Прямо в пашне прячется застенчиво, А вспорхнет — И целых полчаса, Вроде окрыленного бубенчика, Медленно уходит в небеса. Повисает точкой-невидимкою И звенит над вашей головой, Над полями, над прозрачной дымкою, Над ковром ромашки луговой… Льется звон. Столбы ровняют линию. Трактора рокочут горячо. А подпасок смотрит в небо синее, Перекинув кнут через плечо. Обратный путь
Гремит железо третьи сутки. Вагоны ходят ходуном, и вдруг смолкают смех и шутки… «Друзья, Россия за окном!» Полей величие немое. Река. Село на берегу… Не здесь ли памятной зимою Мы жили в пепельном снегу? …Нам старшина поднес по чарке. Бутыль пуста в его руке. Поет гармонь московской марки О Волге матушке-реке. И поезд, скорость набирая, Бросает дым на грудь земли. И нет земле конца и края… А мы ее пешком прошли! «Где они, военные дороги?..»
Где они, военные дороги? Отвечаем — пройдены в былом. Громогласно подводя итоги, Сели и пируем за столом. Лишь один кручинится, хмелея. Взор опущен, волосы ежом. Нет на свете мысли тяжелее Той, что ты на празднике чужом: Человек не побывал на фронте, Неприглядно вел себя в тылу… …Не смотрите пристально, Не троньте! Пусть катает крошки по столу. Граница
Незримо нахмурила брови И всё воедино свела. Тут зренье и слух наготове, Как пуля в канале ствола. Тут линия фронта целинно Уходит в безбрежность годин. Коварный покой. Дисциплина Готовности номер один. Поэт и слово
Моему великому земляку, поэту
Николаю Алексеевичу Некрасову
Стихи отнюдь не лицемерье, Не средство наводнить печать. Они должны в известной мере Целебно жечь И облучать. Их роль — способствовать везенью. Приумножать духовный рост, Боготворить и славить Землю И не чураться Сонма звезд. Поэт и Слово двуедины, Как жажда мыслить и творить. А тут — равно необходимы Размах и глубь, Задор и прыть; И гули-гуленьки на крыше, И — гром ракеты — напрямик, И дар призванья, данный свыше, — Объять и сплавить Век И миг. И не к лицу поэту клясться В любви к Отечеству Труда: Он сын его, и голос класса, И вдохновенье, И страда; И трубадур — такого рода, Что светит сердцу и уму… Он не нисходит до народа, А подымается К нему. «Стараюсь в Революцию вглядеться…»
Стараюсь в Революцию вглядеться. Она священна, зрима, горяча, — От банта на груди красногвардейца До штурмовых полотен кумача Она, как книга Родины, хранится, Где ни один абзац не заменим. Мы сами создаем ее страницы И в то же время учимся по ним. Таинства
Кто мне простые таинства раскроет: Зачем Луна озвучивает тьму? И над Землей сгорает астероид — К чему Такая миссия Ему? Куда так манит небо? И во имя Чего роятся звезды в вышине? И мирозданье — с безднами своими — Зачем Оно Подмигивает мне? «Тенелюбивые растенья…»
Тенелюбивые растенья — Неприхотливы искони. Не знаясь с собственною тенью, Они растут в чужой тени. Растут, вбирая по крупицам Тепло и дух земли сырой, И даже влагой окропиться Им не приходится порой. Но на судьбу, на все лишенья Ничуть не сетуют они, — Так чудодейственность женьшеня Годами копится в тени. Ключевая
