Хардкор

Фото 3. Сампошив, Москва, 1988 год. Фото Андрея Полякова, из архива автора

И. Г. Одежда, музыка и случайное открытие очередной двери в коридоре времени сыграли решающую роль в мировоззрении моей юности и до сих пор определяют мой образ жизни и ценностные ориентиры… Но в начале восьмидесятых я еще не особо задумывалась о модной одежде и музыке, каких-то не всем известных дверях в мир, параллельный официальному. Я жила совсем обычной жизнью, как и многие: учеба, подруги, друзья-соседи. Хотя, наверное, не в каждом школьном классе в 82–83 м годах была своя музыкальная группа и не все ходили в Театр на Таганке а по вечерам слушали Севу Новгородцева. Но это я знаю сейчас, а тогда в достаточно простой и скучной обстановке каждый старался построить свой маленький подростковый мирок…

Из-под стекла на письменном столе на протяжении нескольких лет на меня смотрели «Чета Арнольфини» Ван Эйка, малоизвестная репродукция с двумя средневековыми рыцарями на турнире, а также пара картинок, чем-то напоминающих работы Дюрера, какие-то вырезки из разных журналов а стиле арт-нуво… Но окружающий мир был совсем другим, и в поисках какой-то интересной информации я могла просиживать часами в библиотеках. Уже когда-то единожды было решено, что поступать я буду в Текстильный институт, и поскольку там нужен был сильный рисунок, я оказалась перед дверями МАРХИ, где на подготовительных курсах по рисунку мне все-таки привили интерес к архитектуре и декораторству. И привили заодно много чего другого. До кучи.

В этом вузе традиционно училось много продвинутой молодежи, и, естественно, завязалось общение, где основным мотивом была новая музыка. Всеядными студентами впитывалось всё подряд, лишь бы новое– от западной попсы и панк-авангарда до тяжелой музыки. По тем временам Deep Purple и Led Zeppelin считались неимоверными тяжеляками…

То, что открылось за этими дверями в мир меломании, мне нравилось, но сказать, что это была моя музыка, я не могла. Двумя годами позже мозг мне взорвали Sex Pistols; уже потом я услышала её, свою музыку, и… понеслись те самые драйвовые восьмидесятые. Которые закономерно смешались в девяностых со всеми проявлениями глэма, инди и рейва. Но к старому хард-року и панку я до сих пор испытываю теплые, ностальгические чувства… Как к Баху, тяжелой артиллерии классики… Тем более, что мои друзья, будучи старше меня лет на пять, слушали Rainbow, Jethro Tull, Pink Floyd и Queen. Все они были рядом и каким-то образом умудрялись потреблять заодно и наши группы – от «Аквариума» и «Машины» до «Круиза» и «ЭВМ».

М. Б. В целом круг общения складывался хаотично и состоял из людей как-то пытавшихся бороться с серостью повседневности?

И. Г. Круг общения складывался как-то совсем бредово. Полярно. С одной стороны– роллеры на скейтах. Все это шло в одной волне зарождавшегося в Москве брейк-дэнса, с его покатухами и «ломаниями» в Крылатском, что потом эпизодом вошло в нашумевший перестроечный «Курьер». С другой стороны, моя подруга Миледи, вместе с которой мы открыли еще одну дверь в мир хипповской системы, со всеми ее «вписками» и уличными кучкованиями, опутывавшими весь центр столицы. Начиная с пельменной на «Ноге», «Этажерки», «Гоголей» и заканчивая Арбатом и «Туристом» на Мясницкой. Но, как оказалось позднее, наше вливание в эти нестройные ряды было ещё цветочками: цирк начался позже, с 1984 го. Когда одна наша знакомая поимела неосторожность познакомиться на Первомайских гуляниях с одним интересным, на её взгляд, длинноволосым юношей. С которым мы по уже ставшей закономерной случайности встретились позднее на набережной Гурзуфа, куда летними сезонами стекалось множество советских модников и куролесящих студентов. Этим человеком был, конечно же, Сережа Паук. И с этого момента и начались те самые приключения, наиболее точным определением которых, стало слово «угар».

Никто не подозревал, что это мимолетное знакомство в Крыму будет иметь бурное продолжение. И что, вернувшись в Москву, мы познакомимся с целой толпой подобного народа, являвшегося генератором многих событий в жизни города. И то, что вопросы скуки нас больше не будут волновать никогда…

Приехав с юга, Паук познакомил нас с остальным составом уже сложившейся «Коррозии»: Боровом, Саксом, Ромой, Моргом, Воробьем, Шизофреником, со своей сестрой Натахой, их друзьями – Владом из Бусиново, Вовой, потом с Сергеем Гансом. А он, в свою очередь – с Анюхой, Пчелой, Антоном Гарсия, тусой с Аэропорта, с Боярским, Сазоном, Жаном, Кириллом и многими другими… Неформальные знакомства разворачивались стремительно, переплетаясь в один клубок и вереницу лиц, представлявших различные столичные районы. И в какой-то момент мы даже решили отметить наше знакомство в кафе на Тверской. Как раз в этот период процветали «сухой закон» и коррупция, его сопровождавшая. Паук для смеха вписал в меню портвейн и водку, вложив рублевое обоснование. И мы не были выдворены за дверь, как полагается, а, наоборот, получили желаемое, немало удивившись и повеселившись. Вечер удался…

И понеслось! Регулярные заслушивания хеви-металла в компании Паука, Анжея, Влада, Ромы Костыля, Сереги Черта и… всех даже и не упомнишь. С 85-го по 87-й случился настолько безбашенный угар, что некоторые участники уже и вспомнить-то толком ничего не могут, по причине какого-то передоза хлынувшей информации и событий. Все превратилось в какую-то мешанину, состоявшую из тотального стеба вперемешку с яркими вспышками из отдельных эпизодов.

М. Б. Я в какой-то момент придумал аллегорию: подростки, как комарье, слетелись на очаг концертно-меломанской субкультуры. А насосавшись живительной информационной влаги, утрачивали порою полностью чувство самосохранения. За что были в какой-то момент прихлопнуты суровой советской перестроечной действительностью. Если, конечно, не находили, чем в рамках этой структуры заняться, или изначально шли в андеграунд только за удовольствиями.

И. Г. У нас происходило примерно так. Хотя мы с Миледи пытались жить прежней жизнью и ритмом, но новые знакомства резко подкорректировали наши жизненные планы. Особенно, когда мы попали на первые концерты «Коррозии». Проводившиеся сначала в каких-то хиппарских сквотах и в рамках квартирников, затем в каких-то жэковских «красных уголках». А чуть позже в небольших советских клубах и домах облезшей советской культуры. Все это произошло не сразу в 85 м году, а постепенно. Пока мы вовсю клепали куртки и жилетки чемоданными заклёпками, варили джинсовки в театральных мастерских и пришивали к штанам десятки штук «молний № 10». Количества шипованных и проклёпаных нами браслетов, «подаренных» московским и крымским отделениям милиции, мне кажется, могло бы хватить на целый полк солдат. Несмотря на неудобства, связанные с пресловутыми «гонениями», мы отрывались на всю катушку, слушали «запретную» тяжелую музыку, читали самиздат и привезённые фарцовщиками редкие музыкальные журналы. Каждую субботу вся тусовка знакомых лиц отрывалась на «толпе» с винилом, кассетами, бумагой и шмотками, постепенно перетекая в отмечание покупок и всевозможные празднества местных масштабов, по всем районам Москвы и Подмосковья. «Горбушки» ещё не было, но армия поклонников тяжелой музыки росла, как на дрожжах. Десятками плодились новые группы, и мы курсировали по множеству самодеятельных концертов и только-только начинавшихся рок-лабораторским «солянкам», на сцене которых смешалось многое, а иногда и вовсе трудно совместимое. Подросткам все это казалось настоящим прорывом после долгого застоя – прорывом, состоявшимся вопреки запретам. Но это была еще не та свобода, о которой бредили и мечтали.

Параллельно в городе развернулись «ожесточенные бои» с люберами, которые массово стали наезжать в Москву и под которых стали косить гопники окраин. Те же самые концерты часто срывались, так и не начавшись. Из-за внешнего вида нас постоянно «винтили» в милицию, не брали на работу, не одобряли сограждане и сверстники. Все апеллировали к каким-то правилам и нормам общежития, декларируемые разве что советскими СМИ и тружениками заводов. Прослойка середняков во все это давно уже не верила, но попросту не могла позволить себе подобного. Так и формировалась новая «группа риска», расширяющая пресловутые нормы и весело ломающая морально устаревшие правила и стереотипы. Именно в «группе риска» подростки, дорвавшись до неподконтрольности, ставили на себе и окружающих всевозможные опыты, включая наркотические и суицидальные. Возможно, играя и забавляясь с этим.

