовать!»

Ящики, как и положено, были опломбированы, и это почему-то сильно позабавило сотрудника службы охраны.

— Глянь-ка: и пломбы стоят. И что там эти дипломаты прячут — письма от любовниц?..

— Да ладно, давай быстрей в подвал, — заторопил любопытствующего товарищ и выразительно посмотрел на часы. — У нас перерыв, больше чем на бокал пива времени нет.

Спустя минут пятнадцать «форд» с бойцами охраны уже катил по направлению к центру города. «Полонез», проехав следом за ними несколько кварталов, вскоре свернул в сторону загородной трассы.

Сидевший за рулем «форда» успел заметить, что лицо водителя белой машины пересекает большой продольный шрам, но, естественно, не придал этому обстоятельству никакого значения…