Метровым льдом, метровым снегом Одеты реки и пруды, А эта речка спорит с небом Журчащей ясностью воды. Она течет, не замерзая, Блестит блистательней парчи. Ее питают в нашем крае Глубокоструйные ключи. Ей не по нраву прозябанье И сны при холоде любом. Она, как Русь, — из жаркой бани. Ныряет в снег, аж пар столбом. Она кипит, она струится, Уносит муть, штурмует тьму. И ключевых своих позиций Не уступает никому! «Рядовой гражданин…»
Рядовой гражданин. А в наличии Есть Советская власть у меня, И партийных заданий величие, И дорога, и цель, и броня, И страна — где в почете работники, И священное чувство одно, — Что со мной, Как на первом субботнике, Сам Ильич Поднимает бревно. «Он стоит уверенно и крепко…»
Он стоит уверенно и крепко. Под ногами сталь броневика. Не винтовку, а простую кепку Стиснула горячая рука. Он везде, Он постоянно рядом, Исполин с простертою рукой. Под его родным, отцовским взглядом Стал другим, воспрянул род людской! Скромный, мудрый, небольшого роста — Он таким безмерно дорог мне, Не в броню закованный, а просто Человек, стоящий на броне. АЛЕКСАНДР ЯШИН
(1913–1968)
{31}
Вологодское новогоднее
С новой запевкой на Новый год Девка на лавке веревку вьет. Косы у девки до полу, до пят, В ковте булавки — головки горят, Брошка на ковте, пуговки в ряд, Цветики на ковте… Добер наряд! А вьюга по окнам ставнями бьет, В ров за деревней набит сумет, Снег повсюду — не видно дров, И вовки воют у самых дворов. Гавкают собаки, боров ревет… А девка на лавке веревку вьет, Веревку вьет да припевку поет, Припевку-запевку на Новый год. «Вейся-повейся, крепка, ловка, Вейся, свивайся, на смерть вовкам. Справлю обновку, взамуж пойду — На эту веревку лиху беду, Чтобы свекровка была не зла, Чтобы золовка была не в козла, Чтоб не терять мне девичью стать, С милым в ладу годов не считать, Чтобы от сдобных печных пирогов Духом парным распирало кров. Вейся ж, свивайся…» А вьюга ревет, Девка на лавке веревку вьет. 1935–1936
Поле
О, поле, поле!..
А. Пушкин Где конец его и где начало? За два дня вокруг не обойдешь. Рожь лежит: не ветром укачало — Танки с глиною смешали рожь. Здесь они, склонив стволы, стояли, Как слоны в озерных тростниках, Только птицы к ним не подлетали, Не роились мухи на боках. Трупы, загнивающие в яме, Ржавые винтовки и штыки, Желтый ров с размытыми краями, Словно русло высохшей реки. Гильзами забитые окопы, Черепки яичной скорлупы, Проволокой спутанные тропы, И, как трупы, желтые снопы… Полюшко родное! Светлый воздух, Политая потом грудь земли. Уцелели радуги да звезды… Чистым полем варвары прошли. Мы стоим — бушлаты нараспашку: — Ничего! Крепитесь, моряки! Час придет — возьмемся за распашку: Нам и поле поднимать с руки. 1941
Утром не умирают
Даже представить трудно, Как я смогу опять С вечера беспробудно, Без сновидений спать. Страшно, что сил не хватит Выдержать до утра. Сядьте на край кровати, Дайте руку, сестра! Все, кто болели, знают Тяжесть ночных минут… Утром не умирают, Утром живут, живут… Утро раздвинет стены, Окна откроет в сад, Пчелы из первой смены В комнату залетят. Птицы разбудят пеньем Всю глубину двора, Чей-нибудь день рожденья Будут справлять с утра. Только бы до рассвета Выдюжить как-нибудь… Утренняя газета В новый поманит путь. Да позвонят из дому, Справятся: «Как дела?» Да навестит знакомый… Только бы ночь прошла! Тени в углах растают, Тяжесть с души спадет, Утром не умирают — Солнце начнет обход! 1954–1955