Но шутки иногда кончались плохо. К тому же хипповская среда, в отличие от металло-рокерской, стала прибежищем многих морально неустойчивых персоналий, по разным причинам оказавшихся в маргиналиях. А все были вместе, группируясь по ту сторону запретов и это «вместе» часто приводило к грустным результатам. Немалая часть из тех, с кем мы познакомились в начале восьмидесятых, уже не с нами.

Мы жили так, как хотели и считали нужным. При этом всё хотелось попробовать и испытать на себе, о чем я еще ни разу не пожалела. Но теперь, спустя годы, все чаще удивляюсь смелости и безбашенности поступков и принятых в те беспокойные годы решений. Единственным объяснением того, почему мы выжили в то время, может стать то, что большинство из нас было подвержено зависимости, почти наркотической. И этим наркотиком для нас была пресловутая свобода. Она объединяла очень разные неформальные течения, её жаждали музыканты и другие творческие личности, её не хватало многим. И в воздухе витал запах перемен, которые вскоре и наступили. Это стимулировало жизнедеятельность и альтруизм. Для тех же, кто подменял это понятие наркотиками и алкоголем, все закончилось более плачевно и гораздо быстрее. Тем более что совмещать тусовочную жизнь и официальную деятельность в какой-то момент стало практически невозможно. Но мы как-то выкручивались.

М. Б. Или создавали собственные ниши деятельности.

И. Г. В 85 м я работала в Доме моделей на Кузнецком вместе с Вадиком Оззи – понятно сразу, что этот чел слушал. В перерыве, по старой памяти, мы тусили в столовой МАРХИ, а после работы Вадик направлялся в бар «Ладья», в простонародье «Яма», где уже собирались народные рок-музыканты и меломанская туса. Там можно было легко почерпнуть последние новости, где планируются какие сейшена. И как-то на ход ноги совместить эти действия с учебой и ночными тусами с хиппарями на «Ноге», в пельменной. Там я тогда познакомилась с цветом московско-питерской системы: Рулевой, Красноштан, Леша, Костя Галоперидол, молодые тогда еще Патрик, Ромашка, Ярик, впоследствии ставший лидером группы «Мурзилки-мотокуклис» и многие другие…

Учиться получалось легко, тем более что учеба перемешалась с практикой пошива всякой «новогодней продукции». А вписанность в ситуацию при том бесшабашном образе жизни протекала за счет достаточно широкого круга интереснейших неформальных знакомств. Желание было огромным, и мы старались везде успеть. Вставали в шесть-семь утра, кроили, шили, бежали учиться, по дороге успевая на стрелки и за билетами, по вечерам и выходным опять тусы, концерты. На следующий день– вновь в шесть-семь подъем – и опять, по кругу… Уволили нас из Дома моделей почти одновременно, но по разным причинам: меня после того, как я внесла рационализаторское предложение по более быстрому выпуску лекал, что было никому не надо, иначе всем пришлось бы больше работать. А это не входило ни в чьи планы; меня, сначала похвалив, наградили одновременно и выговором и денежной премией, а затем сослали подальше с глаз, на картошку в колхоз, предложив уволиться по приезду. Вот именно это и раздражало всех деятельных молодых людей, заставляя уходить в неформальную оппозицию. Оззика же с другом уволили сразу после того, как они, наглотавшись триазина и ещё какой-то хрени, сорвали репетицию генерального показа моделей. Они, будучи не в себе, забрались на сцену и покусали манекенщиц за ноги. По слухам, дирекция еще долго не могла прийти в себя, а случай оброс смешными легендами на тусовках.

М. Б. Нуда. Вынужденность сожительства субкультурного люда и дряхлеющей системки, как хипповской, так и официальной, сама по себе провоцировала безбашенные фрондерские выходки «подраненных реалиями» маргиналов. И на базе этих похождений «подранков» формировались городские легенды. Которые тут же разносились по тусовкам, обрастая сплетнями и слухами. И здесь уже немалую роль играли как раз хиппи и экс-хиппи: народец, гонящий круглосуточно. Впрочем, и потребляющий всякий самиздат и эзотерическую литературу, которая также находилась под запретом.

И. Г. Кстати, да. Мифологизация и чтение всякой ерунды давали свой результат в виде подросткового сектантства и всяких псевдосатанических перфомансов. Из которых в дальнейшем и выросла стилистика многих металлистов. Соседство же с хипповской системой привносило свои плюсы и минусы.

Мы тем временем гуляли в компании с Боровом, Ромой и Вовой. Все понимали друг друга и нам было хорошо… Хиппи помогали новой волне маргиналов «вписками», а музыкантам– помещениями под репетиции и квартирники. К тому же близость этой частично творческой системы к художественным и литературным кругам тоже расширяла кругозор. Все это выливалось в посещение выставок, в том числе и круга молодых хиппариков, которые делали загородные и периферийные выставки, а потом перебрались и в Москву. Паук познакомил мою подругу Миледи с хипповским гуру, отцом Никодимом. Это был полный псих, и мы друг друга сразу же взаимно «возлюбили». Он меня, видимо, за то, что я любила тяжелую музыку и за повышенное внимание ко мне моей подруги, а я его– за чрезмерное чувство собственной важности и эгоизм, доходящий до абсурда. Хотя надо отдать ему должное: именно благодаря ему я имею сейчас возможность ностальгически релаксировать, глядя на картины Миледи, которые она написала, сидя у него в мастерской. Этот самодур запирал её там, обрекая на муки творчества; правда, цена этих картин оказалась слишком высокой. Разрыв с ним стоил моей подруге сотрясения мозга, а мне– испорченного настроения и волнений в самый разгар одного из моих дней рождения…

Примерно в то же время, осенью 86 го, была акция на Арбате. Всех художников свинтили вместе с картинами на Петровку, заведя дело, как на диссидентов, которое закрыли только в начале девяностых при чистке архивов… Потом Никодима, Вана, Лешу Кришнаита и других хиппарей мы часто встречали в «Желтке» на Чистых прудах чуть ли не каждый день, поскольку работали там рядом, в ателье.

М. Б.Это известный случай. Еще покойный Папа Леша обратил внимание на появление в системе деятеля с позывными «Рулевой», который распространял всякую самиздатовекую бредятину и стал инициатором уличного «протеста». Но почему-то не сообщил товарищам, что договорился с американцами о репортаже с мероприятия. Что там было на самом деле, никто не знает, но после спровоцированного массового винтилова человек покрасовался перед камерами и свалил из страны на «диссидентском» пафосе. В каком-то смысле молодец; для многих середняков и представителей советской «интеллигенции» свалить из страны, где их все раздражало и ядоточило, стало навязчивой идеей. Поэтому ниша радикального подросткового «акционизма» старалась вовсе избегать негатива и политической эксплуатации. Был бунт ради бунта и осваивание новых пространств.

И. Г. Да. Начиная с квартирных бесчинств на районах, заканчивая уличными перфомансами и организацией концертной деятельности. Этого хватало. Мы в 86 м оказались участниками угаров в Бусиново, где «правил» Влад, которого мы шуточно короновали по всем канонам тайных обществ. Как раз начитавшись всяческих запрещенных и бредовых книжек. Таким образом, Влад каждый раз под дикие вопли падал с трона Люцифера, теряя корону, а остальные трясли хаерами под Iron Maiden и AC/DC и изгалялись. Иногда даже пытались в квартирах репетировать, несмотря на протесты соседей и вызовы милиции. Во время таких угаров Влад даже сломал ногу, но тусы на этом не закончились; ему пришлось поучаствовать в сожжении крестов на пустыре в Вальпургиеву ночь – это было зрелище в духе последующих шоу «Коррозии». Окончание его, правда, помню смутно, но наутро, услышав звон пустых бутылок, я проснулась и обнаружила на себе чужой проклепанный ремень, а на ногах– два разных сапога… Один – свой, другой – Миледи, а на Миледи, соответственно, наоборот. На спящем Владе была надета кастрюля и покрывало, а в руках он сжимал скипетр-половник. Остальные участники тоже выглядели не лучше, а посреди комнаты валялся фотик. Что было в нем, мы частично узнали в последующие годы в процессе формирования вашего архива…

Рома Костыль никогда не поощрял моего участия в данных беспределах, но это оказалось неизбежным, поскольку еще долгое время сам работал в «Коррозии металла», периодически сваливая и возвращаясь обратно… А я, благодаря ему, успела поработать костюмером и в «Коррозии», и в «Металл Аккорде», а потом, через них, и с такими группами как «Тяжелый день», «Чёрный Обелиск» и многими другими.

В 86 м же состоялся первый металлический опен-эйр в Рублево, куда съехалось немало неформалов и на котором я встретила металлистов из Текстильщиков; причем один из них, Амос, оказался моим приятелем детства. А ещё один из этой тусы, Репа, вообще был моим одноклассником. Но его в Рублево я не помню. Металлисты из Текстилей – совсем отдельная тема. Достаточно массовая и выдавшая центрам энное количество заметных деятелей. А на то эпохальное мероприятие выдвинулась те же Цент, Кот, Аристарх, Боярский, ну, и мы: я, Рома, Вова, Сакс, Паук, Черт, Бес, и еще куча уже знакомого между собой народа… Такого количества автобусов, набитых под завязку неформалами, я еще не видела ни разу. Остальные, видимо, тоже. Многие шутили по этому поводу, что это спланированная акция, и что на концерт мы, возможно, вообще не попадем, а нас сразу отвезут на сто первый километр. В рамках борьбы с тунеядством, когда социально опасных и ненадежных элементов выселяли из Москвы. Но концерт всё ж состоялся; ещё бы вспомнить, кто там играл и что было после него… На этот счету меня полный провал в памяти, на почве влюбленности… Помню все не четко, эпизодами, как во сне. «Коррозия», записав первый альбом, вступила в московскую Рок-Лабораторию и рубила кучи концертов, которые часто срывали и отменяли. Но никто не обламывался, потому что раньше и этого не было.

Новый 1987 й год мы с помпой отметили на Арбате, в модной тогда «Метле», куда проникли благодаря рок-лабораторским ксивам. Это была одна из грандиозных пьянок-ёлок, и как кому-то ещё удалось там отыграть, вообще непонятно. Да и сам Новый Год мы проворонили, благодаря Саксу и Бесу, которые за пятнадцать минут до радостного события принялись откупоривать шампанское и орать «С Новым Годом!!!» А Воробей упал под стол, где уже бухал Паук с какими-то герлами… Само мероприятие мало кто помнит, но мне запомнились утренние сугробы вдоль Нового Арбата, из которых торчали ноги и руки вырубившихся по дороге домой тусовщиков…

М. Б. Да, с таких мероприятий надо было вовремя сваливать, иначе могло занести… Кстати, мы там тоже были, и одному ныне известному поп-певцу, исполнявшему роль Снегурочки, тоже не повезло: с тем, что задержался, рухнув в трындандо прямо на столе в зале. И с тем, что кто-то вытащил у беспамятного «Снегурки» причиндалы на позорище. Про трансвеститов, кстати, тогда еще никто и не подозревал, но внучка Деда Мороза в дупелину и с выпущенным из джинсов хоботом– это было… авангардное и пресмешнейшее зрелище, также вошедшее в анналы общих воспоминаний…

И. Г. А мы с Сережей Чертом поймали тачку, и я на протяжении всего пути слушала его телеги. Вот что надо было на самом деле в своем дневнике записывать вместо дат выхода в свет альбомов любимых групп! Этот человек обладал поистине энциклопедическими знаниями в меломанской теме. Можно было просто позвонить ему и, поставив любую вещь, спросить– что это. В ответ, немного заикаясь и веселя, знакомый голос без ошибки говорил – какая это группа, какой год и даже чего новенького они намутили за последнее время. Серега Черт был ходячей энциклопедией; жаль, что его нет больше с нами, я его часто вспоминаю. Он многих спас от музыкального невежества и депрессий. И еще он всегда мог придумать невероятную историю: такую, что живот надорвешь от смеха. Сочинял он настолько первоклассно, что даже в его смерть не все сначала поверили.

Реальные истории, связанные с ним, да и многими другими, сейчас уже кажется выдумками. Настолько абсурдные создавались ситуации, при том что весь период восьмидесятых пестрил нелепицами. По этим историям можно было бы сложить не один десяток комиксов: про похождения, дни рождения и подростковое гонево. Вообще, про Черта много разных историй. И про первые шоу «Коррозии», где его наряжали, и про его гениальное враньё, и про многое другое… Именно у него дома я познакомилась с Юлей Локомотив, с которой мы сначала друг друга не поняли, будучи полными противоположностями. Но со временем, взаимообогащаясь от нашей полярности, как-то уравновесили свои отрицательные стороны характеров. И общение переросло в дружбу, доказывая двадцатилетним опытом, что женская дружба– это не такой уж и миф. Она бывает, видимо, редко – и это точно не развлечение… С Миледи мы были ещё более разными, впоследствии я не выдержала жесткость её характера, а она– моих принципов. Несмотря на то, что у нас было общее дело. А теперь у меня только воспоминания о прошлом, но вспомнить есть чего, столько всего было. И как нас чуть не убили в Артеке, и как она неожиданно вышла замуж, и за кого – за Ганса с Аэропорта! Переселилась, со всеми своими православными иконами и хиппарюжными взглядами, к моему приятелю, чью комнату на протяжении нескольких лет украшали пауки, червяки, целая коллекция чертей и полное собрание сочинений Стивена Кинга, не говоря уже о безумном количестве дисков тяжелой музыки!

Мы с Юлей те еще девицы были; замуж по-быстрому не стремились, но тесное общение в неформальных кругах закономерно вылилось для многих девушек в образование множества, быть может даже, странных околомузыкальных семей. Анька, с которой меня познакомили Вова и Ганс, вышла замуж за Борова. Алина – за Крупнова. В свою очередь Маша Крупнова – за Васю Билошицкого. А мы с Юлей Локомотивом, в итоге– только уже в следующем веке – тоже за неформалов. Она за лидера известной панк-группы, а я – за известного в мото-кругах строителя кастом-байков. И оформили мы это, как истинные подруги: в один год, в один день и в одном и том же ЗАГСе. И в результате каждая получила по сундуку с сокровищами и приключениями, которые до сих пор продолжаются…

Но если быть откровенной, то многие истории девушек в неформальной среде либо часто заканчивались трагически, либо они уходили в творчество. Внимания было много, но и персоналии были еще те и подростковый пафос присутствовал. А если помножить на угар времени и резкие развороты судьбы и стрессы, то если представительницам первой беспечной категории удавалось выжить и сохранить рассудок, уже это было счастьем.

О других девушках тусовки середины и конца восьмидесятых мне известно не много. Оксана «Коррозия лица», которую я советовала режиссеру снять в фильме «Авария, дочь мента» вместо Арбузовой, покончила с собой. Погибли Кошка и Натаха Троицкая. Вика Макарона канула в неизвестность. Оля Суворкина ещё долго играла в «Женской болезни». Свечу помню плохо, хотя раньше часто пересекались. Видела на одном из последующих байк-шоу Юлю Гитлер. Иру Школьницу не вижу, а её мужа– частенько, если вижу в афишах «Э. С. Т.». Ира Фещенко после гибели Беса куда-то делась… Зойка, после долгих туе костюмером по группам и работы тренером по у-шу, свалила в Израиль. Машу Крупнову, бывшую жену Толяна, до сих пор можно встретить на концерте «40»…

Кстати, про Толика. Хорошо помню, как познакомилась с Крупновым в 87 м году на Чистых прудах. Выхожу из метро с утра пораньше, смотрю: впереди два мужика тащат оконное стекло– как бы не врезаться. Притормозила, смотрю – рядом с ними вышагивает персонаж с черным кудрявым хаером в белой драной майке и таких же драных голубых джинсах. И с совершенно чумовым разрезом глаз; я аж остановилась, а он мне: «Привет, ты какую музыку слушаешь, хочешь со мной на концерт в воскресенье?» «Здрасть, дядя! А что, не видно какую?» «Поэтому и пригласил. А почему я тебя никогда не видел?» Тут меня понесло, как из пулемета: «Не знаю, мы с Зойкой работаем сейчас с «Металл Аккордом», тока что ездили в филармонию трудовые класть. А то нам концерт в «Созидателе» совки отменили. А семнадцатого июля– в Красногорске. А ещё завтра туса в ДК Горького, в рок-клубе. А девятнадцатого утром – Сокольники, там будут «Шах», «Аккорд». А вечером какой-то сейшн на Новослободской. А двадцать восьмого в «Зеленке» «Круиз» и «Галактика», Зойка обещала познакомить меня с Тайной. Еще я иногда помогаю «Коррозии» с костюмами, они в конце месяца едут в Сибирь с концертами, а потом, в августе, Костыль сваливает. У нас будут гастроли от филармонии, я тож еду…» Вот тут он вообще припух, потому что на тот момент уже знал Паука и всю компанию: «Так вот я тебя и собирался пригласить в «Станколит», на Новослободской. Прикол! Слушай, а у тебя кнопки есть, мне надо пояс проклепать пред концертом?…» Вот так и познакомились.