Спешите делать добрые дела
Мне с отчимом невесело жилось, Все ж он меня растил — И оттого Порой жалею, что не довелось Хоть чем-нибудь порадовать его. Когда он слег и тихо умирал, — Рассказывает мать, — День ото дня Все чаще вспоминал меня и ждал: «Вот Шурку бы… Уж он бы спас меня!» Бездомной бабушке в селе родном Я говорил: мол, так ее люблю, Что подрасту и сам срублю ей дом, Дров наготовлю, Хлеба воз куплю. Мечтал о многом, Много обещал… В блокаде ленинградской старика От смерти б спас, Да на день опоздал, И дня того не возвратят века. Теперь прошел я тысячи дорог — Купить воз хлеба, дом срубить бы мог… Нет отчима, И бабка умерла… Спешите делать добрые дела! 1958
Босиком по земле
Солнце спокойное, будто луна, С утра без всякой короны, Смотрит сквозь облако, Как из окна, На рощу, На луг зеленый. От берега к берегу Ходит река, Я слышу ее журчание. В ней — те же луна, луга, облака, То же мироздание. Птицы взвиваются из-под ног, Зайцы срываются со всех ног. А я никого не трогаю: Лугами, лесами, как добрый бог, Иду своею дорогою. И ягоды ем, И траву щиплю, К ручью становлюсь на колени я. Я воду люблю, Я землю люблю, Как после выздоровления. Бреду бережком, Не с ружьем, с бадожком, Душа и глаза — настежь. Бродить по сырой земле босиком — Это большое счастье! 1962
Перед исповедью
Хочется исповедаться, Выговориться до дна. Может, к друзьям наведаться С бутылкой вина? Вот, дескать, все, чем жил я, Несу на ваш суд, Не отвернитесь, милые, Весь я тут. Смута сердешная Невмоготу одному. Не оттолкните грешного, Сам себя не пойму. Будто на медкомиссии, Гол — не стыжусь, Только ладошка листиком, И не боюсь, что высмеют, Ни лешего не боюсь. Хватит уже бояться мне, Душа нага. Только бы не нарваться ей С исповедью на врага. Выговориться дочиста — Что на костер шагнуть. Лишь бы из одиночества Выбиться как-нибудь. Может, еще и выстою И не сгорю в огне, И, как на той комиссии, — Годен! — Запишут мне. 1965
Думалось да казалось…
Думалось, все навечно, Как воздух, вода, свет: Веры ее беспечной, Силы ее сердечной Хватит на сотню лет. Вот прикажу — И явится, Ночь или день — не в счет, Из-под земли явится, С горем любым справится, Море переплывет. Надо — Пройдет по пояс В звездном сухом снегу, Через тайгу На полюс, В льды, Через «не могу». Будет дежурить, Коль надо, Месяц в ногах без сна, Только бы — рядом, Рядом, Радуясь, что нужна. Думалось Да казалось… Как ты меня подвела! Вдруг навсегда ушла — С властью не посчиталась, Что мне сама дала. С горем не в силах справиться, В голос реву, Зову. Нет, ничего не поправится: Из-под земли не явится, Разве что не наяву. Так и живу. Живу? 1967
Последняя глава
…Дописать или оборвать — Горе горькое догоревать? Сам с собой не всегда в ладу. По своей Иль чужой вине Так живу, как сквозь строй иду, Что ни день — Горю на огне. Книга жизни… Только ль слова? Сколько лет я сижу над ней! Пожелтели страницы в ней, Как трава в сентябре, Как листва, Поседела моя голова. Но вдвойне дается трудней Заключительная глава. 1967
ГРИГОЛ АБАШИДЗЕ
(Род. в 1914 г.)