На концерте я впервые увидела группы «Тяжелый день», «Укрощение Марса» ну, и «Черный Обелиск», разумеется… Потом было такое количество туе, где я встречала Толяна! Вплоть до его кончины: и смешных, и грустных, и мистических. Об этом можно вспоминать и рассказывать часами. И про тусовки на его концертах, и про поездку в Венгрию, и наши встречи в Гурзуфе и Ставрополе, где Толян был уверен, что у него глюки, когда он нас с Боровом и Кириллом Люцифером неожиданно увидел в своей гримерке… (А мы тогда путешествовали по югам с хиппи-археологом Малышом и случайно наткнулись на афишу «40») И как мы с Юлей Локомотивом, уже в девяностых, стригли его на съемках клипа «Я остаюсь». Тоже мистикой отдает, потому что отснятая пленка оказалась частично засвеченной. Через некоторое время Толяна не стало… И когда он ушел, я позвонила его женам и сказала, что не могу идти на его похороны, потому что не хочу верить, что он ушел навсегда… Маша тогда меня поняла…

1988 й год – отдельный эпизод моей жизни, когда в очередной раз открыла нужную дверь. Дверь оказалась в одно из первых кооперативных ателье, где на пороге стоял наш с Миледи первый директор с роковой фамилией Голдгельд, «жертвенный агнец». Принявший нас, неформалок, хотя в таком виде в уже даже те, более открытые времена…

М. Б. …подкрашенные польской и югославской косметикой…

И. Г. Ты чего? Мы ж с фарцовщиками в центре тусили, какая польская косметика!? Тушь «Ланком» и духи от Диор – вот та круть, при нашем неформальном виде, которой мы раздражали многих московских хиппи и режиссера «Аварии» впоследствии: видите ли, не отражаем действительность и даже выпадаем из общего вида неформалов. Да и многие субкультурщики разными способами умудрялись зарабатывать гораздо больше, чем их родители вместе взятые. Которым кроме их окладов ничего не светило. Ну и пусть!..

…Тот директор отличался пониманием и демократичностью; тем более, что ранее работал в одном с Миледи Доме Мод, где его карьера закончилась после падения с лестницы. Что, по-видимому, и определило смещение точки сборки мышления в неформальную сторону. И вот он нас принял, дал возможность для развития. И первая же наша перестроечная «военная» коллекция мигом была куплена каким-то итальянским бутиком, чем мы, конечно же, вдохновились и работали до упаду. Вскоре по Маросейке (а тогда по улице Чернышевского) уже шагали люди с нашими ярко-розовыми рюкзаками, в вареных платьях и плащах с кожано-замшевыми аппликациями. В куртках с вставками из павло-посадских платков и в голубых проклёпанных костюмчиках с бирками нашего ателье. Все было весело и интересно. Мы многому научились и приобрели бесценный практический опыт работы по специальности, параллельно тусуясь в «Желтке» и кофейне возле Почтамта, где был один из лучших кофе в Москве и кипела тусовочная жизнь близлежащего «Туриста».

Шили ударно, даже хиппи из «Желтка» подключили – благо там клепать ничего не надо было… Нам помогал кроить Леша Кришнаит, а шить-металлист Чалый, из Харькова, которого мы притащили, и который успел к тому времени уже жениться на подруге Миледи– Марте, благодаря которой мы, в далеком уже прошлом, и познакомились с Пауком и всеми остальными. Работа в ателье постепенно смешалась с пошивом для музыкантов и тусовщиков, между гастролями и концертами, в любое время суток. И поездками на юга. Как раз в июле 88 го, оторвавшись на концертах в «Зеленке», Зеленом театре Парка Культуры, где выступали «Круиз» и «Шах», мы решили отдохнуть и купили билеты на юг, а Юля Локомотив– на север, в Прибалтику. До сих пор храню ее письмо оттуда… Мы же, с Костылем, Миледи и Коляном, двинули в Гурзуф, куда впоследствии должны были подтянуться Паук и прочие тусовщики. С билетами, как и со всем остальным, было достаточно трудно, и нам дали места в разных вагонах. Мы путем каких-то ухищрений в концу дня доменялись до одного купе – и тут начались приколы. Рома, имеющий абсолютный музыкальный слух, ложась спать, заявил, что колеса нашего вагона отстают на несколько четвертей от других, но мы поржали над его подозрительностью и легли спать. Во сне мне пригрезился натуральный черт, и я переполошила все купе. А через какое-то время нас разбудили уже проводники: «Остановка по техническим причинам, не волнуйтесь, выходите на полчаса из вагона, вещи не берите!» Ничего себе, «не волнуйтесь»! Именно под нашим купе отвалились колеса; пришлось их менять, остановив поезд…

Мы поселились в Гурзуфе. Кстати, снять флэт людям с неформальной внешностью тогда было трудным делом, но нам повезло… Но спокойно отдыхать долго не пришлось, местной гопоте не понравились Миледины феньки, мои бритые виски с крестами в ушах и Ромина коса до пояса. Наезд был конкретный, с битыми бутылками против Роминой немецкой бритвы, применить которую ему помешал местный татуированный авторитет, игравший неподалеку в карты со своими дружками. Который, вмешавшись в потасовку, разогнал братву и посоветовал нам валить в Судак, пока гопники не очухались и не собрали еще человек двадцать…

Приезд Паука и остальных ожидался только дня через три; и мы, не дожидаясь, повалили в сторону Алушты, неожиданно встретив по дороге Хирурга, Орлиса и еще нескольких человек, валивших в Рабочий уголок, где расположился нелегальный палаточный лагерь. Там Ник Рок-н-Ролл и другие деятели до утра донимали нас (особенно Рому с его слухом) песнями под расстроенную гитару и постоянным угаром. Приехали от Москвы отдохнуть, называется, спокойный летний отдых!

В шесть утра мы по-тихому решили все-таки свалить в Алушту и попытаться там отдохнуть цивильно и действительно спокойно… Но– фиг вам! Не успели мы снять флэт на самой верхушке горы и уже спускались, довольные, к морю, как рядом с нами остановилась милицейская упаковка и ехидный голос произнес: «Садитесь, подвезем, там вас уже ваши московские друзья дожидаются!» Мы, подумав, что это Паука с Саксом свинтили за какую-нить выходку, смирились со своей участью, мысленно распрощавшись со спокойствием на этот день, и сели в газик. Блин! В обезьяннике вместо Паука с Саксом нас ожидали все те же вчерашние друзья, которых всем скопом притащили с облавы из Рабочего уголка. Они орали, прикалывали ментов, а Хирург бегал в своих «неправильно обрезанных», как это инкриминировалось, шортах, за которые ему влепили штраф местные власти, и собирал подписи на телеге на все симферопольские и алуштинские отделения милиции– видимо, с целью написать потом в вышестоящие инстанции за беспредел и превышение полномочий. При этом помимо постоянного винтилова нефоров по всему крымскому побережью, обысков и конфискаций «фамильного серебра» в виде браслетов из гнутых вилок, перстней, ошейников и прочего железа, допускались издевательства и забривание налысо волосатых хиппарей и металлистов, путешествующих в одиночку или малым количеством… Кстати, это потом имело последствия осенью, когда я услышала по радио, что симферопольским ментам все-таки влетело; перестройка медленно, но верно продвигалась вглубь страны. Но «День москаля» местная крымская гопота отмечала побоищами москвичей и питерцев еще несколько лет…

К вечеру мы не поместились в очередную партию «упаковки» до Симферополя, с целью отправки домой от греха подальше, и оказались единственными, кому удалось снять в Алуште квартиру. Мы двинули с Ромой в Судак, где встретили уныло бредущих по берегу двух лысых парней в хипарюжных свитерах, которые, при разговоре с нами, узнав в Роме Костыля из «Коррозии», время от времени откидывали по привычке голову назад: видимо, длинный хайер был у них достаточно долгое время…

По приезде в Москву Рома, пока Паук отвисал в Гурзуфе, возобновил репы с Боровом и Чумой – который Игорь Чумычкин, что играл с Костылем еще в «99 %» а потом в «Алисе», и который вышел из окна в день Космонавтики в 93 м году… А мы продолжили клепать куртки в ателье на Чистых Прудах. Но памятуя о южных событиях, записались на полулегальные курсы восточных единоборств, где нас уверяли, что учат айкидо…

Начался новый виток угара и новых знакомств. Так, посещая Хирурга в его стоматологическом кабинете на Речном, встретили Женю Круглого. На лавочке перед кабинетом сидели в очереди местные болтающие тетушки, а Круглый, проходя на прием, сказал, что они еще не спали после вчерашнего угара, посему Хирург при параде, только халат успел накинуть… Я это заценила, когда Саша вышел в каком-то черно-белом прикиде под халатом, при галстуке с булавкой и засученными рукавами. Чем-то похожий на немецкого доктора из комиксов про третий рейх. Хотя… мы все были как персонажи из комикса… Бабок к банкеткам как приклеило, так что из желающих лечиться остались только мы с Ромой.

Выходя из поликлиники, Рома, улыбаясь, указал мне на значок, прикрепленный к моей брючине над коленом. Это оказался красный комсомольский значок. Его втихую приколол Хирург, пока я сидела с закрытыми глазами и открытым ртом… Мы оценили юмор; тем более что он тогда был во всем, даже в протезировании выбитых в драках и потасовках зубов. Народу такого проходило через кабинет много; тот же Рустам, с которым Саша с неважным тогда еще зрением катался на мотоцикле, и они постоянно куда-то врезались. Мотодвижение тогда только набирало обороты и было популярно в хулиганствующей среде, но не у обычных граждан. Инциденты с участием мотоциклистов традиционно рассматривалась не в пользу двухколесных героев асфальта… Но нас еще ждали впереди и несколько байк-шоу, и клубы, и разборки, в общем– годы, полные счастливых и безрадостных моментов жизни… Могли ли мы тогда представить, что так все сложится и мотодвижение будет на пике моды? Навряд ли. Но массовая мода на субкультурность уже появилась в конце 87 года года. С развитием рок-эстрады.

Вообще, 88 й и 89 й были такими богатыми на концерты и события, что мы едва успевали продохнуть. Мой ежедневник разваливался от количества туе, на которые надо было успеть. Начались поездки в рамках гастролей, в роли костюмера «Металл аккорда» – с географией от Средней Азии до Дальнего Востока. Алма-Ата– Ташкент– Самарканд, с чешской металлической группой «Цитрон» и разной попсой. Тут, конечно, тоже угар и работа слились в один большой ком, достойный отдельной саги, потому что наше появление в достаточно диком тогда еще Узбекистане с его средневековым укладом не вписывалось ни в какие местные рамки и вызывало всеобщий интерес на каждом шагу, граничащий с вызовом. Даже наличие в программе более «человечной» попсы не спасало нашего положения, и укуренные местные жители часто воспринимали нас как собственный галлюциноз… Я так понимаю, что тематические гастроли металлических групп пробить было все еще сложно, поэтому организаторам приходилось тесно сотрудничать с приемлемыми вкусу обывателя попсовыми группами, которые играли еще более чудовищное, чем перестроечный стебовый металл.

Так музыкантам и мне пришлось познакомиться с началом творчества Пенкина, Крылова, Маликова, группы «Мираж» и многих других. А в концертных программах принимали участие танцевальные коллективы брейкеров и культуристы с показательными выступлениями. Турчинский как раз часто с нами пересекался. И в этих солянках смешивались все стили – от эстрадной электронщины и рокабильщиков до каких-то полупанков и металлистов… К ним еще прибавлялись какие-то поэты, и вся эта околомузыкальная туса куролесила по Союзу. Понеслась какая-то концертная вакханалия с всеобщей эйфорией от прочувствованной свободы.

Так же я познакомилась и с Лазутчиком – смешным и странным персонажем, мечтающем о сольной карьере, но, по-моему, любившим богемную жизнь больше работы. Что не умаляет его талантов и одаренности. К тому же он в процессе общения несколько расширил и мой кругозор. Этот потомок лейтенанта Шмидта обладал недюжинной коммуникабельностью, проникая на тусы любого ранга, и чувствовал себя там как рыба в воде. Будь то в Олимпийском, посреди советской попсы, или на полулегальном концерте «Чуда-Юда», в угаре на «Коррозии» или отплясывая твист с набриолиненными поклонниками групп «Браво» и «Квартала». Причем, насколько я понимаю, он и сейчас пребывает на этой же волне, поскольку недавно звонил мне по поводу одежды для какого-то клипа; кажется, я именно его видела в какой-то рекламе по телику. Можно сказать, что все эти Остапы Бендеры закономерно нашли свой причал в голубом ящике и в коридорах Останкино.

Лазутчик же, кажется, познакомил меня с тусой куртуазных маньеристов – неформальными поэтами, в числе которых был и Вадик Степанцов, которого я потом часто встречала на концертах Горбушки, а в последующие годы– на «Тишке» и на байк-шоу в составе «Бахыт Компота».

А тогда, в конце 88-го года, мы с Лазутчиком повеселились от души на съемках для какого-то немецкого журнала, где московские тусовщики во главе с Гариком, за которым закрепились позывные Асса, поведали зарубежным СМИ о достаточно нелегком положении субкультурного люда. Впрочем, западники все равно не верили, пребывая в ложной эйфории по поводу гласности. Тем более, что Хирург с компанией, Егор Зайцев, Че и Орлис уже произвели на них самое положительное впечатление…

Правда, я так и не дождалась от «крутых» фотографов снимков группы «Примадонна», вокалистке которой я тогда шила чумовой прикид из красного Винила, с проклепанными до локтя наручами, но это уже было не важно, поскольку группа в девяностом свалила в Англию на гастроли, и осталась там насовсем.

При этом стоит отметить, что многие музыкальные идолы металлистов уже вовсю отмечались на просторах СССР. Концерты сыпались как из рога изобилия, и мы носились как чокнутые, совмещая это с работой и гастролями. И многочисленными днями рождениями. Свой бездник я отметила с друзьями на концерте Ингви Мальмстина – там же, в «Луже», а семнадцатого февраля мы оторвались с Лазутчиком уже на безднике у Пенкина, в кафе «Старт»: Лазутчик пытался петь русские «Валенки», а остальной цвет попсовой тусни падал лицами в салаты натуральным образом. Все было переплетено, но при этом радостно и бодро. Даже милиция, которая совершала постоянный отъем шипованных браслетов и клепанных ремней, воспринималась привычно, обычно и естественно. По этому поводу мы особо не переживали; главное, чтоб не завели какое-нибудь дурацкое дело, как на хиппарей. В этом случае обламывались бы начавшиеся заграничные гастроли.

«Э.С.Т.» тогда уже приперлись из гастролей по Германии в восторге, и вокруг таких возможностей витал приятный аромат слухов… А мы уже в апреле сидели на чемоданах: в Венгрию, с «Тяжелым днем», «Шахом», «Альянсом» и Рублевым, которых эклектично дополняли Минаев, Маликов, Крылов, Пенкин и Турчинский. Попали мы туда с подачи Саши Иванова, который нас запулил по своим комсомольским связям. Ну, конечно, я вернулась оттуда с майками любимых групп Iron Maiden и Slayer, хотя до посещения мной их концерта оставалось еще долгих девять лет… Апрельский Будапешт порадовал архитектурой, дворцом, из которого нам с Пенкиным не хотелось уходить, и рок-магазами, которых у нас тогда еще не было… После Венгрии я начала сотрудничать с «Тяжелым днем» и работала там несколько лет, параллельно с другими музыкальными проектами, постоянно общаясь с «Коррозией». Мы с Миледи продолжали работать в ателье, ходить на концерты и на Тишинку, выискивая там всякие декоративную отделку на наши сумасшедшие прикиды, делать аппликации и клепать куртки, наблюдая в обеденный перерыв хиппи и панков в «Желтке» и «Туристе» по соседству…

К этому прибавилось мое сотрудничество с Мосфильмом в амплуа консультанта по неформалам у разных помрежей. В обязанности входило отвозить очередному из них демозаписи групп «Э.С.Т.» или «Ва-Банкъ»; помню, как ругалась с режиссером фильма «Авария– дочь мента» по поводу шмоток для главной героини, опротестовав куртку из дерматина, которую, судя по фильму, они все-таки на нее напялили. А мы ей такую классную кожаную куртку привезли с Миледи…

М. Б. Нет. Они ей стандартный «перфекто» какой-то справили. Мне об этом рассуждать легко, поскольку соучаствовал в судьбе фильма с другого конца. Мы тогда на первом «Сырке» с девушкой по имени Ира пересеклись, причем на сцене и в первых рядах творилось какое-то уныние. А мы сидели в глубине полупустого зала с половиной ящика «Салюта», который внаглую и пронесли в зал, огрызнувшись на входе, что это дань рок-н-ролльным богам… Ира как-то сама бесстрашно к нам подсела и посетовала на фактуру посетителей концерта, на что ей было заявлено, что все горести позади-главное, это беспрекословное подчинение. И как-то через этот контакт набежала куча знакомых, и все были оповещены. Это несколько подкорректировало съемки, хотя, как обычно бывает, нашу сцену, открывавшую начало фильма, оттуда попросту вырезали. Но с другой стороны, там и без меня клоунов хватало, зато я вроде до сих пор фигурирую на постере фильма, куда аляпово впендюрили главную героиню в пресловутой куртке.