С грузинского
{32}
«Мгновенный мир мы, по нему скользя…»
Перевод Е. Винокурова
Мгновенный мир мы, по нему скользя небрежным взором, удержать не в силах. Мир этот бренный удержать нельзя, не удержать мгновений наших милых. Ты выскажись! Век мчится все равно, на сто вопросов не дает ответа… Но никому сказать не суждено того, что надо высказать поэту. И ты живи, мгновенья торопя, и, как века, переживай мгновенья… И то, что здесь не вдохновит тебя, лишь это и достойно сожаленья! Повторится
Перевод Е. Винокурова
Я, словно ношу, мысль одну влачу, а мысль влачить — нелегкая работа… Уверовать во что-то я хочу. И верую я все еще во что-то. Я верую, что корни прорастут. Все снова повторится в результате… Я повторюсь в стихах, в которых труд заложен мой, я повторюсь в дитяти. Все повторится… Только лишь одно неверие нас навсегда погубит! Нам будет все назад возвращено! Блаженны верящие. Прав, кто слепо любит. …Верну назад вот ту, за небосклон ушедшую давным-давно дорогу… А если наша жизнь лишь только сон, тогда жалеть и не о чем, ей-богу. «Обнять весь мир…»
Перевод П. Антокольского
Обнять весь мир. Забыть, что он громаден. Как в малой капле, отразиться в нем. Работа — мост из шатких перекладин, А молодость — всегда игра с огнем. По шаткому — беги! Чтобы окрепло Твое дыханье в муках и в пыли. Сгори дотла, стань бедной горстью пепла. Но берегись — крыла не опали! Но только зорче, пристальней, яснее! Других сокровищ незачем искать. Одна беспечность. Только в дружбе с нею. Беспечность — ветру вольному под стать. И — в путь! Смотри, как кругозор громаден. Ты, словно птица, потерялся в нем. Ты на мосту из шатких перекладин. Ты существуешь, чтоб играть с огнем. Осень
Перевод Е. Винокурова
Спокойно солнце — прямо в вышине. И листья на деревьях отзвучали… И мерно воцаряется во мне таинственность, подобная печали. Как бы предчуя грозовой разряд, все замерло… Но вдруг стемнело, ибо скатилось солнце — как ползет назад с горы Сизифа{33} каменная глыба. Замкнулся круг. Мир отступает вспять. Казалось бы, природа так устала. Но камень катит на гору опять, чтоб вновь зима за осенью настала. Ты с горечью кривишь в улыбке рот. В который раз ты в жизни видишь это! И, может быть, такой круговорот вот так и будет до скончанья света?! Зачем природу умную винить? Не сетуя, живи без опасений, и оборвется твой удел, как нить, в какой-нибудь подобный день осенний. У матери
Перевод Н. Тихонова
На дворе все в янтарном огне, Нив зеленых огонь — не помеха, Улыбаясь, счастливое, мне, Бродит детство мое под орехом. И все ближе, а я все слепей, И уходит оно, голубое, — А вот мать силой ласки своей Видит нас пред собою обоих. И сияет небес высота, Я один с этим сном златокудрым, В нем наивность и вся доброта, А во мне — бурной юности утро. Где-то песня зари расцвела, Мы не спали ночей, чтоб иметь ее, Между нами большая дорога легла, Встала пятая доля столетья. Молодой виноградник
Перевод Н. Заболоцкого
Он не высок, его не украшает Наряд парчовый цвета бирюзы. Как козьи рожки, нежно выступают Побеги вновь посаженной лозы. Но скоро-скоро развернутся почки, Как птенчики, готовые в полет. Лоза, как дева, вытянет листочки И косами тычину обовьет. И доблестный обрадуется ратник, Отдавший жизнь за родину свою: Пустырь, где рос когда-то виноградник, Опять цветет в родном его краю. Опять цветет, поднявшись из могилы, Сокровище народного труда… Тому, кого бессмертье осенило, Не суждено исчезнуть никогда. «Лишь ветер подует в дубраве…»
Перевод Н. Заболоцкого