Как ни странно, но фильм случился трогательный, и меня периодически веселят рецензии от знатоков, что, мол, все люди в фильме постановочные, и такого в реальности не было. Они даже не представляют, насколько ужаснее все было, как оно было на самом деле. И что реальные участники событий настаивали, чтоб все выглядело еще брутальней, как собственно и было…

И. Г. Ну да, я помню в сцене с Хирургом помреж захотела глэма и зачем-то Славяну пыталась пририсовать две черточки под глазами, типо глэм-рок и Никки Сикс.

М. Б. А я это видел, потому что участвовал в их призыве и ржал неподалеку. Он сначала тормознул, не понимая, а потом тут же это палево стер. Украсительница быстро ретировалась под свирепым взглядом. Но все равно заработал на какое-то время ироничные позывные «Минус»…

И. Г. Да. Много кто участвовал и в съемках, и потом. Я, видимо, приглашала тех же самых людей, что и ты… Этот год так же пестрел событиями. Помимо серии концертов «Коррозии», после чего Паук загремел в больницу а Ящер в милицию, мы чуть не пропустили Pink Floyd, потому что Черта заглючило, что он потерял наши билеты. Потом была одна из первых выставок «Музыка-89», где фирмачи натащили гору всяких крутых инструментов, и наши музыканты ходили туда пускать слюни на всякие примочки, а остальные – фотаться с картонным Джоном Бон Джови и смотреть новые видеоролики. При мне один офигевший персонаж так пялился на клип Guns N'Roses, что попросту упал на стойки с гитарами…

Рома Костыль опять работал в «Коррозии», и они бомбили Сокольники вместе с «Шахом», «Мафией» и «Кронером». По телику показывали Якушина и Саню Скляра, а в «Зеленке» готовились к грандиозному концерту в «Луже». И он наконец-то наступил.

Двенадцатого и тринадцатого августа вся туса была на этом событии года и, наверное, всего десятилетия. Мы воочию лицезрели Великого Короля Ужаса, угарных глэмеров Motley Crew, Skid Row, педантично техничных Scorpions и не картонного, как на выставке, Джона Бон Джови. Под которого, уже изрядно набравшись, в темноте, оставшаяся на ногах тусовка отплясывала в свете прожекторов… А на следующий день, как ни в чем не бывало, некоторые умудрились еще доползти на кинопробы студии Горького… Как раз тогда Зойка, бывший костюмер «Металл Аккорда», свалила замуж за каратиста и выпала из тусовки: к нашему сожалению и на счастье гопников, поскольку им от нее периодически доставалось. Она, будучи тренером по у-шу, всегда была готова ответить на выпады в свой адрес местных любителей чесать языки и кулаки. В октябре на «Мосфильме» презентовали «Аварию», где засветились и «Чудо-Юдо», и «Коррозия», которая параллельно забомбила Ровно и Воронеж, дав до конца года еще тринадцать концертов и в Москве. За что «Российской музыкальной газетой» была названа «убийственной». Хотя, может быть, и за сентябрьский беспередел в «Луже», отмеченный массовыми побоищами и винтиловом кучи народа после их выступления на Дне города.

Конец десятилетия при этом заканчивался достаточно мирно на концерте Black Sabbath, с продолжениями концертных банкетов в функционирующем Hard rock cafe Парка Горького, где тоже образовалась своеобразная смешанная тусовка. Отметились так, что новый 1990 год захотелось встретить дома, с близкими друзьями, отдохнув от всей этой суеты, под елкой… замазывая корки от свеженабитых цветных татуировок. Цвета у московских татушников тогда только появились, и мы с Ромой и Боровом были счастливыми обладателями данного фетиша. Но до первых тату-конвенций и татушных конкурсов на байк-шоу оставалось еще несколько лет ожидания, за которое российские мастера расплачивались своим телом: в прямом смысле этого слова, пробуя все новшества на себе и друзьях. Мы опять каким-то образом успевали и работать, и отдыхать. Но это счастье длилось недолго, я все больше общалась с музыкантами и раскатывала с ними по гастролям. Миледи было тяжело одной. К тому же, в стране под маркой приватизации начался открытый бандитский передел всего. Как раз тогда мы, устроив в наше ателье знакомого металлиста, благополучно и официально свалили, не дожидаясь глобальных перемен. А последствия этих перемен оказались совсем не радостные: нашего директора нашли мертвым в лесу, а парня, харьковского металлиста, которого мы привезли с юга, новые «хозяева жизни» успели посадить на иглу. И он от такой хорошей жизни через несколько лет свалил на тот свет.

Такими для многих начинались девяностые. А для нас открывались новые двери, двери Театра. Вернее– полного цирка… Один из плеяды открывшихся экспериментальных театров, Театр на Трифоновской, – это было нечто, начиная от коммерческого директора с варежками на резинках, и заканчивая посещением нашей мастерской полтергейста. В результате чего я нашла у себя на столе листок бумаги с рисунком, на котором был изображен человек в костюме, но без головы, на фоне системы координат. Прямо какой-то мистический триллер, к счастью, не многосерийный. Но в этой серии худрук театра тут же заказал себе фрак, а после этого таинственным образом умер. Помимо потустороннего хватало и смешного; вся работа проходила под лозунгом: «Вы шейте, а нитки мы вам потом купим!» Старались, конечно, изо всех сил, придумывали из воздуха костюмы, пришивая разобранный металлофон на костюм царя в спектакле «Медея». Но за капроном для спецформы фотографам Арбата ехать все же пришлось. Зато этих фотографов в наших фартуках всех цветов радуги и с кучей карманов по всему Арбату было видно издалека. И все это сопровождалось постоянным пошивом одежды. Для музыкантов и тусовщиков, между гастролями и концертами, в любое время суток.

Мы с Миледи проучаствовали в одном из первых фестивалей альтернативной моды в Риге, познакомившись тогда с Бартеневым и с совсем молодыми тогда еще Цигаль и Шаровым, разгуливающими в качестве объектов по берегу в Юрмале. И многими другими, с кем мы впоследствии еще долгое время пересекались на «Тишке» и перфомансах у Петлюры, у Бори, в «Третьем пути», на выставках на Крымском, рэйвах в «Птюче» и т. п. За это время я успела открыть свое ателье, несмотря на ужасы становления малого бизнеса и кризисы в экономике.

А впереди нас еще ожидало десятилетие бесконечных приключений на фоне общего беспредела в стране, бандитских разборок в ходе становления шоу-бизнеса в России, гибели друзей и знакомых, лавины наркоты, хлынувшей на наши головы и души вместе со свободой слова и самовыражения, расцвет панк и гранж-движухи, тотального рэйва с модными показами на опен-эйрах. Нас еще ждали первые байк-шоу и расцвет клубной жизни, встречи с любимыми группами и личные знакомства с монстрами рока, новые музыкальные течения и неожиданные сюрпризы, странные совпадения и незабываемые путешествия, новые движения субкультур и необъятный поток музыкальной инфы, фильмов, концертов и тусовок, о которых, быть может я, когда-нибудь напишу воспоминания, используя уже современные средства коммуникаций. А, может быть и по старинке– в старой доброй книжке с картинками…

Леха Кот

Фото 4. Новокузнецкая, 1988 год. Из архива Димы Саббата

Л. К. Не знаю, кому это может быть интересно, что творилось в головах советских подростков, но мое личное восприятие формировалось неоднозначно. Обычное представление о качественном времяпровождении в Солнцево, да и вообще во всех крупных урбанистических центрах, было таким: улица, магнитофон у подъезда, картишки, конечно же, со старшими ребятами. Ну и меломанские пристрастия были по возможности модными. Почему по возможности? Солнцево в семидесятых было отдаленным загородным районом, и только отдельная часть молодого населения училась в различных заведениях, типа ПТУ. А остальным было не так-то просто сесть и поехать в Москву, потому как ходило до Солнцево лишь несколько автобусных маршрутов. Поэтому вся субкультура формировалась отдельным очагом, где все друг друга знали и я всех знал, потому как со школьных лет начал проявлять активность всевозможную. При этом даже в Солнцево фигурировали нестандартные персонажи, одним из которых был волосатый человек с позывными Индеец.