Лишь ветер подует в дубраве И снегом потянет с вершин, — В бокале блеснет саперави, В столовой зажжется камин. И явится столик нежданно, И гости покажутся вдруг. Кувшинчики, словно фазаны, Пред ними усядутся в круг. Сначала их робкие взоры Бегут к потолку, но потом Мечты их несутся в просторы, Весельем дыша и вином. Несутся в окно, в палисадник, Над полем летят в тишине, Где дремлет в снегу виноградник И ласточек видит во сне. «Пускай безумцем буду я для мира…»
Перевод А. Тарковского
Пускай безумцем буду я для мира, — Ты моего желанья не забудь: Могилу мне под алычою вырой, Ее цветы мне урони на грудь. Когда ты сжечь захочешь сердце это — В любом саду среди окрестных гор Из розового персикова цвета, Из ярких маков разведи костер. Тогда я в дымных траурных обновах, Как ивериец{34}, в бурке, на коне, На крыльях — нет! — на ирисах лиловых К небесной потянусь голубизне. Я обезумел в день цветенья мира. Когда и я покину белый свет, Могилу мне под алычою вырой, Сожги в цветах. Других желаний — нет. Град
Перевод А. Тарковского
Шла разбойничья рать, Сумасшедшая конница Листья срыву сбивать, — Ветви гнутся да клонятся. Вихрь был послан вперед Брать деревья под локти. Цвета женского ногтя Лепестки — вразлет! Косит град — Коса блещет, Пляшет град — Листва плещет. Он добычу наудачу Выбирает по пути, Бьет в лицо из девяти Длинноствольных дамбачей. Как вино шипучее, Градины колючие Переполнили пруды, Бьются около воды. Не из клювов ли певучие Уронили их дрозды? Колыбель моя в небесах, Дни младенчества улетели. Этот град, этот звонкий прах — Только бисер на колыбели. Подошла на цыпочках мать К белоснежной моей постели. Ах, как мог я так долго спать! Листья сорваны, ветви смяты, По стволам пробегает дрожь. Был на ноготь розоватый Каждый лепесток похож. Блещет небо грозным оком, И, рванувшись наугад, Двинулись одним потоком Ветер, небеса и град. Град и ветер схлынут мгновенно. Хочешь ли ты стихи сложить, Чтобы они пошли по Вселенной Градом греметь и грозой кружить? Ты не желаешь пути другого, Только бы с бурей и веком в лад! Где же твое заповедное слово, Слово прямое, как этот град? Иль в грозовом орлином клекоте Голос твой трепетный пропадет, Так же как цвета женского ногтя Все лепестки — вразлет? АНВАР АДЖИЕВ
(Род. в 1914 г.)
С кумыкского
{35}
«Когда Ильич в весенний день…»
Перевод О. Шестинского
Когда Ильич в весенний день с детьми шел по лугам, — то солнце, как златой олень, легло к его ногам. Когда со стариками он беседовал зимой, — буран, внезапно усмирен, замолк, как бы немой. Когда с друзьями в знойный час повел он разговор, — то белый дождь пустился в пляс долиною меж гор. Когда же Ленин, прям и строг, с врагами шел на бой, — то каждый враг увидеть мог твердыню пред собой! 1969
ВИКТОР БОКОВ
(Род. в 1914 г.)
{36}
«Отыми соловья от зарослей…»
Отыми соловья от зарослей, От родного ручья с родником, И искусство покажется замыслом, Неоконченным черновиком. Будет песня тогда соловьиная, Будто долька луны половинная, Будто колос, налитый не всклень. А всего и немного потеряно: Родничок да ольховое дерево, Дикий хмель да прохлада и тень! 1954
Я видел Русь у берегов Камчатки…»
Я видел Русь у берегов Камчатки. Мне не забыть, наверно, никогда: Холодным взмывом скал земля кончалась, А дальше шла соленая вода. Я видел Русь в ее степном обличье: Сурки свистели, зной валил волов, На ковылях с эпическим величьем Распластывались тени от орлов. Я видел Русь лесную, боровую, Где рыси, глухари-бородачи, Где с ружьецом идут напропалую Охотники, темней, чем кедрачи. Я видел Русь в иконах у Рублева — Глаза, как окна, свет их нестерпим! Я узнавал черты лица родного, Как матери родной, был предан им. Ни на каких дорогах и дорожках Я, сын Руси, забыть ее не мог! Она в меня легла, как гриб в лукошко, Как дерево в пазы и мягкий мох. 1965
«Прекрасный подмосковный мудрый лес!..»
Прекрасный подмосковный мудрый лес! Лицо лесной реки в зеленой раме. Там было много сказок и чудес, Мы их с тобой придумывали сами. — Загадывай желания свои! — К тебе я обратился — я волшебник! И замолчали в чащах соловьи, И присмирел над Клязьмою ольшаник. — Стань лесом для меня! — И лес растет. И я не я, а дерево прямое. — Стань для меня ручьем! — И он течет И родниковой влагой корни моет. — Стань иволгой! — И ты в певучий плен Сдаешься мне в урочище еловом. — Стань соловьем! — И серебро колен Рассыпано по зарослям ольховым. — Стань ландышем! — Пожалуйста! — И я, Простившись и с тобой и со стихами, Меняю сразу форму бытия И для тебя в траве благоухаю! И тихо говорю тебе: — Нагнись! — Гляжу в глаза, в которых нет испуга. Молю кого-то высшего: — Продлись Свидание цветка с дыханьем друга! Я — лес, я — ландыш, я — ручей, я — клен, Я — иволга, я — ты в каком-то роде! Когда по-настоящему влюблен, Тебе доступно все в родной природе! 1966 Дороховы
Цвет черемухи пахнет порохом, Лебединые крылья в крови. Уезжает четвертый Дорохов, Мать родимая, благослови! Первый пал у Смоленска, под Ельней, Не напуганный смертью ничуть, В тишину запрокинув смертельно Свой пшеничный, смеющийся чуб. А второй — где отыщешь останки? Подвиг мужествен, участь горька, Стал он пеплом пылающим в танке И героем в приказе полка. Третий Дорохов в рукопашной На окопы фашистов шагнул. Как ветряк над рязанскою пашней, На прощанье руками взмахнул. Что с четвертым? И он, бездыханен, В госпитальной палате лежит. Нагибаются сестры: — Ты ранен? — Но четвертый… четвертый молчит. Ходит Дорохова и плачет, Ходит, плачет и ждет сыновей. Никакая могила не спрячет Материнских тревог и скорбей. И лежат в позабытой солонке, Тяжелее надгробий и плит, Пожелтевшие похоронки, Где одно только слово: убит. Чем утешить тебя, моя старенькая, Если ты сыновей лишена? Или тем, что над тихою спаленкою Снова мирная тишина? Знаю, милая, этого мало! Нет их! Нет! Свет над крышей померк. Для того ли ты их поднимала, Чтобы кто-то на землю поверг? Ты идешь с посошком осторожно Вдоль прямого селенья Кривцы. Под ногами звенит подорожник, Осыпая лиловость пыльцы. 1959
Тепло ль тебе?
Тепло ль тебе, вечер, ходить по земле босиком? Не зябко ль? Не дать ли чего-нибудь на ноги, милый? Ты будешь сегодня всю ночь пастухом, А стадо твое — светлый месяц и звезды в заливе. Бери кнутовище и хлопай веселым кнутом, Чтоб знали коровы, жующие вику, Что звезды имеют дела с пастухом, И мирно пасутся, и нет бестолкового крику! Тепло ль тебе, вечер? Росою покрылась трава. От речки туман подымается белобородый. А где-то во ржи возникают простые слова, И входят без шума и в душу и в сердце народа. Ты где прикорнёшь? В камыше, в шалаше, на мосту, На сером настиле парома, пропахшего потом лошадным? Трава луговая вздыхает легко: — Я расту! — И небо весь луг обнимает объятьем громадным. Тепло ль тебе, вечер? Возьми-ка тамбовский зипун, Зайди на конюшню, приляг и поспи на попонах. — Зачем мне зипун? Не озябну! Нагреет табун, Упарюсь в пастушьих бегах и заботах о звездах и конях! 1971
Микула
Егору Исаеву
Не за стеною монастырской Микула сошку мастерил, А на равнине богатырской, Где ворон каркал и парил. Бесхитростен был сельский витязь, Он черный хлебушек кусал. Он валунам сказал: — Подвиньтесь! — Да приналёг и сдвинул сам. И все дела! И конь саврасый Борзо пошел по борозде. Без норова, без разногласий, Отлично знал он, в чьей узде. И затяжёлила земелька, Глянь — и налился колосок. И вот уже дурак Емелька На печку русскую залег. Сказал: — А ну, лети, родная! — И полетела печь, как пух. Не печь — кибитка удалая, А в ней огонь и русский дух. Жалейки, дудки и свирелки, Все появилось на Руси. И гусли, и игра горелки, И бабы царственной красы. Стоял Микула и не верил, Что столько жизни от сохи. Хмелел и целовал деревья, Случалось, даже пел стихи! В нем пахарь уживался с воином, Покоя не было кругом. Он с пашней управлялся вовремя И вовремя кончал с врагом. Друг! Не хвались, что ты из Тулы, Что ты механик и Левша! Ты от сохи и от Микулы, Ты Селянинова душа! 16 ноября 1972 г.
БОГДАН ИСТРУ
(Род. в 1914 г.)
С молдавского
{37}