М. Б. Иппи.

Л. К. Иппи или хиппи, история того не ведает, но для меня он был типичным представителем хипповской системы, опутавшей к тому времени все крупные урбанистические центры СССР. Опять же, в школе я стал узнавать именно о движениях, связанных с рок-культурой.

Были какие-то фотографии, переснятые с западных журналов, стандартно популярного набора: The Beatles, Smokie, Deep Purple. Потом появилась пластинка Pink Floyd, которая всеми подростками считалась фашисткой, потому как припев, несшийся из «Электроник 320-х», со всеми тресками и шумами, сопровождавшими записи того периода, реинтерпретировался подростками не иначе как «Хайль Гитлер»… Из тех же часто переносимых по улицам магнитофонов разливалась по совковым солнцевским реалиям Kraftwerk, про роботов, и «Стена», записываемые на кассеты типа МК-60.

Я, конечно же, пытался запоминать хотя бы названия групп, и представления о многочисленных музыкальных направлениях уже начинали формироваться отчетливо. Самая тяжелая вещь, доступная на кассетных носителях в Солнцево того периода, была все же We are the robots. Позже более старшие товарищи стали ездить за якобы нужными профтехническими знаниями в Москву, и информация музыкального характера расширилась. Мне же, в силу активности и информированности, было интереснее с более старшим поколением; ну, и желание уже появлялось приобщиться к чему-то большему, настоящему, к какой-то идее. Никто тогда не знал про заграницу ничего, кроме как из телевизионных новостей и всяческого кино; они пытались выявить какие-то абстрактные пороки буржуазного общества, противопоставляя этим порокам героический дебилизм советских разведчиков и работников быта. Всячески это высмеивалось, но информация из журнальчиков вносила в этот поток диссонанс. При этом как и всем детям хотелось пожевать жвачки, которую периодически удавалось жевать…

Вот к чему я, а… Приехал тогда из Америки подросток стильного вида и с длинными волосами. Жил он четыре года в Вашингтоне, и приехал настоящим, по солнцевским меркам, иностранцем. Конечно же, вместе с ним на родину прибыла всяческая литература, музыка и аппаратура, доступ к которой был ограничен узким кругом знакомых. Я же слышал об этом человеке достаточно долго, пока не пересекся с ним в виде наезда: мол, раз ты американец, то давай неси. И предъявил список желаемого. А в советской действительности не было ничего привлекательного, поэтому список был велик и обширен. В итоге все эти запредельно дефицитные товары приравнивались к неким археологическим артефактам. То есть ты предполагаешь, что и где могло быть и, используя некую методу, копаешь и в итоге получаешь. Занятие это было интересное и увлекательное, и метода поисковая формировалась быстро.

При этом семья у нас была не рабочая, и ущербность ощущалась несколько в другой, нежели у тружеников города и села, области. Нужна была информация и все, что ей сопутствовало, а не деликатесы, которые, кстати, можно было купить в столах заказов московских ресторанов. В «Праге», например, можно было спокойно купить сто грамм икры за пять рублей, так же как и в специализированных наборах, которые выдавали ветеранам и ответственным работникам. Был я тогда еще недорослем, и вся система общественного нагибалова была мне непонятна. Когда позже папа, царствие ему небесное, ходил к директору продуктового магазина и набирал у него каких-то дефицитных продуктов, система блата раскрылась мне во всей красе. Но это было позже. А тогда я жил на всю подростковую катушку, и единственной информационной отдушиной был некий ди-джей Вован, который, в свою очередь, был знаком с культовой фигурой местного значения с позывными Волос. Вел этот Вован дискотеки в трудовых лагерях, куда ссылали беспечных подростков, чтобы они не создавали сложности родителям. Чем занимался Волос, я не знал, но он был связан с музыкальным миром и обладал аппаратурой, а Вован Александров с ним контачил и постоянно переписывал модную музыку. То есть был уже филофонистом. У него на дискотеке в трудовом лагере я услышал впервые песню AC/DC Go Down, которая произвела на меня неизгладимое впечатление. Можно сказать, я сразу понял, что мне нужно. Тогда в модно-молодежных коллективах числились представители итальянской эстрады а-ля Пупо, Челентано и прочие, но все это меня не устраивало. А эта песня меня вставила и подкосила. Я понял, что это было идеальным шумовым сопровождениям к моим полуартистическим выходкам.

В Солнцево была реальная шпана, сидевшая на блатняке, которая по своему вдохновляла на подвиги, но желания увязнуть в этих хулиганских выходках не было никакого. Поэтому были некие поведенческие перекосы в клоунаду, которая перла во все стороны, но «берега», к которому хотелось прибиться, не хватало. Позже я интересовался источником информации, но он был от меня скрыт. И тогда моя исследовательская деятельность переключилась на «американца», у которого я пытался выуживать всякие кассеты Kiss и AC/DC. В Солнцево же никакого фанатства я лично не обнаружил, про хеви-метал никто ничего не знал, а «американец» подгонял мне Plasmatics и Van Halen.

М. Б.Удивительный набор для начала восьмидесятых.

Л. К. Все это меня вставляло, и я хватался за новую информацию, отдавая себе отчет в том, что люди, поглощающие классическую музыку, нуждались в гармонии, а мне тогда нужен был только четкий ритм и драйв. Подростком я был чрезмерно подвижным и диким, и в оправдание своей дикости искал себе подобных. Поэтому каждый новый добытый культурологический артефакт вселял надежду, что таких людей должно быть много; возможно, они живут, разбросанные по всей планете, и мне непременно надо их обнаружить. А там, где я произрастал, не было каких-то явных конфликтов, негров мы не видели, антисемитизм тоже как-то не фигурировал. Все это было в Москве, где-то за прилавками магазинов и в дипломатических вузах. Хотя нет, самым ближайшим к Солнцеву негром оказался африканский представитель, который покупал нам всякую всячину в «Березке», что находилась в Центральном Доме Туриста. Мы тогда любили набирать всякой мелочи по домашним коллекциям и ездили туда. Вот, и дяденька чернокожий покупал нам сигареты, потому как курить-то особо никто не курил, но пачки иностранные коллекционировали многие.

М. Б.Такой подростковый фетишизм, который выражался в коллекционировании пивных банок, экзотических бутылок и сигаретных пачек.

Л. К. Да, при этом вина было много, а сигарет мало. Но никто особо не курил, и я окучивал бывшего американского товарища, став уже закоренелым фанатом «ДиСи». У него тогда были почти все альбомы и даже винил, но страсть к винилу была к тому времени отбита чрезмерным прослушиванием всяческих сказок и произведений Дербенева…

Позже у меня появился кассетный магнитофон, и я перешел исключительно на кассетные записи. Тогда я, прослушав Plasmatics, как-то не врубился из-за того, что уже отделял американскую музыку от более ритмичной и строгой британской. AC/DC я относил к британской музыке, которой очень не хватало на ход ноги. Начались какие-то замуты, обмены, у меня появился журнал Circles, в котором была обширная публикация про фестиваль рок-музыки, со всеми новыми на тот период именами. Там были вся новая волна хеви-металла в своем самом шикарном виде, но моих кумиров как-то не наблюдалось, поэтому журнал ушел по знакомым. Мне уже нужна была серьезная британская музыка…

И выглядел я уже тогда необычно для солнцевских реалий: наделал всяческих значков из газет и журнальных вырезок. Была у меня майка AC/DC – в общем, качественно выделялся на фоне одноклассников. Тогда же проявилась страсть к неографитизму. И я, как честный урел, метил иностранными надписями стены и заборы. Давал отчаянного хулигана, мог язвить, хамить, и делал это демонстративно. А окружение гасило свое недовольство на турниках и в футбольных коробках, а потом стали побухивать и кадрить девушек. Причем безысходность была налицо, и никто не планировал с детства стать Гагариным. Поэтому противостояние суровой советской действительности было для меня наиболее предпочтительным. Что любопытно, советские граждане всегда были готовы терпеть хулиганов, которые били стекла в школах, но всю мощь нетерпимости с готовностью обрушивали на головы инакомыслящих. Штамп антисоветизма вешалось на все и без разбору.

В 83-84-х годах произошло резкое взросление. Тогда же в Солнцево открылась студия звукозаписи, где были оперативно добраны Judas Priest, Ozzy Osbourne и Iron Maiden. Владельцем студии был толстый грузин, который ездил на немыслимой по тем временам «Волге» и все время менял белокурых спутниц. Появились утюги, собиравшиеся в «Молоке», и первые меломаны. Жизнь оживилась и продвинутость определялась познаниями в музыкальной области. Тогда же всплыл некогда ушедший от меня журнал, который стал предметом активного дербана. Разбиралось все и продавалось постранично за немыслимые для подростков деньги. Как-то стали мы уже перемещаться в Москву и тогда узнали, что в районе станции проживает некто Виктор, который ходил в напульсниках, майке Accept и военных камуфляжных штанах. То есть он был настоящим металлистом, у которого были пластинки, и он занимался этим делом профессионально.

Тогда же на фоне безоблачного советского неба велась вся эта коммуникативная возня с вещами, музыкой и новыми людьми, и тема рок-музыки объединяла разнородные элементы от хиппи до гопоты. Парадоксально, но не было даже мысли о каких-то наркотиках, а алкоголь если и присутствовал, то не выше градуса портвейна. Водка тогда считалась исключительно взрослым напитком. «Яблочко» и иные «плодово выгодные» дешевые напитки скрашивали культурологические поиски.

Я тогда начал процесс возврата своего журнала и узнал, что из него уже уходит плакат за двадцать пять рублей. Это были нереальные деньги в руках подростка, на которые можно было купить несколько ящиков пива, а быть может, посидеть в крупной компании с шашлыками или приобрести модное венгерское пальто.

М. Б.Тогда же была сленговая классификация советского нала. «Рябчик», «рваный» – рубль, «трифан» или «треха» – три рубля, «пятерик», «петрофан» – пять рублей, «угол», «четверной» – двадцать пять рублей. Полтинники зеленого цвета как-то были не в ходу, а сотня именовалась «катей», и наличие такой купюры подразумевало, что владелец ее – крупный бизнесмен.

Л. К. Да, но подростковый бизнес был гораздо мельче, и о каких-то гигантских суммах не мечтали. Просто бюджет на развлечения и передвижение. Кстати, это было взаимосвязано накрепко, поскольку маршруты пролегали по достаточно злачным местам, и там, где подросткам быть воспрещалось. И вот тут как раз о пиве. Именно в этот период начали постепенно исчезать развозимые по городу желтые баки с надписью «Пиво» и пошла волна массовой бутилизации этого напитка. С чем это связано, трудно предположить, но вполне возможно, что произошло разделение на пиво для отдыхающих и пиво для тех, кому уже все равно… Для них вместо развозных бочек вырастали районные ларьки, к которым приростали грибницы очередей переминающихся мужчин, ожидавших исчезновения апокалиптической таблички «Пива нет, а квас заказан».

М. Б. Не меньшей проблемой было ныне исчезающее слово «тара», поскольку приобщится к подобному виду времяпровождения желало большее количество, чем имелось кружек. Что породило традицию выноса пива в банках, бидонах, ведрах и полиэтиленовых пакетах.

Л. К. Вне всякого сомнения. Это практически взрослое развлечение требовало сноровки и смекалки. И даже странно сейчас вспоминать, почему к этим ларькам выстраивались длинные очереди, несмотря на то, что это было уже не пиво, а какое-то разбавленное водой и димедролом пойло. Смешно-то оно может быть и смешно, но эта участь накрыла в 80-е приличные заведения в виде стоячих пивняков и более респектабельных пивных залов, как например, «Саяны» на Щелковской, «Жигули» на Новом Арбате или почти иностранная «Плзень» возле Парка Горького. В которых тоже были очереди, что создавало некую традицию алкогольного общения. Поскольку внутри таких заведений, особенно «стояков», бурлила особая жизнь, наполненная массой колоритнейших персонажей, распространяющих вокруг себя целую ауру гула, состоящего из смешнейших жизненных историй и последних новостей.

М. Б. Бесспорно, я как малявка еще более нежного возраста, отметил и эту особенность и подобную традицию в московских банях, которые тоже имели свою иерархию статуса и посетителей. Двадцатикопеечные билеты в Селезневские бани у меня до сих пор где-то валяются; поскольку я, оставаясь по несколько дней в городе, заскакивал туда частенько, игнорируя пафосные Сандуны, в которых парилась советская интеллегенция. А в этих и в Краснопресненских, по вторникам и четвергам собирался странный люд, по типу тех, кто околачивался в упомянутых стояках. Фактурные, с обоймой шуток и историй, которые неизменно сопровождали проложение новых подростковых маршрутов в городском центре. Где маркером были все уличные заведения, в которых тусовались и меломаны. У меня просто своя тяга к урбанистической археологии была, больше связанная с архитектурой, букинистикой и городскими помойками, которые в период расселения были попросту переполнены антикварными и странными вещами, которые бросали при переездах… Причем не только у меня; наш общий друг Сережа Патрик любил при случае рассказать о том, как он делал подарки знакомым девушкам, попросту выцепляя их из дворовых помоек, чуть ли не в этом же дворе…

Л. К. Да… Тех помоек уже нет, а насчет маршрутов и объектов трудно не согласиться. В шашлычных и пельменных, зачастую под вечер, когда напитки укреплялись, появлялись баянисты. И брутальный хор исполнял какой-нибудь «Черный ворон». У рокеров на «Кузне» был культовый пивняк «Кабан», что означало банку наоборот, если ее много раз повторить, а у металлистов, естественно, «Ладья», она же «Яма» из-за цокольного входа.

М. Б.Туда меня, кстати, бывало, и не пускали, по причине недорослости. Попросту тетеньки-уборщицы гоняли. Поэтому был разработан целый пивной «круг почета», хотя тема алкоголя не очень-то привлекала. Просто стиль такой, но сам маршрут часто начинался на Трубной площади, далее по бульварному кольцу до пивной на Остоженке. Потом уже по Садовому кольцу, через «стояк» на Белорусской, маршрут логически продолжался в «автопоилке» на Тверской-Ямской, и если время позволяло, то совершался залет в пивную на Сретенке. А далее на «Пушку», и быть может дальше, на «Кузню». Алкоголь мало значил, просто везде цеплялось по кружке в процессе погружения в ситуацию, и не особо мешал на ход ноги. Хотя позднее многие неформалы, вливались в ряды «ковбоев трехступенек», как их некоторые называли…

Л. К. Ты про три ступеньки, традиционно ведущие в винные магазины?

М. Б.Ага, и про знатоков подобных мест, не вливавшихся в «алкогольную мафию», состоящую из приемщиков тары и брутальных мужичков, способных все достать без очереди и через задний ход. Апогеем штурма одного винного, я припоминаю, было попросту натуральное закидывание человека поверх очереди; он доползал к окошку решетки (!), которой отгораживались продавцы от некоторых покупателей. И как только момент соединения руке вожделенным происходил, такой человек становился неприкосновенным. Его можно было журить, но не толкать, чтоб не разбить свещенно-добытое.

Л. К. Да, это отдельный этаж смешных и порой душевных взаимоотношений активно спивающегося населения и тунеядцев. Но нас, детишек, это все не занимало, поскольку меломания, поиск единомышленников и оформление своего образа, вытесняли массу негатива из мира взрослых. Уже нужны были бюджеты и предприимчивость, но сам по себе подростковый бизнес был мелким, те же журналы уходили по частям. Плакат– двадцать пять рублей, разворот или листок– десять рублей, и мелочевка по пять рублей. Причем, страницы могли быть удачными и не очень, в зависимости от представленных персон и качества фотографий. И вот тогда я познакомился на свадьбе с Виктором, и в первый раз держал в руках первый грамотный браслет с клепками-пирамидками, который тоже стоил около сорока рублей. Но мы как то отвлеклись…

Я уже учился в техникуме, где познакомился с подобным себе персонажем, Димой. Как-то сидели на уроке; все пишут формулы магические, а через одну парту сидит человек и выписывает на парте Kiss в то время, когда я на своей парте выписываю AC/DC. Тут же мы коммутируемся по интересом и знакомимся со старшекурсником Андреем Калиничевым с позывными «Спенсер». А он уже тусовался со всеми вылезшими московскими металлистическими группами и принес их фотографии. Впечатление от этих эффектных фотографий было серьезное, потому как помимо музыкантов на фотографиях были образцово показательные тусовщики из ореховской конфорки. Рус, Эдик Саксон, Клаус, Ильяс, Миша Войцех. То есть это было круто и так совпало, что именно в это время я переезжаю в Москву.